The More We Doubt

— Это глупо, — говорит Хенджин, задумчиво вздыхая и смотря как Сынмин поднимает свои разбросанные вещи. — Тебе же не нужно уходить прямо сейчас, ведь так? — Конечно нужно, — отвечает, заправляя свои штаны. — Я и так опаздываю на обед с друзьями. Хенджин молчит, просто наблюдая как Сынмин оглядывается по комнате в поисках чего-то. — Ты не видел мой ботинок — о здесь, — пробормотал Ким, становясь на колени, чтобы рукой залезть под кровать. Когда он встает, он смотрит прямо на Хенджина. — Я пойду. Я могу пойти с тобой? хочет спросить, но молчит. Хотя это не имеет значения, они знают друг друга так долго, что Сынмин легко может прочитать его. — Это больше не старшая школа, Хенджин, — добавляет, его лицо не выражает никаких эмоций, а губы смыкаются в ровную линию. Это не совсем то что он хочет услышать. Он смотрит на Сынмина. — Это не она, — повторяет без энтузиазма. И это правда не она. Старшая школа это были они, в первую очередь только они двое, тусующиеся друг у друга дома после школы, иногда дурачившиеся вместо того чтобы делать домашнюю работу. Старшая школа это были тайные встречи за спортзалом, баловство и эксперименты. Это действительно не как в старшей школе больше. — Я опаздываю, — Сынмин говорит снова и не может смотреть ему прямо в глаза. — В пизду это, — бормочет Хенджин падая обратно на кровать. — Это конец. Нам конец. Сынмин уходит, не говоря ни слова. Сынмин в общем то терпеливый, надежный и более сконцентрированный, в то время как у Хенджина перепады настроения по часам, вызванные собственной критикой. Еще Сынмин осторожный, когда Хенджин черствый и временами не фильтрует что говорит, наплевав на последствия. И этот список идет намного дальше, Сынмин всегда полностью дополнял Хенджина, именно поэтому их дружба так хорошо работала. Хван даже не помнит, как они стали друзьями — он помнит, как впервые его увидел в их первый день в школе, помнит, как сидел возле него в классе, но не помнит, как они начали дружить. Он просто помнит сам период дружбы, и как потом они стали чем-то большим. Их дурачество — идея Хенджина. Он до сих пор помнит тот самый весенний день, в начале второго года старшей школы. Сынмин спокойно слушал музыку в собственной комнате, тихо напевая себе под носом пока смотрел и анализировал бейсбольную статистику, для того чтобы лучше спроектировать команду для фантастической бейсбольной лиги в которой он играет. У Сынмина всегда хорошо получалось занимать себя такими вещами, у Хенджина же наоборот, поэтому он не мог сидеть спокойно и постоянно крутился. — Мне скучно, — жаловался он уже десять минут, до того, как в его голове загорелась лампочка. — Давай сделаем что-то веселое. — Например? — спросил Сынмин и Хенджин надул губы, задумываясь на целую минуту, перед тем как сказать — — О, я знаю. Он не помнит четко, как это пришло ему в голову — он думает может это было из-за недавнего рассказа Чанбина о его первом поцелуем с Чеён. Он сделал из этого такое большое дело, что Хенджину было любопытно. Он также не помнит точно где и как он взял столько смелости чтобы предложить это, но каким-то образом ему удалось заглушить все обычно отвлекающие мысли в его голове, потому что то, что он действительно помнит — отчетливо — это губы Сынмина, мягкие и слегка потресканные; нерешительные, но столь же стремящиеся исследовать новое. До этого, до самого этого момента, Хенджин раздумывал над поцелуями только с девушками, но Сынмин был прямо здесь, и целовать его было комфортно; немного странно, но больше приятно, и просто правильно. Они не разговаривали об этом после, вообще-то они не разговаривали целую неделю, совсем, пока в один день Хенджин не затащил Сынмина на крышу школы после занятий. Он