Чем дальше, тем ближе

      Даня просыпается в одиннадцатом часу дня и тут же думает, что лучше бы он сдох.               Поднять голову с подушки кажется задачей невыполнимой, и Поперечный беспомощно оглядывается по сторонам, соображая, что можно сделать, чтобы облегчить свои страдания и при этом остаться лежать. На столике у дивана он с трудом разглядывает стакан и тянется за ним, молясь всем богам, чтобы не проблеваться. В стакане какая-то кислая минералка, и Данила пьет ее мелкими глотками, как ни странно, ощущая себя на порядок лучше. Он откидывается обратно на подушку и пытается заставить извилины шевелиться. Из очевидного получается понять следующее: Даня вчера бухал, после этого каким-то чудом оказался у себя дома, а теперь он лежит на сраном жестком диване в гостиной в своей выходной одежде. Не самый дерьмовый расклад. Но в остальном в башке чернота.       Поперечный чувствует себя настолько дерьмово, что хочется позвать маму. Как в детстве, когда болеешь, а она суетится вокруг тебя, прикладывая ко лбу мокрое полотенце и поднося тебе горячий чай с малиной. Но мамы рядом нет, и Даня вовсе не болеет, а просто тупой, и не знает, как решать свои проблемы и при этом не лезть в бутылку.        Спустя полчаса Данила все-таки поднимается с дивана и бредет в свою комнату, чтобы скинуть жаркие шмотки. Они жутко грязные и странно пахнут то ли разлитым шампанским, то ли какой-то сажей. Не желая даже думать, каким образом на его одежду попал сей изысканный букет, Даня берет из шкафа домашние треники с футболкой и ковыляет в ванную. Каждый любитель выпить знает: какой бы жесткой ни была пьянка накануне, прохладный душ с утра уже решает половину всех проблем.        Стоя перед зеркалом мокрый и глядя на свое отражение, Данила ощущает себя поломанным компом. В корпусе одна плата, да и та полудохлая, а оперативы хватает ровно настолько, чтобы вовремя понять, что тебе пора бежать в сортир.        Даня отупевает до такой степени, что его чуть кондрашка не хватает, когда он выходит из ванной и видит фигуру, сидящую за столом на кухне.        «Блять, Навальный…» — проносится у Дани в голове, после чего он сразу приценивает, может ну его нахрен и вообще сегодня ничего не жрать. Всяко лучше, чем сидеть и краснеть перед политиком, делая вид, что то, что вчера произошло, для него в порядке вещей.        Но здравый рассудок все же побеждает, если какую-то часть тела Данилы сейчас вообще можно назвать здравой, и он заходит на кухню, всеми фибрами души желая превратиться в тень.        — Доброе утро, — бурчит он и тут же отворачивается к шкафчику, чтобы достать чай.        — Доброе утро, Данила, — голос у Навального до противного бодрый. — Как самочувствие?        Вот же сука. Последние крохи надежды на то, что Алексей вчера спал и ни коим образом не участвовал в возвращении Дани домой, разбились в пух и прах.        — А сами как думаете? — беззлобно отвечает Поперечный, наливая в кружку кипяток.        — Думаю, что сносно. По крайней мере, выглядишь ты намного лучше, чем вчера.        — Так, давайте сразу, — желание пить чай у Поперечного в мгновение пропадает. — За все, что я вчера делал и говорил, я очень сильно извиняюсь. И я не хочу, чтобы вы думали, что я алкаш и всякое такое.        Навальный смеется глазами и отхлебывает кофе.        — Конечно я не думаю, что ты алкаш, Дань, — эти слова звучат настолько непривычно фамильярно, что Данила настораживается. — Думаешь, я сам в молодости не выпивал и друзья не приносили меня пьяного в квартиру?        — Да вы и сейчас вроде бы не старый, — бурчит Поперечный.        Алексей смеется уже неприкрыто.        — Спасибо.        Даня все-таки заканчивает делать чай и садится за стол, совершенно не зная, о чем говорить дальше. Он не помнит буквально ничего после того, как зашел к Усачеву в квартиру. Ни с кем пил, ни что пил, ни что после этого было. Еще и Навальный почему-то не читает свои новости, а просто сидит, пьет кофе и смотрит на Данилу. Атмосфера начинает становиться неуютной.        — Ну так что думаешь по поводу вчерашнего разговора? — Алексей как будто читает его мысли.        — Какого разговора? — жалобно мямлит Данила.        — Значит, не помнишь, что вчера было? — зачем-то уточняет Навальный. Как будто это и так не понятно.        — Господи, я просто надеюсь, что не наговорил вам ничего ужасного.        — Ужасного — не наговорил, — загадочно отвечает Алексей. — Но если вкратце, ты согласился ехать домой с вечеринки только при том условии, что мы с тобой откровенно поговорим, и я отвечу на все твои вопросы. Только у меня есть встречное условие. Ты так же честно ответишь и на мои.        «Пиздец».        По вискам будто ударяет медный гонг, и Поперечный на мгновение чувствует себя оглушенным. К нему в голову единым неразборчивым потоком врываются воспоминания вчерашней ночи. Вот он болтает с Кшиштовским, вот ловит в объектив какую-то темноволосую телку, а потом говорит по телефону, отчетливо ощущая встрявшее комом в горле чувство обиды. Такси, поребрик, подъезд, дверной звонок. Вонь дешевого шампанского на толстовке. Голос Алексея, руки Алексея, запах Алексея. Он что, и вправду сказал, что Навальный ему нравится? Не может этого быть. Кажется, Данила только что официально нашел самое точное определение словосочетанию «самый худший день в жизни».        — Мне надо подышать свежим воздухом, — тихо говорит Данила и на дрожащих ногах мчит к балкону, чувствуя подступающую тошноту.       Поперечный цепляется руками за парапет и дышит полной грудью. Сердце колотится как бешеное, а в голове засел страх, что он прямо здесь и сейчас двинет кони, не от похмелья, так от стыда.        — Даня, ты в порядке? — сзади слышится голос Навального, и Даня ловит себя на мысли, что хочет, чтобы он исчез. Или самому исчезнуть, только бы забыть все произошедшее как страшный сон. — Голова не кружится?        — В полном, — отдуваясь, отвечает Данила. — Просто дайте мне пару минут времени.        Алексей понимающе кивает.        — Я буду у себя в комнате. Как будешь готов, заходи.       После чего удаляется, оставляя Данилу в наедине с ощущением абсолютной растерянности. Рассказать кому — ни за что не поверят. Даже зная Данину способность встревать в самые невероятные истории.        Немного приведя себя в чувства, Поперечный нехотя идет в гостевую комнату. Еще вчера она казалась ему раем. Теперь же это место больше походило на эшафот. Он стучит в приоткрытую дверь.        — Можно?        Не дождавшись ответа, заходит. Алексей сидит за столом и что-то печатает на макбуке, но едва видит Данилу, закрывает компьютер и отодвигает в сторону.        — Я сяду? — Даня спрашивает так, как будто это он находится в гостях у Навального, а не наоборот. Но сейчас это более, чем уместно. Поперечного не покидает чувство, что он пришел на суд без адвоката и права последнего слова, и все, что ему сейчас остается делать — смиренно ждать, какой огласят приговор.        — Конечно, — Алексей указывает на кровать, а сам занимает выжидательную позу. — Ну и что же ты хотел у меня спросить?        Таким строгим Даня Навального еще не видел. Его взгляд сейчас не был сравним ни с тем, когда он вел свою знаменитую новостную передачу на ютубе, ни с тем, когда показывал ворованные дачи чиновников. Он был куда хуже. Под этим взглядом хочется трепетать, и Даниле стоит титанических усилий собрать мысли в кучу и начать говорить.        — Хочу знать, что с вами происходит, — уверенно говорит он. — Я же вижу, что что-то не так, бессмысленно это отрицать.        Навальный понимающе кивает, и Данила видит, как на его нижней челюсти играют желваки.        — Вот, — он тянется к ящику стола и достает оттуда толстую кипу бумаг. — Там на английском, но, думаю, с этим у тебя проблем не возникнет.        Даня осторожно берет бумаги из рук Алексея и, вопросительно взглянув на него, мол, «точно можно?», начинает читать.        