Лорелея

Так начиналось то лето. Последнее лето Кая в Германии. Июнь. И вся жизнь впереди. Портовый приморский городок Бремерхафен был солнечным скалистым местечком, полностью оправдывавшим свою репутацию. Город-порт, обитель солёного воздуха, населённый такими непривычными по складу, суровыми и простыми, неискушенными даже на вид жителями, по большей части моряками и торговцами. Совсем не как в светском городе Аахен — скромной по размерам, но известной во всей земле культурной и образовательной мекке Северного Рейна. Кай (к сожалению, наедине с самим собой) удивлялся и радовался своей дерзости и настойчивости, которая привела его сюда. Это было не то чтобы на него непохоже...ново для него. Он попробовал и сделал то, чего сам от себя не ожидал. Просто недостаточно себя знал. Сейчас парень ловил малейшую деталь вокруг себя. Он лелеял это ощущение терпимого страха, трепета перед новизной обстановки, чувство, что всё дано на откуп только лишь ему самому. С волнением, отзывающимся в животе, сжимая лямки холщового рюкзака, Кай внимательно рассматривал узкие петляющие вверх-вниз мощеные улочки и номера домов, ища дорогу к пункту назначения. Он не боялся заблудиться, принимая эту лёгкую дезориентированность на новом месте как данность, неотъемлемую часть путешествия. Если бы Кай не ощутил всего этого, то был бы, честно говоря, сильно разочарован. Самое важное — мальчишка даже не знал, почему ему всё это понадобилось и показалось таким важным, срочным, нужным и неотложным этим летом. Всегда скромный в запросах и желаниях, не нуждающийся почти ни в каких подарках, что можно купить за деньги, потому не просивший совершенно искренне ничего на дни рождения, и вдруг с такой идеей. До своих семнадцати лет Кай жил весело, вполне беззаботно, но тихо, как будто монотонно и вполноги. Успешная учёба в колледже, досуг с друзьями, хобби и спорт — а если посмотреть и поразмыслить, то словно и ничего серьёзного, стоящего, запоминающегося и не было никогда в его жизни. Жилось спокойно и хорошо, дальше всё складывалось ещё лучше, но Кай, задумываясь часто, переосмыслил что-то, почувствовав в этот переломный, выпускной год, что всё было ровно да гладко и в целом не имело для него никакого значения. Ничего не хотелось когда-либо сильно, неудержимо. Он не искал приключений, но хотел почувствовать, найти это Самое Важное. В жизни должен быть нерв, что-то безусловно хорошее, нужное, незаменимое, системообразующее для тебя смысл нового дня и каждого твоего поступка. К чему ты будешь стремиться сердцем и без чего не сможешь. Кай приехал в Бремерхафен на всё лето, готовиться к вступительным экзаменам для поступления в Академию искусств в Лондоне. Подающий большие надежды пианист из Аахенского гуманитарного коллежда в этом году вытянул счастливый билет. Когда отца два года назад повысили до советника в их местной аахенской канцелярии, дела семьи пошли в гору. Одаренный мальчик благодаря самоотверженному и самоотреченному труду родителей, на его благо не жалевших ни себя, ни имевшихся денег, копивших со всего, в чем только могли себе отказать, получил возможность поехать учиться в Англию. Впереди ему предстояло четыре года напряжённой и ответственной учебы, так что любящие родители решили дать Каю напоследок возможность насладиться живописными пейзажами и свободой в старом тихом приморском городке-курорте. Желанием в одиночку покинуть родной город на всё лето удивило всех домашних, но не встретило никакого сопротивления. Это, кстати, была первая самостоятельная поездка Кая. Парень задался целью и буквально заставил себя что-нибудь по-настоящему сильно захотеть. Так он начал отсчёт новой главе своей жизни, твёрдо решив покончить с той благообразной пассивностью, ровностью ко всему происходящему, что казалась ещё до недавнего времени нормой. Так Кай делал первые шаги в том направлении, что выбрал сам. Несмотря на интуитивность принятого решения, в этой поездке крылось ещё одно важное обстоятельство. Дав себе зарок, Кай не стал