хотел просто поговорить — Ким всегда был хорошим слушателем, не важно с какими проблемами Хенджин приходил, поэтому он без сомнения открывался ему, когда это было нужно. Он решил, что ничего не изменится, даже если его текущая проблема — это грусть из-за тишины между ними. Вместо этого они целовались на крыше и не могли оторваться друг от друга пока воздух не закончился у обоих и им пришлось остановиться. Они молчали до того, как Сынмин неожиданно сказал, как будто просто чтобы нарушить напряженную тишину. — Я голоден, идем есть кимчи. У Хенджина были потом девушки — ему много кто признавался и у него всегда были хронические проблемы с отказами; у Сынмина, в свою очередь, все отношения длились точно сто пятнадцать дней. Все это, и они не прекращали то что начали тогда — они просто влились в это даже больше, от неуверенных поцелуев до неловкой дрочки, до беспорядочных минетов. Необходимо сказать, они научились действительно хорошо скрывать секреты. Их первый секс (с друг другом, потому что у Хенджина уже был секс с девушкой старше его как минимум за год до этого, и Сынмин делал это с его девушкой как раз перед тем как они расстались) был, когда они узнали, что будут учиться в одном университете. Это был не самый лучший опыт, и это точно отличалось от того что они делали до этого — это было более сумбурно и неловко, Хенджин продолжал драматически скулить — больше смазки, фак, черт, это БОЛЬНО, и ни один из них точно не знал, что им нужно делать. Но после Сынмин уснул рядом с Хенджином. — Разбуди меня через час, — он сказал, — Мне нужно домой. И это все, потому что Хенджин так устал, что был готов сразу же уснуть, но Сынмин просто должен был добавить, не обдумывая, очевидно потерянный в посткоитальной дымке. — Со временем будет лучше. Со временем. Негласное обещание, что следующий раз все-таки будет. Тогда Хенджин понял — это, чем бы это не было, переросло во что-то большее чем то, на что каждый из них подписывался, и что он никогда не сможет так просто отпустить Сынмина. Хенджин засыпает после того как Ким уходит, и просыпается только через пять часов. Это уже почти вечер, и он немного ненавидит себя за то как он вел себя с Сынмином — он мельком задается вопросом каждая ли девушка, с которой он расстался, каждая ли девушка от которой он сбегал, вела себя так же. Чувствовали ли они себя, как будто все приближается к ним, как будто самая сложная вещь в их жизни — это выбраться из кровати. Ему хочется думать, что нет — надеется, что нет — потому что это чувство отстойное, и ему хочется хотя бы верить, что парень знает, как правильно обращаться с девушками. Минхо сказал ему однажды, что если он хочет перестать заканчивать отношения, тогда ему нужно перестать встречаться с девушками, в которых он не заинтересован, но его проблема с отказами не исправилась, и Минхо просто не понимает — как он может, когда он сам состоит в раздражающе здоровых отношениях с тем, кто доволен и счастлив, и горд быть с Минхо, так же сильно, как и Минхо доволен и счастлив, и горд быть с ним? (Иногда Хенджину нравится притворяться что он жалеет, что он познакомил Джисона с Минхо, но он действительно счастлив за них, даже если немного завидует.) В любом случае — расставания — это расставания, и когда тебя бросают — тебя бросают, не важно в отношениях вы или нет; и внезапно Хван чувствует себя даже хуже, думая о всех сердцах, которые, как он понял, были разбиты им. — Я не хочу чувствовать себя так, — он рычит, присаживаясь. — Мне нужно выйти куда-то, — бормочет сам себе. Как по заказу, кто-то звонит в дверь и когда он проверяет домофон, его приветствует улыбающееся светлое лицо Джисона. — Хван Хенджин! Мы идем смотреть кино, — говорит он, а сзади него Хенджин