По печати и вензелям Данила сразу понимает, что у него в руках медицинское заключение. Он листает бумаги, пестрящие данными о многочисленных тестах и анализах, а в голове — шаром покати. От волнения слова никак не желают переводиться и складываться в предложения. На одной из последних страниц Данила читает: «post-traumatic stress disorder» *. Охренеть. Раньше такое он видел только в сериалах, типа, раненый ветеран возвращается из горячей точки, а потом ночами не спит и от флешбеков мучается. А тут не сериал, а реальная жизнь. И Поперечный не знает, что с этим новым знанием делать.        — Может быть, вам стоит обратиться ко врачу? — только и может выдавить он.        — Я наблюдаюсь у одного из лучших врачей, Данила.        — И что теперь с этим делать?        — Жить.        Алексей забирает у Данилы бумажки и убирает их обратно в ящик стола, оставляя Поперечного в полнейшем раздрае.        — Что-нибудь еще?        Данила натуженно думает.        — Нет… нет, это все.        — Хорошо. Тогда я тоже задам вопрос.       Они сталкиваются взглядами, и Данила тут же отводит свой, не выдержав противостояния.        — Зачем ты вчера напился?        Поперечный чувствует, как его прошибает холодный пот. В данную секунду ему абсолютно насрать, что они договорились говорить откровенно. Он знает, что будет врать до последнего, если только… Если только…        — Ну, я иногда напиваюсь, — говорит Даня, и сам себе не верит. — Работа, съемки. Снимаю стресс.        — И часто после снятия стресса ты говоришь людям, что они плохо обращаются с твоими чувствами?        Блядь. Данила зажмуривается и с силой трет лицо.        — Извините, я не это имел в виду…        — Понимаю, — кивает Навальный. — Значит, то, что я тебе нравлюсь, ты тоже не имел в виду.        Вот он и попался. Скажет «нет» — будет наглецом и грубияном. Скажет «да» — сдаст себя с потрохами, и тогда пиши пропало.        — Что мне сказать, чтобы не выглядеть полным идиотом? — Даня пытается сгладить углы, но выходит откровенно фигово.        — Желательно, правду.        Поперечный вдруг понимает, что если произнесет еще хоть слово, то разревется на месте как придурок. А потому только беспомощно пожимает плечами. Хуже, чем школьник, не выучивший уроки.        Навальный прикусывает губу и качает головой, как будто ему что-то стало понятно.         — Ты мне нравишься, Данила, — вдруг говорит он, переплетая пальцы на руках. — Но я не смогу дать тебе то, что тебе нужно. Я боюсь тебя разочаровать.        Дане кажется, что его сердце сейчас вырвется наружу через горло. Вроде бы, вот оно, только протяни руку и возьми, но почему-то становится только в сотню раз хуже. От слов Алексея веет такой безнадегой, что все сразу становится очевидно. Да что лукавить, и до этого было: Данила никогда не сможет быть к Алексею ближе, чем то предписывают правила поведения в этом музее с одним экспонатом. Он не принадлежит ему и никогда не будет принадлежать, даже если сам этого очень захочет.        — Вы разочаруете меня, только если не станете президентом России в двадцать четвертом году, — говорит Данила, глядя куда-то перед собой.        В комнате виснет тишина. Он трет виски и чувствует, как начинают трястись плечи.        — Ну же, ладно тебе, — говорит Алексей, — иди сюда, — и раскрывает свои широкие объятия.        В больших руках Навального Даня чувствует себя щепкой. В них как никогда лучше ощущается абсурдность всего происходящего. Все, что до этого совершал Данила, было лишь чередой фатальных ошибок, каждая из которых вела его к этому моменту. К этим объятиям, которые словно говорили ему: «извини, ты умираешь, парень, но вот тебе флажок за то, что все это время был молодцом и не падал духом». Эдакий утешительный приз, который Даня в гробу видал. «Все или ничего, все или ничего, все или ничего» только и крутится на языке у Поперечного.       — То есть, встречаться вы со мной не будете, — зачем-то уточняет он.        Навальный отпускает Даню от себя, краснеет и бесшумно смеется.        — Зачем мне с тобой встречаться, Дань, если я и так живу у тебя?        И снова ни да, ни нет. Гребаный лабиринт, из которого все выходы — тупиковые. Данила бежит по этому лабиринту, спотыкается, путается, и продолжает совершать ошибки, все больше и больше затягивая собственные силки.               Наиболее неприятной его ошибкой становится решение запрятать мысли об Алексее на самый дальний чердак. Там, где не достать, даже если сильно захочется. В тот же день Данила плотно забивает свой график съемками и приезжает в квартиру только поспать. Хватает его, впрочем, только на три дня. На четвертый Даня возвращается домой к полуночи, и не раздеваясь идет к комнате Алексея.        — Собирайтесь, завтра подъем в половину седьмого. Хочу вас кое-куда свозить.        Алексей сидит на кровати босой, в трениках и домашней футболке, и читает твиттер. Он поднимает глаза от телефона, и взгляд его тут же светлеет, хоть политик и старается этого не показывать.        — Я бы не хотел сейчас появляться на людях.        — Там, куда мы поедем, людей нет. Вы уже месяц не выходили на улицу, поэтому отказ не принимается.        Ну его все к черту. Не думать о Навальном так же глупо, как не дышать.               Они с Алексеем едут смотреть маяк на берегу Финского залива. Холодная декабрьская погода и большая вода — сочетание суровое, но прекрасное. Чтобы справиться с ним, оба кутаются в шарфы и теплую зимнюю одежду. Навальный всю дорогу агитирует Данилу остановиться на заправке и взять кофе, а убеждать он умеет как никто другой на этом свете. Но Даня не сдается, потому что боится палева, к тому же, он уже везет с собой большой термос крепкого чая с лимоном.        Алексея Данила не обманывает: там, куда они приезжают, людей действительно нет, но этот факт едва ли может испортить атмосферу. Скорее, даже наоборот. Водитель Олег доставляет их прямо к тяжелым кованым воротам, и мужчины, поеживаясь, выходят из машины и оглядываются по сторонам. О близости воды можно догадаться по терпкому солоноватому запаху и порывистому ветру. Промозгло. Однако, когда спустя полчаса солнце окончательно поднимается, ветер утихает и становится теплее. Они идут вдоль полуразрушенных стен из кирпича по самой кромке каменистого берега, а лучи пробиваются сквозь толстые лапы сосен. Вокруг тишина, и только редкие крики чаек и мягкий шум воды нарушают ее. Мужчины оказываются на полуострове, посреди которого возвышается красно-белый маяк. Маяк спит, как, кажется, спит все вокруг. Данила думает, что ради такого вида из окна, отдал бы пару кровно заработанных миллионов. Он забирается на огромный валун, раскидывает руки в стороны и кричит, но здесь нет даже эха — чистый восторг.        — Попробуйте, это такой кайф! — кричит Данила Алексею.        Навальный стоит неподалеку и щурится, глядя на него снизу вверх.        — Лучше повернись, я сделаю фото.        Алексей достает телефон и щелкает несколько кадров. Данила строит смешные рожи — защитная реакция на все, что происходит вокруг. Но в душе он счастлив. Даже нет, не так. Даня думает, что это лучшее, что происходило с ним за последнее время. За очень-очень долгое время.        Еще счастливее его делает припрятанная в кармане самокрутка, которую Поперечный тут же предлагает Алексею. Тот, несмотря на жаркие уговоры, отказывается. Ему нельзя — статус, репутация и еще две с половиной тысячи отговорок, которые Данила не слушает. Он не сильно расстраивается и курит в одиночку, моментально возводя свое счастье в степень чистой эйфории.               В эту минуту ему кажется, будто ничто в его жизни не может пойти не так. И наплевать, что у жизни на этот счет уже имеются другие планы.               