Одна ночь до утра

Старое кладбище в предместье Праги ничем не отличается от других ему подобных, раскинутых по всей матушке Европе. Вековые деревья, стоящие сейчас, в декабре, обнажёнными, пускают тени на покосившиеся кресты, треснувшие могильные плиты, поросшие зелёным мхом камни постаментов, заржавевшие петли склепов. Птицы поют здесь как и везде, ведь беспечных пернатых не смущает бренность жизни, им даже весело прыгать по дорожкам без боязни быть спугнутыми каким-нибудь огромным сапогом... Только зимой, в предрассветный час все тихо, будто все в природе затаилось в преддверии приближающейся бури... Или же их всех просто напугали скрип старых петель и хлопанье кованого железа. И не мудрено — кому может понадобиться проверять склепы да ещё среди ночи. Что можно найти в них, кроме чьей-то изгнившей плоти, окроплённой чьими-то слезами... Ничего. Поэтому и захлопываются двери одна за другой. Даже ветер не дует в голых ветвях, и не одна ветка не скрипнет в тишине, будто боясь спугнуть странное существо, укутанное в чёрное, которое падает на могильную плиту у последнего захлопнутого склепа. Некто с силой бьёт кулаком по мрамору, и тот расходится под нечеловеческим ударом паутиной трещин. И этот удар эхом разносится по всему кладбищу, как звуки тысячи колокольчиков, как удары сердца, как вступительные аккорды... Тишина и мрак ночной, - прорезает тишину надрывный голос, За тучи скрылась от меня луна. От ужаса она трепещет предо мной. Я один с моей тоской, Ведь в этом мире я изгой. Он поднимает к безлунному небу голову, и только его горящие глаза могут увидеть что-то в плотной чёрной трясине, в которой будет прозябать кладбище ещё несколько часов, или несколько минут, пока первый луч светила не осушит болото человеческого ужаса и скорби... Существо поднимается на ноги, оглядывается по сторонам, будто желая отыскать что-то или кого-то на пустынном кладбище глубокой ночью или ранним утром — скованная страхом природа уже не ищет ответ. - Нора! Обнажённые на зиму ветви содрогнулись от звука нечеловеческого голоса, в котором слилась вся мировая мольба. - Нора! Нора! Нора! Ветви перестают колыхаться, и кладбище снова обволакивается гнетущей тишиной. - Я ведь знаю, что ты здесь... Губы еле шевелятся, и ни одна ветвь не вздрагивает. - Июльский вечер, золотой закат. Это было ровно триста лет назад: Шептал я нежные слова, И над нами шелестела в поле трава. С ума сошли мы от любовных ласк, Для нас обоих это было в первый раз. Не могу забыть ее предсмертный крик В объятиях моих. Певец опускается на могильную плиту . Голова его поднята к тёмному небу, волосы откинуты назад, обнажая бледный лик с заострёнными чертами, которые навечно сковал лёд. - Я тёмной силы порождение. Полночный правлю бал. Судьбою проклят от рождения, Покоя я не знал. И во мраке безутешно Душа блуждает сотни лет. И веры нет и нет надежды во мне. Я грешный дух мятежный жаждой вечной одержим, и выхода нет. - Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет... Тревожное эхо тает в ночи, и лишь шуршание длинного чёрного плаща, подбитого кровавой материей нарушает тишину. Высокая фигура медленно двигается средь могил, нащупывая высоким сапогом выход с кладбища, выход, которого для него, мёртвого вот уже три столетия как нет. - Нет, нет, нет... Бьётся замеревшее навечно сердце, и слеза тихо катится по мёртвой щеке, но рука в чёрной лакированной перчатке не смахивает ее. Зачем? Глупо... Она попрощалась. Все... С чего он взял, что она назначила ему здесь свидание? Ночь свидания подошла к концу, приглашение давно лежит в мусорной корзине в видавшем виды особняке барона Ульриха. - Спасибо тебе, Нора, за присланное приглашение, - шепчут губы, и кажется даже, что мимолётная улыбка озаряет лик с вечной печатью скорби. Память. Нестираемая память вампира укладывается спать, спокойно, безмятежно, укрытая покрывалом, сотканным из воздушных, пахнущих лавандой воспоминаний карнавальной ночи в пражском особняке барона Ульриха. Теперь настало время сочинить новую песню. Только об этом он подумает завтра, а сейчас он уже чувствует приближение рассвета. Мурашки начинают бегать от шеи по спине вниз, так похожие на... Только они не вызывают жара, а сковывают мёртвое тело ужасом и страхом перед солнцем, от которого он проклят бежать без оглядки вечно... Спасения нет, и Норы нет, но больше нет и испепеляющей душу вины.. Спасибо тебе, Нора, за прощение... Графу кажется, что он произносит эти слова вслух, поднимая голову к небу, безнадёжно ища в нем луну. Ночного светила нет, есть только рождающаяся в холодном воздухе предрассветная дымка. Минуты по своему счастливой ночи