больше мелочиться. Это было осуществлением его детской мечты — мечты всей его жизни — побывать на море. Дом, в котором он должен был остановиться, стоял на берегу и принадлежал семье рыбака, знал Хаверц. Невозможно было скрыть даже от самого себя, как он нервничал и волновался при мысли о встрече с совершенно незнакомыми людьми. С которыми ему придётся прожить без малого три месяца. Это страшило парня на повестке дня сильнее всего. Наверное, от неопытности, робость перевешивала, и он совсем не ощущал себя на семнадцать лет. По жизненному опыту он был ближе к десятилетнему мальчику. И Кай всё это понимал. Кажется, поиски его увенчались долгожданным успехом. Он спросил у местной женщины, это ли дом фрау Брандт, и та подтвердила его догадку. Отступать некуда. Он постучался, и ему проворно отворили. Приветливая и открытая уже не молодая женщина тут же взяла инициативу на себя, поприветствовав его тепло и почтительно: — Мы уж вас так ждали, герр Хаверц. Проходите, пожалуйста, не стойте на пороге. Кай сжал крепче лямку рюкзака и затащил через невысокий порог свой чемоданчик. Убранство домика изнутри было легкое и светлое, в приморских традициях. Простое скорее от бедности, но очень опрятное и обустроенное. — Так вышло, вы уж подождите. Комната ваша будет готова через пятнадцать минут. Кай заверил, что ожидание для него вовсе не проблема. Опустив вещи на пол, остался стоять у стойки в коридоре, предназначавшейся для обслуживания постояльцев, наверное. — Вы подождите, подождите, пожалуйста, тут. Сейчас вас запишут и помогут расположиться. Я, видите, сама сейчас при делах, — руки хозяйки и правда были в муке. Она торопливо удалилась на кухню, оставив Кая переминаться с ноги на ногу и думать об ещё одном предстоящем знакомстве. Почти сразу его внимание привлёк скрип лестницы со второго этажа. Оттуда, где, должно быть, располагались комнаты, спускался молодой парень. Кай и не подозревал, что у хозяев будет жить еще кто-то кроме него. Обстановка снова быстро менялась. Но эта мысль быстро вылетела из головы. Юноша на лестнице приковал невольное внимание Кая. Босиком, в шортах из какой-то грубой ткани. Но в легкой, тонкой-тонкой, почти прозрачной белой льняной рубашке с подвернутыми рукавами и с тремя беспечно расстегнутыми верхними пуговицами. Под такой одеждой безошибочно угадывался даже не силуэт, а тело, весь торс. На Кая нашёл ступор какой, он не мог оторвать глаз, жадно и тайно кидая на юношу взгляды со стороны. У парня были не пшеничные даже, а белокурые, легкие и пушистые, немного взлохмаченные волосы. Отчего-то растерянный, Кай пытался угадать, сколько незнакомцу может быть лет, пока не понял, что тот направляется прямо к нему. Не обладавший вовсе предчувствием, Хаверц ощутил вдруг явственно, что вот-вот безудержно покраснеет. — Доброе утро! — более взрослым и поставленным, чем можно было ожидать, но звучным и приятным голосом обратился к нему парень. Кай пребывал ещё под первым впечатлением и не ожидал такого быстрого знакомства. — Герр Хаверц? — Верно, — щёки Кая стали пунцовыми. Он ждал, в какую эмоцию, какое чувство перевоплотится нейтральность блондина. Коренного местного, видно сразу: по одежде и по повадкам. — Добро пожаловать в Бремерхафен, — юноша деловито и привычно открыл журнал регистрации и склонился над его страницами, больше не глядя на гостя. Стало немного обидно, непонятно отчего. — Будьте у нас как дома, — с неприобретенным радушием и гостеприимством был мил незнакомец. В его сдержанности не было и тени холодности или сухости. Но он в упор не глядел на Хаверца. Кай знал и даже просто чувствовал, с каким презрением должен смотреть на него незнакомец. Он поймал на себе сотни таких ненавидящих, раздраженных, испепеляющих и враждебных взглядов местных парней, когда прибыл сюда. Его одежда, речь, манера держаться с умением преподнести себя выдавали в нем чужака. Из совсем другого общества. Совсем другой жизни. Они с блондином казались ровесниками, но дистанция между ними ощущалась