Тёмное Время

Стояла тихая осенняя ночь. Мягкий ветер разгонял усталые опавшие листья. Над млевшей от долгожданного штиля водой расстилался туман. В свете звёзд мерцали влажные крыши плотно прижимавшихся друг к другу домов. Утро обещало быть пасмурным, и вся Мессина, казалось, вбирала в себя покой и безмятежность, чтобы питаться мыслями о прошедшей молчаливой ночи во время дождя. В бездонной тьме гагатового неба сияла почти полная луна. Когда смотришь на это невероятно далёкое серебристо-светящееся существо, невольно начинаешь задумываться: сколько же душ покинули тела под светом этого божественного лика?.. Вскоре небо у самого горизонта начало светиться золотом, и из-за домов показался край другого лика — солнца. Своими лучами оно взбодрило город, но вскоре на долгие часы скрылось за облаками. — Сеньора, прошу вас, просыпайтесь, — послышался бархатный голос горничной. — уже встало солнце. — Встаю, госпожа Сьенн… Благодарю вас, что разбудили меня так рано. Розовощёкая горничная с фигурой, подобной маленькой сдобной булочке, лучезарно улыбнулась и, учтиво раскланявшись, отправилась вниз, на первый этаж таверны, где уже начинали шуметь разговоры. Бледноликая девушка с волнистыми русыми волосами сладко потянулась, неспеша поднялась с кровати, оделась в скромное светло-зелёное платьице и, собрав часть волос под заколку и прихватив небольшой багаж, направилась вслед за горничной. Трактир был полон народу. За то время, пока девушка приводила себя в порядок, вниз спустилась добрая половина здешних разношёрстных обитателей: были среди гостей старики, женщины с детьми, юноши с передёрнутыми от недосыпания лицами, но основную массу всё же составляли заядлые пьяницы, чьи лица настолько перекосились и опухли, что их, как говорят, матушка бы родная не узнала. Девушка тихо переметнулась от лестницы к барной стойке, за которой стоял хозяин трактира и деловито протирал от пыли немногочисленные бутылки дорогого вина, хотя пыли никакой быть не могло, ведь коренастый хозяин тёр ветхой тряпочкой драгоценные двадцатилетние бутылки при каждом удобном случае. Но, надо отметить, при всех обстоятельствах пьянством он не страдал. Итальянец при виде молодой особы выпрямился, подтянул свой округлый живот и добродушно улыбнулся во все усы. — А-а-а, сеньора Гольдстон пожаловала. — протянул он. — Голдстоун, сеньор Бовини. — тихо поправила девушка. — Да-да, госпожа Серенити. Какое чудесное утро! Как хорошо, как свежо на улице, пока не начали выливать горшки! У меня для вас оч-чень важная новость. Генуэзцы с брига «Святая Мария» просили вам передать, что корабль скоро отчалит, поэтому, если вы всё ещё хотите попасть в Марсель, вам следует поторопиться! Как же я не люблю расторопность, всё-таки. Лучше… Девушка, не дослушав речи хозяина трактира, поправила чуть загнувшийся подол юбки и поспешила попрощаться, чтобы скорее достичь пристани. Причал располагался всего в нескольких кварталах от трактира — именно поэтому Серенити предпочла остальным мрачным кабакам этот, с угрюмыми окнами, но уютными комнатками. Хозяин трактира получил в те дни хорошую прибыль от заморских офицеров, отобедовавших в его «Янтарной волне», и взял с Серенити только половину стоимости проживания. Лёгкая морось освежала лицо девушки, отчего щёки её налились румянцем не хуже, чем у пухленькой горничной. Солнце невесело блестело сквозь тучи, и морские птицы, шумно браня друг друга за жадность, своими белыми телами заставляли сердце Серенити трепетать, и девушка прикрыла глаза на мгновение, наслаждаясь вкусным морским воздухом. Здесь, в Мессине, как и в других городах, круглый год стоял смрад от выливаемых на улицу помоев, и девушка чувствовала такую тяжесть, будто её грудь наполняли расплавленным свинцом. Но только не в порту. Со стороны моря дул свежий ветер, наполненный запахами ила, мокрого дерева и свежей рыбы, он безжалостно уничтожал смрадные пары грязной воды в канавах. «Бежать, бежать из этого города! — думала мисс Голдстоун. — Прочь от этого угрюмого неба, от этой вони, прочь от этих пьяниц в трактирах… Прочь от воспоминаний!» В порту было необычно шумно. У причала на волнах легко раскачивался тёмно-оливковый генуэзский бриг, перекупленный у армии для торговли. Желтоватые паруса подрагивали в порывах ветра. Возле корабля стоял сухой старик в капитанской шляпе, с просоленной от морской воды бородой. Спиной к нему расположились трое матросов, которые отбивались от толпы вёслами; то и дело разносились крики «Убирайтесь восвояси!», «Лучше бы вам сгинуть в море!» или того хуже «Чтоб вам всем сдохнуть, как собакам, чёртовы дети!» Серенити кое-как протиснулась к капитану и едва не попала под весло, коим энергично размахивал один из неистовых защитников капитана судна: худощавый, темноволосый, небритый, с обветренной морскими шквалами и высушенной неумолимым тропическим солнцем кожей он стоял ближе всего к толпе, и именно ему доставались удары кулаков, ног, камней, палок — всего, что было доступно разъярённым жителям Мессины. — И-х-х! Полехсе там! — старик не выговаривал букву «ч». — Простите, сеньор, я Серенити Голдстоун, вы согласились меня подвезти до Марселя. — Ах, вот вы где, госпожа копуша! Щёрт знает што такое творится! Полезай-ка на борт, да пошевеливайся! Щерт побери, щего вам надо от моих матросов?! — крикнул он уже в толпу, и волна негодования с новой силой захлестнула взбушевавшееся население. Едва лишь Серенити поднялась на борт, как капитана и трёх его помощников буквально затолкали туда же. «Все на борт!» — крикнул старик и приказал отчаливать, ехидно щурясь от предвкушения созерцания виноватых лиц проспавших. Но никто не спохватился там, на берегу, никто не побежал вслед за уходящим кораблём. — Вот ведь серти… Знают ведь, щто добрая половина команды на берегу осталась, так нет… — капитан прищурился ещё сильнее и злорадно ухмыльнулся. — Ох, увидать бы лица этих нессястных копуш. Вот я им задам, как до корабля доберутся! — Капитан… — обратился к Торритто темноволосый защитник, по прежнему державший весло в руке. — Никто из команды больше не придёт. Они все… Того… Тю-тю! Померли от поветрия. — Ах ты ж дохлый кашалот! — капитан с досадой швырнул на палубу свою шляпу, скрывавшую проплешину. — Да выбрось ты эту шлюпочную дрянь, Щарли! Тоже мне, весло называется… Какие парни были! Какие парни! А теперь всё одно — помирать…