убегают, неумолимо, безвозвратно, в небытие... В прошлое... Ещё одна ночь в череде нескончаемых ночей взмахивает своим чёрным крылом в прощальном танце, и граф фон Кролок спиной, все ещё не отрываясь от безмолвного неба, толкает дверь склепа, который он проверил, нет в который он лишь заглянул, чтобы убедиться, что тот пуст. - Граф фон Кролок, вас разве не учили стучать прежде, чем входить к даме? Он замирает на мгновение, потом резко разворачивается и опускает свои большие руки, стянутые чёрными лакированными перчатками, на хрупкие, по-детски немного угловатые, мраморно-бледные плечи. Он сжимает их с неистовством, но на открытом бледном лице, окружённом ореолам светлых волос, не проступает и морщинки боли. Огромные бездонные небесно-голубые глаза искрятся неподдельной радостью. Тяжёлая кованная дверь склепа с гулом захлопывается, и с таким же гулом прорезают затхлый мёртвый воздух чужого склепа губы двух вампиров, летящие в угасающей ночи на встречу друг к другу. - Как же я ненавижу тебя, Нора! Ее маленькое тело падает на холодный неровный пол склепа. Граф, забывая все приличия, легко разрывает стягивающую грудь материю, и мириады бисеринок начинают весело скакать по поросшим мхом старым камням. Граф припадает губами к обнажившейся ложбинке, и даёт своим пальцам волю, чтобы подчинить себе волю той, которая нежно запускает свои длинные пальцы в его волосы и шепчет: - Я ведь говорила, что глагол «любить» — не подходит для вампиров, и если у людей наивысший пик чувств называют любовью, то у нас, мёртвых, ненавистью. И... я тоже ненавижу тебя... Если вы, конечно, позволите мне перейти на «ты», все-таки вы... Ах, сказала же, что умом я осталась в своих шестнадцати, ведь теперь вы не намного старше меня... Граф отрывается от ее груди и смотрит в это знакомое и такое, такое... Нет сравнения не идут на ум, потому что ум отключён. Нет, ну право, мёртвый мужчина не намного отличается от живого, когда единственное, что ему хочется... - Сейчас мне хочется, чтобы ты просто помолчала. Она согласно кивает и выгибается ему навстречу, чтобы его руки наконец-то освободили ее тело от того, что когда-то было прекрасным карнавальным платьем, и скоро нет ничего, что могло бы скрыть от его взгляда вечно-юное, вечно-манящее тело, которое он искал и не находил триста лет. - Три столетия тебя я искал... Нет, он же сказал, что напишет стихи завтра, потому что сегодня он будет писать музыку, ведь он уже настроил инструмент пару часов назад и теперь точно знает, какие струны надо потянуть, чтобы услышать стон блаженства, восторга, ненависти... Да, ненависти, потому что он слишком долго любил ее в свои мечтах... Теперь осталось ненавидеть в жизни, вернее в смерти, вернее... Нет, нет, все, пора полностью перестать думать и лишь смотреть, как разгорается ненавистным огнём это маленькое мёртвое тело, как руки с мольбой тянутся к нему, хватаясь за отвороты его камзола... Камзол, а он-то не мог понять, что ему мешает. Он начинает судорожно тыкаться длинными ногтями в пуговицы, но они как бы смеясь над ним, расправляют свои клешни и крепко держатся за петли. Граф вскидывает голову и ловит насмешливый взгляд, он в злобе закусывает губу и... Нет, она не даёт возможности ему унизительно попросить помощи. Она приподнимает свое тело с напольных плит и ловко своими длинными розовыми ногтями расправляется с ненавистными сейчас для них обоих пуговицами, аккуратно отстёгивает гранатовую брошь, нежно снимает шарф, распахивает сорочку и скользит губами вниз по его мраморной груди. Он ловко скидывает чёрный шёлк, так осторожно, чтобы и на миг не потерять прикосновения ее губ. Она вскидывает глаза и долго смотрит в его темно-карий омут, а руки ее ни на минуту не останавливаются. Граф со стоном откидывается на каменный пол и прикрывает глаза, понимая, что впервые за триста лет для него не имеет значения, кто будет сверху... - Нора, только не засыпай, - шепчет граф пересохшими губами, обрушивая на нее шквал своих чувств, всей своей мощью вжимая хрупкое тело в пол. Она смотрит на него из-под полузакрытых век, ее руки плавно соскальзывают с его плеч, и она опускает свою голову ему на грудь, продолжая удерживать его рядом с собой цепким кольцом своих ног. - А я и не спала... Я просто ждала, когда вы снимите с меня маску... - Ты была уверена в моем невоспитанном любопытстве? - Нет, глупый Кролок, ты просто не спрятал от меня свои глаза, и я подчинила тебя своей воле... - Зачем ты несла эту чушь, когда я уже почти догадался, кто ты? - Я просто испугалась, что ты уйдёшь, что я ничего не значу для тебя... Он крепче прижимает ее к себе, убирает с лица непослушные пряди, целует