невообразимая. Появление этого парня осложняло планировавшийся быть уединенным летний отпуск. Юноша за стойкой, чья личность была Каю всё ещё неизвестна, но точно не постоялец, старательно расчертил новую страницу линейкой и вписал Хаверца, сделав необходимые отметки. Блондин не вызывал неприятия или опасений, как другие парни в этом городе, бросавшие на него угрожающие и недружелюбные, недооценивающие и презрительные взгляды. Но незнакомец с почти ангельской внешностью не проявлял к Каю ровно никакого интереса вообще. Это почему-то задевало, будто Хаверц не был тем, кто мог бы заинтересовать мальчика-солнце. — Распишитесь, пожалуйста, напротив вашей фамилии. Юноша был краток. "Богатенький мальчик", — так, наверняка, пренебрежительно, непонимающе и снисходительно думал про него этот парень в тонкой белой рубашке. Который на него даже не смотрел. Кай аккуратно принял от него ручку и поставил подпись, с неуверенностью и сомнением рассмотрев написанное, но лишь промолчав, держась высокомерно и смущённо. Хозяйка, прислушавшись, видимо, к затянувшейся тишине, выглянула с кухни: — Юлианхен, помоги с вещами и покажи герру Хаверцу его комнату. Кай всё ждал момента, чтобы вставить что-нибудь уместное и не стоять, как немое дерево, при первом знакомстве. Но продолжал молчать. Никто не любит стеснительных и слишком робких, но Хаверц просто не мог начать говорить. И бездарно провалил первое впечатление. Юлианхен? Это от "Юлиан"? Почему-то Кай постеснялся спросить это и всё то, что его заинтересовало, сразу и сейчас. — Пройдёмте, — серьёзно и приветливо, но небрежно, будто думая сейчас о другом и действуя на автомате, пригласил его за собой белокурый юноша. Не спрашиваясь, взял и рюкзак, и чемодан Кая и направился к лестнице. Привычно занятой, в рутине своих обязанностей не обративший даже внимания на замешательство Хаверца. Сколько у него таких приезжих было за один только месяц! Наверняка давно уже перестал вызывать любопытство каждый отдельный иногородний субъект. Какие бы мысли ни роились у Кая в голове, какой бы этот блондин ни возбудил в нем нечаянный интерес, Хаверц был для юноши-администратора обычным. Ещё одним постояльцем. Так же просто, очень нейтрально Юлианхен провел ему экскурсию по дому и в конце отвёл в выделенную гостю комнату. — Располагайтесь. Спальня была невелика, на одной стене висела картина с кораблём в шторме. Маслом, и при том действительно мастерски исполненная. Восхищающе грозная стихия, но без грузности, не отягащающая интерьер угадываемой трагичностью сюжета. Кай хотел узнать о картине, но промолчал. Опять. Что-то, какая-то внутренняя преграда заставляла его медлить, откладывая всё на потом. Тут блондин похлопал по широкой, комфортабельной кровати: — Шикарно, а? — своим не слишком низким, но довольно глубоким и несколько тягучим голосом. От этой внезапной развязности и доверительного обращения Кай опешил. Парень, нагнувшись и поправив покрывало, посмотрел ему прямо в глаза снизу вверх, будто по секрету, между ними. Губы приотворены в улыбке. Хаверц ещё ровным счётом ничего не успел понять и не знал, что ответить, чтобы не промолчать. Кровать? Нормальная кровать. Тогда его экскурсовод будто что-то сообразил, сменил тон и убрал мимолетную блуждающую улыбку с лица. Ну о чём тут можно говорить? Герра Хаверца не удивишь, как и остальных постояльцев, собственной двуспальной кроватью. — Но посещения у нас запрещены, — опомнившись, вынужден был добавить блондин, поспешив оговорить этот момент, чтобы не быть неправильно понятым. — "Посещения"? Его администратор озадаченно повёл глазами по сторонам, будто ища подсказки, и прикусил, помяв, пухлую губу. Он думал, они друг друга поймут. Ничегошеньки не зная об этом Хаверце, он все же не смог сказать ему такое — отчего-то язык просто не повернулся — прямо и вслух. Но, может (видимо), он ошибается, и никакие эвфемистичные игры этому герру уже вовсе не нужны. Можно как со всеми, не придуриваясь. — Шлюх водить нельзя, — безапелляционно и совсем прозрачно