замечает скучающего Минхо. — Идем с нами! — дальше следует пауза, и вероятнее всего потому что парень все еще не впустил их, Джисон добавляет — Минхо-хен угощает! — Ой! — Минхо быстро бьет его по руке, но не отказывается от слов младшего. — Выглядишь дерьмово, — прямо добавляет он вместо этого, как только видит Хенджина через маленький экран домофона. — Поэтому иди и собирайся — Чанбин встретит нас возле кино. Хенджин не мог не улыбнуться; Джисон навязчивый, Минхо грубый, а Чанбин всегда старается убрать себя из сюжета насколько это возможно — все это, и Хван каким-то образом все равно чувствует себя комфортно из-за их выходок. Они здесь, в любом случае, и несмотря на все его притворное нытье об их дружбе, он очень благодарен что они есть в его жизни. — Окей, — говорит Хенджин — маленькая улыбка на его лице, когда он наконец-то впускает их. — Заходите, мне нужно в душ сначала. Хенджину становится легче на несколько часов — достаточно времени для того чтобы досмотреть веселый фильм и съесть внушительный ужин, оплаченный Минхо, как и заявил Джисон. Но когда наступает время идти домой, улыбка на его лице начинает угасать. — Хенджин, — говорит ему Чанбин, игриво толкая его локтем, после того как Минхо и Джисон вышли на своей станции. — Выше нос! Он знает Чанбина дольше всех, даже дольше чем Сынмина, и старший всегда мог сказать, когда Хван чувствует себя плохо. Он немногословен, когда дело касается утешений, но то как он пытается давать столько комфорта своей улыбкой сколько он может — это заставляет Хенджина не думать о том, что он должен хотя бы попытаться и чувствовать себя лучше. Когда он выходит на своей станции, он все еще чувствует себя дерьмово. Сынмин ждет его в коридоре, когда он возвращается домой, сидя на полу напротив двери в его квартиру, скрестив ноги; Хенджину приходится потратить всю оставшуюся энергию на то чтобы сохранить непринужденное выражение лица — неслабое испытание, считая скачок который автоматически сделало его сердце, как только его взгляд упал на парня. — Что ты здесь делаешь? — говорит прямо пока открывает входную дверь. Сынмин просто пожимает плечами, ожидая, когда его впустят. Хенджин оставляет дверь за собой открытой, и Ким идет за ним. — Я сказал — это конец, — говорит старший, как только Сынмин закрывает за собой дверь. — Ты знаешь, когда я говорю что-то, я всегда имею это ввиду. Это не совсем стопроцентная правда, только потому что Хенджин склонен к постоянному обдумыванию каждого решения, но ему нравится считать, что он человек слова. Сынмин все равно кивает, и потом говорит, совсем не по теме, которую Хенджин пытается поднять, — Я был с другим парнем до этого. Из-за его слов что-то в желудке Хенджина переворачивается. — С парнем? — он спрашивает, хмуря лоб. Не с девушкой? так и несказанные слова. Сынмин жмет плечами. — Кто это был? Феликс? — Хенджин спрашивает, его выражение не меняется, несмотря на неприятное скручивание внутри. Феликс — друг с которым Сынмин познакомился в университете — кое-кто с кем он стал очень близок за очень короткое время, достаточно короткое чтобы Хенджин не мог не мучиться от ревности, которую он чувствует, когда младший упоминает его. Самая плохая часть — это то, что Феликс самый милый человек в мире, и Хван не может заставить себя ненавидеть его, даже если сильно старается. — Хотя, знаешь что? — продолжает вместо этого, потому что чем меньше он знает тем лучше, пожалуй. — Я не сильно хочу знать. Я устал от этого, Сынмин. Сначала он не говорит ничего, из-за чего Хенджин раздраженно вздыхает. — Но что «это»? — он наконец-то спрашивает, немного повышая голос. — Почему ты спрашиваешь меня? — возвращает Хенджин, разочарованно. — Потому что это ты говоришь, что устал