Микродермал

      Порой близкие люди способны оставить множество неизлечимых шрамов. Хан-старший, отец Джисона, наградил ими своего сына, когда они жили вместе. Каково это — врать о своей семье? И ведь не из-за чувства стыда, а просто потому, что не хочешь, чтобы тебя жалели. Джисон не нарочно соврал своему учителю об отце и о дяде. Его отец не такой трудоголик, ночующий на работе. Если бы это было так, он бы никогда не отправил сына в другую страну просто потому, что за ним некому присматривать. Причина была в другом. Джисон пережил большую потерю в детстве — мама. Он не помнит подробностей её гибели и не просит отца разглагольствовать об этом. До определённого времени Джисон расценивал это как предательство: мама бросила его, ушла в неизвестном направлении, оставила без сказок на ночь и поцелуев в щёку. Так он это всё воспринимал. Относился к миру с недоверием. Отец не объяснил ему, что такое «уход из жизни». Тяжело. Вряд ли пятилетний ребёнок поймёт закон Сансары. — Мама уехала, Джисон. Твердил он мальчику постоянно. Отсюда и обида взялась у маленького Хани: на маму, на папу (что не остановил якобы ушедшую из дома мать), на весь женский пол, в котором он видел потенциальную материнскую ласку и заботу. Лишь немного повзрослев, Джисон понял, что мама ушла от них не по своей воле. Печальная картина, после которой у ребёнка рушится адекватное восприятие окружающего мира. Джисон больше никому не намерен доверять. Он больше не хочет иметь никаких дел с людьми, в особенности с родственниками. Он хочет замкнуться в себе, надеть наушники и слушать Eminem. У Джисона нет цели, куда хуже — он не видит смысла в своём существовании и не особо хочет оставаться в этом мире. У него подростковый возраст в самом разгаре — самый поганый промежуток времени между детством и взрослой жизнью. Ему с крыши прыгать хочется от недопонимания и недостатка искренней любви, а не уроки учить и гулять с девочками. У меня есть детская несбыточная мечта за пазухой прожитых лет: хочу встретиться с мамой... Его держит в этом мире жёлтый блокнот. В нём очень много листов. Джисон даже половину из них не заполнил! Пока он не закончит его, то ничего с собой не сделает, — такая уж у него установка на эту жизнь. — Вот козёл, — процедил он, заваливаясь в обуви на кровать. И это он сейчас не о Ли Минхо, а об отце. — Даже не позвонил. И правда, Хан-старший не позвонил после удачного перелёта сына, не спросил «как дела?» или что-то в этом роде, не пытался хоть как-то связаться с ним. Джисон к такому безразличию со стороны отца привык, но всё равно в глубине души питал надежду на то, что он им хоть как-то интересуется. — Ты совсем ополоумел, лишний рот?! Дядя ворвался в его комнату без стука. На лице не было ни грамма положительных эмоций, лишь отвращение и брезгливость. «Лишний рот» вместо Хан Джисон было у дяди в порядке вещей. Джисон стеснял мужчину, тот был жаден до последней копейки, а тут ещё и лишнюю тарелку подавай. — А ну слезай с кровати, — он схватил Джисона за рукав и резко скинул на пол, всё больше отталкивая парня от себя собственным поведением, — в грязной обуви разлёгся, непутёвый мальчишка! Мой дом — мои правила. По таким законам теперь живёт Джисон. Сейчас у него даже своего угла нет. Семейство Хан никогда не славилось добропорядочными людьми: джисонов отец врал направо и налево (причём не только своему сыну), а его брат был тем ещё грубияном, не стесняющимся бросаться на людей с кулаками. Жить в таких условиях, в таком окружении, не имея поддержки и не сойдя с ума — что-то сверхъестественное. Джисон в такие моменты мутный образ мамы вспоминает и ощущения нежности рук, а потом резко бьёт себя по лицу, бубня под нос: — Дурак! Как ты мог думать о маме в плохом свете? Как ты мог думать, что она бросила тебя на растерзанья этим мужикам? Он корил себя за это, успокаивался, а потом снова бил себя по лицу и утверждал обратное: — Как ты вообще посмела оставить меня с ними? Почему не забрала с собой? Он сам себе противоречил. Ему не на кого было выплёскивать весь свой негатив, состоящий из досады и горя, поэтому он вёл внутренний монолог с самим собой. И чем дольше он это делал, тем сильнее гасил себя размышлениями, порой не совсем связными. Поэтому пусть Со Чанбин не удивляется, почему Джисон с ним не поздоровался. Почему был немногословен и не снимал наушники. Любое его слово подобно тонкой испорченной нити нервов. Джисон себя не контролирует. Грубить учителю ему не хотелось.