пояснил тогда светловолосый парень. — Девок никаких тоже. Ни за деньги, ни на свиданки. Лицо Кая нужно было видеть. Задетый, растерянный, со слишком блестящими глазами, с непреодолимым отвращением устыдившийся этих слов, не знающий, куда деться, когда такое говорят в его адрес. Это было грубо и про разврат, а потому несправедливо и обидно. Никто ещё не говорил при нём такого. В глазах защипало предательски, мальчишка еле сдержался. Собеседник, подождав и не получив ответа, добил настойчиво и непреклонно: — Понятно? — Да, — пролепетал одними губами Хаверц. Эмоционально не в состоянии сказать больше без слёз и вообще сопротивляться, он убито и послушно кивнул, прикрыв ресницы, чтобы вернуть себе душевное равновесие, ну или абстрагироваться от этой грязи. Ответ-обещание вполне удовлетворил администратора, и он направился на выход, в дверях коротко обернувшись: — Есть дом терпимости в Центральном круге, в порту есть мотели и кабаки с... портовыми девками. Главное условие: не здесь, — без обиняков, хладнокровно и неосуждающе, со смиренным пониманием и своеобразным сочувствием положению одинокого гостя добавил, как дав дружеский совет, белокурый паренёк. Всё это ему не впервой объяснять гостям. Кай хотел уже исчезнуть. Оказывается, от смятения он зажмурил глаза, потому что когда он открыл их, белокурый незнакомец уже распрощался и захлопнул за собой дверь. Слишком быстро Кай почувствовал, что скучает по дому и хочет назад. Бросился на широкую постель и зарылся лицом в подушку. Ему нужно было подумать. Конечно, парнишка с дороги просто крепко заснул. А когда проснулся, поколебавшись, отправился вниз на кухню, надеясь, что не проспал время ужина. На кухне была только фрау Брандт. Того парня он не застал. Хозяйка расторопно погрела ему ужин и накрыла на стол. Ощущая себя неуютно на новом месте и в одиночестве, Кай расправился без настроения и быстро со вкусной едой. Это было что-то вроде лёгкого разочарования. Не задерживаясь долее в столовой, Хаверц вернулся к себе, распаковав вещи, одежду и учебники. За этим делом его застал поздний час. Под окном шумело море, только сейчас услышал Кай, перестав шуметь и шуршать вещами. Густой, наступающий мерный гул волн. Он подглядел в окно. Всё черное, тьма непроглядная. Должна быть растущая луна, но небо скрыто тучами. Двенадцатый час, сна вроде ни в одном глазу, но Хаверц равнодушно расправляет кровать, вспоминая невольно, как одеяла касались руки этого Юлиана, говорившего ему ужасные, просто ужасные вещи. Парень лежит, не смыкая глаз, и долго не может заснуть. Хотя с ним такого не бывало, у Хаверца крепкий и быстро приходящий здоровый сон. Море волнуется за окном, это безотчетно тревожит Кая. Он моря этого в глаза ещё не видел, но столько лет о нём мечтал. Через час шелест перекатывающихся волн становится успокаивающим или, лучше сказать, гипнотически убаюкивающим, уносящим в бессознательное. В ночном прибое Каю слышится рокот водных пучин, и он вспоминает глубокий чистый голос Юлиана, немного раскатистый, немного тягучий, как волны. Может, именно в момент их знакомства городской юноша впервые услышал океан. На новом месте всё будоражит воображение молодого парня. Кай закрывает глаза и, погружаясь в сон, видит снова лицо своего незнакомца, серьёзное, но очаровывающе приветливое. Пытается представить, какой должна быть у него улыбка, но фантазия отказывает ему в этом. На утро Кай будет отчетливо помнить этот сон. Первый за долгий год. Отоспавшись вдоволь днём и вечером, Кай проснулся на утренней заре, не понимая спросонья совершенно, что подняло его в такую рань, и не имея в комнате часов. Кай из любопытства, с робостью, желанием и трепетом узнать, как же выглядела его мечта наяву, раздвинул шторы, чтобы посмотреть на море. Тихое и пустое на горизонте, нежное и трогательно лазурное. Только зоркий глаз всё равно приметил на берегу стройную и светлую, почти прозрачную, как мираж, фигуру. Это был Юлиан. Моряк отвязал лодку и ушёл в море, возвратившись на закате.