от «этого», как будто я обидел тебя каким-то образом, когда я просто хочу переспать! Хенджин пялится на него, глаза выпучены в полнейшем шоке от нехарактерной грубости слов Сынмина. Тем не менее, это зажигает в нем огонь, c множеством соревнующихся мыслей и эмоций, проходящих через него одновременно, и он понимает, что срывается — сильно. — Видишь, это оно, ты просто хочешь потрахаться, и так уже несколько лет, а мы все еще не имеем понятия что это, блять, такое, потому что ТЫ НИКОГДА НЕ ХОЧЕШЬ РАЗГОВАРИВАТЬ ОБ ЭТОМ! Наступает очередь Сынмина быть в немом шоке, что не удивительно, считая, что это первый раз, когда Хенджин вообще поднял на него свой голос. Первый раз со дня их знакомства Сынмин выглядит как будто он абсолютно не знает, что сказать или сделать. — Я просто пойду, — наконец-то говорит он, вздыхая, и выглядит совсем, не характерно для него, подавленным, как будто он часть какой-то телевизионной драмы, которую Хенджин скорее всего с наслаждением смотрел бы, плача, но которую сам Сынмин не захотел бы смотреть, и еще меньше — быть в ней. — Не надо, — Хенджин реагирует автоматически, как только встречается с взглядом Сынмина. — Не уходи– Они оба смотрят друг другу в глаза, и Хенджин почти может физически почувствовать, как напряжении в воздухе становится сильнее. — Только если — это так? Ты действительно хочешь уйти сейчас? А дальше полная тишина; только после того как Сынмин отводит свой взгляд, он качает головой, и Хенджин может выдохнуть. — Чего ты хочешь, Сынмин? — спрашивает он спокойно. — Чего ты хочешь? — младший шипит в ответ. — Я первый спросил, — напоминает Хенджин, только чтобы Сынмин его перебил. — Не будь ребенком, — он говорит, и в его голосе слышится нотки усталости и чего-то непривычного, что заставляет Хенджина сопротивляться. Он открывает рот чтобы извиниться, но Сынмин продолжает. — Конечно я не хочу уходить, Хенджин. Я не хочу, чтобы это все между нами заканчивалось. Я не хочу быть с кем-то другим. И снова Хенджин в таком шоке, что не может сказать и слова, и снова — их глаза встречаются. — Я не хочу быть с кем-то другим, — Сынмин повторяет, будто пытается проверить собственную уверенность. Хенджин сглатывает, желая сказать, что он чувствует тоже самое, но Сынмин еще не закончил, поэтому он ждет. — Я просто, — в этот момент Ким снова отводит взгляд. — Я не знаю, чего ты хочешь, Хенджин. И может быть я должен был разъяснить это, но, — он глубоко вдыхает, и сердце Хвана пропускает удар из-за нервов. — Я думаю, я просто не был готов смириться со своими чувствами к тебе, потому что не знал, чувствуешь ли ты тоже самое. Поэтому я не хотел признавать, что у меня с тобой что-то есть, — бормочет он, смущенный румянец появляется на его щеках. — Я тоже не хочу быть с кем-то другим, — шепчет Хенджин и Сынмин поднимает свою голову, выглядя удивленным. Хван не может не почувствовать боль — неужели он был таким скрытным со своими собственными чувствами. Он полагает это он был тем, кто постоянно встречался со всеми, поэтому он не может винить Сынмина за его неуверенность — и сейчас ему плохо, потому что все это время он думал только о его собственных чувствах, с небольшим учетом чувств Кима. — Но, — потому что, не смотря на явно понятные сомнения Сынмина, ему все еще очень больно. — Но этот последний год, я чувствовал будто я твой тайный друг, — аккуратно объясняет Хенджин. — Меня не волнует говорим ли мы другим о нас — особенно, когда мы сами еще не знаем, что это значит, но суть в том, что ты ходишь гулять, ты встречаешься с другими друзьями, а я как будто не существую до того момента, пока мы не в кровати. Мы были лучшим друзьями до того, как мы — до того, как я, — вздыхает он, — до того, как все стало