Они возвращаются в сумерках, оба сонные и уставшие. Данила дремлет на заднем сиденье, убаюканный размеренной дорогой и действием травы. Просыпается он резко, когда машина вдруг останавливается и слышится хлопок закрывшейся двери.        — Что там? — лениво спрашивает он у Алексея и тянется к окну.        — Сиди, — Алексей одергивает его за плечо, не давая нажать на стеклоподъемник.        Поперечный, конечно, не очень в себе, но отчетливо чувствует в голосе Навального беспокойство.        Данила слышит, как Олег с кем-то говорит на дороге.        — Менты, — тихо говорит Алексей и прижимает к губам сжатый кулак.        — Мы что-то нарушили? — допытывается Даня.        Навальный только молча качает головой.        Поперечный видит, насколько у Алексея напряженное лицо, когда дверь с его стороны открывается и в машину заглядывает человек.        — Добрый вечер. Инспектор ГИБДД майор полиции Громов, — слышит Данила и чувствует, как по лбу начинает катиться холодный пот. И с каких пор машины на дорогах останавливают майоры?        — Добрый вечер, — Алексей на глазах превращается в статую с каменным взглядом.        — Вынужден попросить вас выйти из машины.        Данила сухо сглатывает и тянется к ручке двери, но Навальный жестко сжимает его колено рукой.        — А какова причина остановки?        — Оперативно-следственные мероприятия, — мнется Громов, — поступило сообщение, что в машине, совпадающей по описанию с вашей, перевозится оружие.        Дальше Данила уже ничего не слышит, только как кровь шумит в висках. Страшно даже не за себя. Вдруг Алексея прямо сейчас возьмут и увезут в неизвестном направлении? Что будет тогда? Посадят в тюрьму за изготовление особо опасных веществ? Или снова попытаются свести с ним счеты, на этот раз чтобы наверняка? В себя Даня приходит только тогда, когда рука Навального тянет его за ворот куртки из машины.        — Вылезай, — тихо, но строго говорит он.        — Что происходит? — шепчет Данила, пытаясь по взгляду Алексея определить, насколько все хреново.        — Все нормально. Просто вылези из машины, — уговаривает политик. Но в это его «нормально» почему-то не верится.        Данила выходит и с ног до головы оглядывает майора Громова.        — Наденьте, пожалуйста, маски, — говорит он и протягивает им две штуки.        — Я у вас ничего брать не буду, — протестует Алексей и загораживает собой Даню. На помощь им приходит Олег, у которого в бардачке есть, наверное, все что угодно, на все случаи жизни. Данила натягивает маску и понимает, как же чертовски тяжело от волнения становится дышать.        — Откройте, пожалуйста, багажник, — говорит Громов, и у машины как из воздуха появляются двое понятых.        Копошатся они у машины долго, будто до последнего надеятся хоть что-то найти, но оставшись ни с чем, в конце концов отпускают.        Все втроем, они возвращаются в машину и трогаются в путь. Данила с Алексеем сидят молча, забыв даже снять маски, и только дышат полной грудью. У Дани подпрыгивает сердце и вот-вот вырвется наружу. Его охватывает ощущение невообразимой свободы, будто им только что вынесли смертный приговор, а через минуту помиловали. Опьянение накатывает с новой силой, да так, что его становится слишком много для одного маленького человека. Словно чувствуя это, рука Алексея крепко сжимает его колено, и Данила отчетливо ощущает, как его пальцы дрожат. Они смотрят друг на друга не моргая, и этот взгляд делает их ближе, чем все годы жалких Даниных поползновений узнать Алексея получше.        — Интересно, а в маске — такие же ощущения? — говорит Поперечный и неожиданно для самого себя тянется к Навальному и прижимается к нему рот в рот.        Алексей только рвано вздыхает и сдергивает с себя и с Дани медицинскую ткань, увлеченно целуя его в губы. Навальный сжимает пальцами шею Данилы, не желая отпускать, и поцелуй получается почти болезненным, но вместе с тем душераздирающе приятным. Поперечный контролирует себя из рук вон плохо, но отчетливо фиксирует в голове ощущение, что хочется больше, а после — клянется, что никогда в жизни больше не будет ни в кого влюблен.        