***

— Ли Минхо, стоять, гадёныш! — кричал Чанбин, спускаясь с лестницы. Учитель опять застукал Минхо с сигаретой на лестничной клетке. Чанбину надоели курящие малолетки, которые оставляют огромное количество бычков в подъезде. — О, мой любимый сосед бежит в своих мягких тапочках с зайчиками, — иронично воскликнул Минхо, — или это свиньи? — прищурился он. Чанбин расторопно спустился к нему. — Туши сигарету! — всё ещё ругался он. — Докурю, а потом потушу, — издевался Минхо. Учитель и ученик долгое время жили по соседству. Минхо был удивлён и одновременно рад, узнав о том, что Чанбин будет работать в его школе. Счастью младшего не было предела, когда директор назначил Чанбина очередным классным руководителем. Это не просто отношения «учитель — ученик». Минхо знал о Чанбине многое и умалчивал тоже многое. Для него он в первую очередь — хён, а уже потом классный руководитель. — Прикуривай новую, чёрт, — махнул рукой Чанбин и запрыгнул на подоконник. — Ты наконец-то начал курить, хён? С твоим образом жизни давно пора, тянешь кота за яйца, — радовался Минхо, потянувшись к пачке. — Прикуривай-прикуривай, я с удовольствием возьму её у тебя, чтобы лично засунуть тебе в задницу, Ли! — Когда это ты успел напрактиковаться в «засовывании инородных тел в чужие задницы»? Неужели, — воскликнул Хо и подставил кулачок ко рту, — на себе это проделывал! — засмеялся он, убирая пачку сигарет обратно в карман. Чанбин потрепал его по голове, затем прислонился головой к окну и глубоко выдохнул. — Ты чего отпрашивался сегодня? — Был свидетелем на суде у друга. — Того байкера? — Уже рассказывал? — вскинул брови Чанбин, вспомнив, что у них уже был разговор про будущий суд, — да, он врезался по пьяни в дорогую тачку, чёртов повелитель дорог. — Я тебе поражаюсь: до обеда ты учитель литературы, а под вечер превращаешься в неугомонного байкера с тату по локоть! — изумлялся Минхо. — Проболтаешься, в конце четверти отыграюсь, — шутливо пригрозил Чанбин, спрыгивая с подоконника, — завязывай дымить, оболтус. Почему ты ещё в школьной форме? Уроки закончились три часа назад. — Я только пришёл, хён. Решил покурить перед тем, как войти в квартиру, но тут какой-то сумасшедший в дурацких тапочках захотел поболтать. Чанбин встал на носочки и потянулся к Минхо. Подзатыльник — дело святое. Им было комфортно вдвоём: Чанбин тоже не видел в нём обычного ученика, Минхо выглядел старше. Они сразу нашли общий язык. Чанбин не ограничивал себя в матах, а Минхо не переставал стебать своего хёна. Чисто соседские отношения. Но Чанбин соблюдал дистанцию: не пил с Минхо, не пропагандировал тату и ночной образ жизни, напоминал об уроках. Он пошёл к себе. — Так я тебе и сказал, хён, почему я в школьной форме. У Минхо колоссальные проблемы с доверием. Он не доверяет даже себе порой, а Чанбину подавно. Он дома не был, потому что болтался по городу, словно потерянный котёнок. Атмосфера за порогом квартиры его давит, заставляет блевать и корчиться в отвращении. Ему проще подождать, когда отец заснёт после очередной бутылки, а потом войти и прибраться на кухне. Он мусор выносит исключительно ночью, чтобы Чанбин не увидел и не обомлел от количества бутылок после выпитого алкоголя. — Сколько раз ты давал обещания бросить пить? — спрашивал Минхо у отца. — Я брошу, сынок... Брошу! — Третий год твердишь одно и то же. Минхо убирает последнюю бутылку в мусорный пакет. Он даже не может обидеться на отца, ему папу тупо жаль. Сын не устраивает скандалы после пьянки, молча собирает бутылки по всей кухне, моет заблёванные полы и идёт делать уроки. Если человек слаб и не имеет силы воли, то ему очень сложно расстаться с вредными привычками. Он заглушает все свои проблемы в них. Отсюда такое пристрастье к алкоголю у Ли-старшего. Ты погружаешься в сон, и происходящее наяву тебя уже не волнует. Люди же не любят чувствовать дискомфорт от проблем, проще их игнорировать и не ощущать, откладывать на потом каждый раз. Ли-старший давно не может взять себя в руки. Минхо устал не меньше. Ему хочется и для себя пожить, а не присматривать за отцом двадцать четыре на семь, чтобы тот не расколол себе голову, когда падает со стула. Ему хочется гулять на улице, а не убирать дом каждую ночь. Минхо хочется платить за Интернет, а не покупать соджу под видом совершеннолетнего. Но Минхо не отец. Он намного сильнее и выносливее. Парень готов бутылку водки о голову разбить тому, кто ему предложит выпить эту палёную жидкость. Минхо улыбается изо всех сил в школе и слегка замазывает опухшее лицо тональным кремом, чтобы ни у кого не возникало мыслей, что он плакал всю ночь. Как любящий сын он разбавляет алкоголь водой, чтобы уменьшить концентрацию и не превысить смертельную дозу. За весёлым парнем скрывается беспомощный мальчишка, но никто об этом никогда не узнает. У него есть план: он накопит денег на приличную одежду для отца, оформит его в наркологическую клинику, где ему окажут помощь. — У тебя есть причины пить, — говорит сын, — но алкоголем проблем не решить. Не ставь на себе крест. Весело?! Отнюдь нет... За громким и заливистым смехом, за широченной улыбкой и человеком весёлым всегда скрывается горе. Это может быть несчастье в душе, в семье, где угодно. Нужно обращать внимание на таких людей. Обычно они кажутся открытыми, но на самом деле это фикция. Они могут беззаботно болтать обо всём, но никак ни о себе. Нужно подбирать к таким ключ, ведь порой им просто необходимо выговориться, чтобы не быть задушенными собственными мыслями.