сложно, Сынмин. Младший смотрит на него, что-то неуловимое в его взгляде, может быть нежность. Он не уверен, и может только надеяться, что это не что-то сродни жалости. — Я хочу моего лучшего друга обратно, — Хенджин всхлипывает, только чтобы возненавидеть как он звучит в собственных ушах — жалко и слабо, поэтому он прочищает горло и встает в полный рост, делая все возможное чтобы собрать всю смелость, которая у него есть. — Я хочу тебя, в любом виде, в котором ты мне позволишь. — Прости меня, — извиняется Сынмин, и потом ему наконец-то удается улыбнуться так, что Хенджину становится тепло. Он думает, что это первый раз, когда он слышит эти слова от него, как минимум адресованные ему. — Я боялся, потому что не знал, чего ты хотел, поэтому и затыкал тебя — не то чтобы это было оправданием, — он медленно выдыхает. — И на самом деле ничего не было между мной и Феликсом ранее. Кроме того, что он пытался подбодрить меня, потому что я рассказал ему, что случилось между нами. Я думаю — я просто был злобным. Он сказал мне, что я должен рассказать тебе что я на самом деле чувствую поэтому … я пришел сюда. Хенджин прикусывает внутреннюю сторону щеки, и черт, он думает, потому что ему действительно нужно работать над его ревностью, потому что даже сейчас Феликс доказывает, какой он милашка. — Я знаю, когда ты сказал это конец — ты имел это в виду, — говорит Сынмин. — Но ты знаешь, что я никогда не говорю «прости» если так же не имею этого в виду. Решимость Хенджина в этот момент рушится, и они оба знают это. Он сглатывает, смотрит и тратит некоторое время прежде чем ответить. — Мне тоже жаль, Сынмин. Я должен был ясно дать понять с самого, — с самого начала — то что он хочет сказать, но реальность такова, что они были детьми, когда все между ними началось, и никто из них не знал на самом деле во что они ввязываются. Хенджин даже не уверен, когда его чувства к Сынмину переросли в то чем они есть сейчас. Ким смотрит на него, очевидно желая подтверждения от Хенджина — чего он хочет дальше. — Я не имел в виду то что сказал тогда раньше, я просто хотел, — он морщится и бормочет, как будто стыдясь слов, которые он решил использовать. — блять. Я имею в виду, я хочу, но я не хочу … именно этого. Хенджин издает смешок. — Я не знаю, что теперь должно произойти, — признается. По правде, он просто хочет сжать Сынмина в своих объятиях и зацеловать его до потери сознания, и вести себя так будто все исправлено; но они сделали друг другу больно, и он знает его собственная голова и сердце не отпустят это, как бы сильно он этого не хотел. — Ты сказал до этого, что мы больше не в старшей школе. — Думаю, я так и сказал, — отвечает Сынмин, выглядя так, будто уже потерял надежду. — Но это просто значит, что мы можем начать все с начала, — предлагает Хван с маленькой улыбкой на лице; это лучшее что они могут сделать, он полагает — и в каком-то смысле, это то, чего стоит ожидать. — Не так ли? Сынмин ухмыляется, выглядя вне себя от радости и облегчения. — Ты мой лучший друг, Хенджин. Не думаю, что я когда-либо говорил тебе это. Хенджин смеется, и отвечает: — Никогда, но это ничего, потому что мы оба знаем, что я что-то большее чем просто это, и тебе будет сложно избавиться от меня. Младший выгибает бровь, выглядя удивленным из-за новообретенной смелости Хенджина, но он, кажется, полностью увлечен таким поведением, что лишь усиливает кратковременную уверенность старшего. — Ты, — Сынмин смеется; в этот раз сложно игнорировать милый румянец на его щеках. — Ты такой нелепый, — возражает он, очевидно пытаясь повторить поведение старшего. И так Хван понимает, что самое время его заткнуть. Они целуются, и Хенджин считает, что вкус нового начала идеально подходит его языку.