Отпускают они друг друга так же внезапно, и Даня чувствует такую невероятную ясность ума, какой никогда не ощущал прежде. Все, что бы он ни делал до, и все, что бы ни было после, стоит этого момента до самой последней капли.       Они едут до дома в тишине, и чем ближе они к Даниному дому, тем больше она начинает угнетать.               Заходят в квартиру они оба уже в совсем растерянных чувствах. Поперечный еще ничего не знает, но уже догадывается, что что-то будет. Жуткая истина доходит до него, когда Алексей почти что с порога идет в свою комнату и достает дорожный чемодан.        — Я завтра утром уезжаю, — говорит он. — Не хочу, чтобы из-за меня у тебя были неприятности.        — У меня не будет из-за тебя неприятностей, — Данила и сам не замечает, как переходит с Навальным на «ты». — Я сам начал все это, и я понимаю, к чему все может привести.        — О нет, ты не понимаешь, — ухмыляется Алексей, продолжая почти не глядя укладывать вещи в чемодан.        — Еще как! Думаешь, мне было сладко, когда меня пытались засадить за ОЧВ? Или когда ко мне посреди концерта врывались менты, потому что им сказали, что я экстремист?        Слыша в голосе Дани неприкрытую обиду, Навальный тяжело вздыхает.         — У тебя в квартире хотя бы раз бывали обыски?        — Один раз.        — И будет еще раз, если я не уеду. Это в лучшем случае. А в худшем, на тебя заведут дело, и ты еще очень долго не сможешь выступать и выезжать за границу.        Данила понуро опускает взгляд.        — А что будет, если они тебя поймают и заберут? Посадят лет на десять за собственное отравление, и тогда все пропало…        Алексей печально смеется.        — Мне приятно, что ты беспокоишься обо мне, Данила, — он поднимается с кровати и подходит к Поперечному. — Но я не собираюсь скрываться вечно. Захотят посадить — отобьюсь, не впервой. А не отобьюсь, мое дело есть кому продолжить.        Эти слова звучат совсем уж обреченно. Даниле плохо, отчаянно плохо, и все из-за того, что он не может избавиться от ощущения, что они прощаются навсегда.        — А как же я? — последний аргумент. Как будто какой-то пацан мог заставить Алексея передумать сделать то, что он делал уже не один десяток лет.        — С тобой мы еще не раз увидимся, Даня.        — Леша…        Навальный подходит к Даниле и крепко прижимает его к себе. Но эти объятия не имеют ничего общего с тем, что было раньше. Это уже не дружеский жест и не приободряющие похлопывания по плечу, к которым Поперечный так привык. Это что-то более личное, пропитанное и горечью, и любовью. Алексей прикасается сухими губами к его лбу, прикрытому золотистыми прядями длинной челки, и сжимает только сильнее, а Дане кажется, как будто с него медленно снимают кожу. В этот момент он становится настолько привязанно-уязвимым, что хочется теперь всегда быть только рядом. И Поперечный не знает, что делать с этим чувством, потому что прямо сейчас Алексей собирается уезжать. И кажется, это очень-очень надолго.        Навальный ставит свой дорожный чемодан в прихожей у двери, и они вместе идут в гостиную и под телевизор засыпают на жестком кожаном диване, не раздевшись. Первую ночь Леша не кричит во сне.               Уехать Алексей не успевает. Ровно в половину шестого утра в дверь Данилы раздается звонок. Они просыпаются одновременно и понимают, что происходит, тоже разом.        — Ты кого-то ждешь?        — Не-а.        Алексей на это только хмурится. Голос у него задумчивый и строгий, будто он вовсе не спал — годами выработанная привычка.        Даже не дожидаясь второго звонка, они идут в прихожую. Переглянувшись с Алексеем, Данила на цыпочках подходит к глазку. Молча кивает.        — У тебя есть адвокат? — тихо говорит Навальный.        — Шутишь? Я не буду открывать.        — Даня, у тебя есть адвокат? — сквозь зубы повторяет Алексей.        Данила мычит.        — Звони.        Навальный направляется вперед, но Даня его бесцеремонно оттесняет, и сам открывает дверь. Придает себе максимально уверенное выражение лица, хотя у самого поджилки трясутся. За дверью — пятеро сотрудников с понятыми. А дальше все как в тумане.        В голове перемешивается все: приезд адвоката, громкий голос Навального, говорящий Дане следить за вещами и требовать копии всех документов, и как Алексея садят на стул в коридоре и не дают зайти в комнату, чтобы не мешался, а он все равно встает, а еще — безудержный лай Ракеты. Квартиру даже толком не обыскивают, а забирают пару каких-то вещей для вида. Еще забирают Алексея. Показывают какие-то многочисленные бумажки, мол, постановление такое-то, и уводят, давая только пожать руку на прощание.               Даня находит себя сидящим на том самом стуле в коридоре и обнаруживает, что прошло несколько часов. Он не видит и не слышит ничего вокруг, словно отупел от страха. В квартире впервые за несколько недель пусто, только пес крутится возле ног, не понимая, что с хозяином. Еще пару часов спустя приезжает Кира и забирает чемодан Алексея. Она смотрит на Даню с сочувствием, и они оба не знают, что друг другу сказать. Понимает ли Кира, что сейчас с ним творится? Черта с два. Даже сам Данила пока еще не понимает.        К вечеру все официальные СМИ начинают пестреть заголовками о том, что российский оппозиционер был задержан в Санкт-Петербурге в квартире известного видеоблогера. Данила безразлично читает первые пять и отшвыривает телефон на пол. Что пишут в неофициальных, он не смотрит вовсе. Наверняка там его уже давно сделали агентом Запада, запретили въезд в несколько стран и заказали путь в СИЗО за всевозможные оскорбления чьих-то чувств. Почти в тот же момент телефон Поперечного начинает разрываться от сообщений друзей, которые он тут же удаляет. Не поднимается рука удалить только сообщения от Миши.        «Это пиздец», — кратко пишет ему Данила, и Кшиштовский тут же перезванивает.        — Ты как? — в трубке слышится сочувствующий голос друга.        Даня долго молчит в трубку, отупело глядя в потолок своей комнаты, затем тихо говорит:       — Хуево.        Кшиштовский только вздыхает. Данила никогда не рассказывал ему в подробностях о том, что он думает о Навальном. Что он чувствует, когда думает о нем. Но почему-то сомнений не возникает, что Миша все знает лучше его самого.        Утром звонит Кира, и говорит, что у Алексея через два часа суд. А после выходят новости, что Навального закрывают на пятнадцать суток по какой-то придуманной статье. За оскорбление власти, кажется.        Все две недели проходят как в тумане. Данила не ездит на съемки и не монтирует ролики. Только накуривается каждый вечер как сумасшедший, а после блюет в толчке до потери пульса. Хорошая жизнь, ничего не скажешь. Но по-другому Даня не может. Друзья пишут «возьми себя в руки», но Данила в гробу видал все эти советы. Он думает о том, что возьмет перерыв на месяц, купит билеты на самолет и укатит налегке куда-нибудь в Европу.               Две недели проходят, и Даня весь день проводит с телефоном в руках, в ожидании хоть какой-нибудь весточки от Алексея. Но дожидается лишь заголовков в твиттере «Оппозиционер Алексей Навальный выходит из спецприемника после 15 суток ареста».        «Вышел, значит», — думает Данила и покупает в приложении авиабилет Санкт-Петербург — Берлин. В одну сторону.        Он почти заканчивает упаковывать рюкзак, когда вдруг слышит вибрацию на телефоне. Приходит СМС, в том-самом-диалоге.        Алексей Анатольевич Н.: «Все таки, водитель Олег — настоящий профессионал».        А через минуту — звонок в дверь. Руки Алексея, запах Алексея, объятия Алексея.               Данила думает, что ему самому уже никто не сможет помочь.                       * Посттравматическое стрессовое расстройство (англ.).