прохладный сухой лоб. - Скажи мне, как это возможно? Как ты вернулась из объятий смерти? Я был уверен, что убил тебя. Я в саду сказал правду. Такого нельзя не заметить. Кто обратил тебя и как? - Ты, ты и обратил... Помню, что почувствовала кровь на твоих губах, ты ведь прокусил их в порыве, не знаю чего. Наверное, этого было достаточно, чтобы пригласить меня в вечность. Я была уверена, что ты бросил меня, я увидела в конце аллеи прощальный взмах твоего плаща... Он ещё сильнее прижимает ее к своей груди. - Что же это за проклятье на мне, если за пять минут спешки я расплатился тремя столетиями тоски... Нора, как ты нашла меня сейчас? Как ты узнала, кто я? Она касается его губ нежным поцелуем и проводит ладонью вдоль его бледного лица. - А я всегда знала, кто ты. Я нашла тебя на следующий же вечер, но ты не казался мне сожалеющим о чем-то... Я следила за тобой молча триста лет и только две недели назад решилась на... прощание с тобой и послала тебе свое приглашение. Я, я хотела ещё раз взглянуть тебе в глаза, почувствовать твои губы и... У меня было столько мужчин, но я … я не могла забыть тебя, и не только потому, что ты был первым или потому что я не могла простить тебе своего обращения и того, что ты бросил меня... Я ещё не знала тогда, уйду ли молча под маской или открою тебе свое инкогнито, чтобы на этот раз самой посмеяться над тобой. Но когда я встретила тебя, когда ты подал мне свою руку для танца, когда ты... Она отвернулась, легко высвободилась из его объятий и уставилась на кованую дверь склепа, за которой всходил их общий враг — холодное зимнее солнце. - Я даже в мечтах не могла подумать, что ты помнишь маленькую девочку, которую знал-то всего несколько танцев и которая ничем не отличалась от тех, кто был у тебя до нее и всех тех, других... Я очень испугалась, очень... Я даже, даже хотела убежать от тебя, когда начался снегопад, но потом... Я подумала, что буду сожалеть об этом ещё триста лет и позволила тебе овладеть мной. А потом... мне так хотелось, чтобы ты сам, сам догадался... Я пришла сюда, в склеп без какой-либо надежды, а потом... Прости, что я не отозвалась сразу, я хотела дослушать твою песню... Я просто не хотела, чтобы ты видел, как я плачу... Граф мягко привлёк ее к себе и положил на колени. - И, я... я до сих пор боюсь, что ты уйдёшь, и я вновь увижу взмах твоего плаща... Он заставил ее замолчать долгим нежным поцелуем, осторожно касаясь языком ее острых клыков. - Ты устала, Нора. Давай поспим до вечера, а потом нам предстоит долгий обратный путь в мой замок. Она вернула его губы себе, но лишь на мгновение. - Прости, я не могу... Это, это все слишком быстро... - Нора, триста лет — достаточный срок! - Нет, это просто порыв, это просто страсть, это... Нам надо остыть, чтобы понять, нужны ли мы настоящие друг другу — не грезим ли мы своими воспоминаниями. - Нора, умоляю, не надо больше разлук... Столько в моей жизни было бесконечных путей и неизбежных разлук... И балов, которые длятся лишь одну ночь до утра... Нора, я так и не знаю твоей фамилии и не хочу ее знать. Тебе нравится моя? Ты примешь ее? - Прости меня, я не могу... Я... Я пришлю тебе свое приглашение на карнавал у барона через год, и если ты все ещё будешь хотеть сделать меня графиней, я... наверное, соглашусь. - Нора... - Давай спать. Трансильвания так далеко, да и Герберта ещё надо найти... Ну, я имела в виду, твою дочь... Только позволь мне с ним не знакомиться пока. Ладно? Давай спать. Он подтянул к себе свой плащ и укрыл их, просто, чтобы вновь почувствовать себя немного человеком, счастливым человеком, у которого учащенно бьётся сердце... Иногда ведь мечты сбываются... - Нора, как-то мы не очень хорошее место для страстного дня выбрали. Ты ведь спальни предпочитаешь, так? - Нет, милый, все правильно... Место соответствует действию, раз мы вытащили скелеты из склепа нашей памяти и вечной тоски. И они, счастливо обнявшись, просыпаются вечером. Она смущённо смотрит на остатки своего вечернего туалета. Граф поднимает с камней свой плащ и накидывает ей на плечи, потому что даже аморальной вампирше в костюме Евы по ночной Праге бродить небезопасно, ведь граф фон Кролок не единственный вампир в мире, а для нее с этой минуты он хочет стать единственным. - Как я верну тебе плащ? Она плотнее закутывается в плотную чёрную материю, ощущая прохладу кровавого атласа на своей обнажённой плоти. - Я пригласить тебя на бал буду рад... Знаешь, я даже приглашу на него какого-нибудь вампиролога, раз ты мечтаешь познакомиться с этими псевдо-учёными. И... Ты чью кровь предпочитаешь: мужчин или... женщин? Она улыбается, стоя между могил старого кладбища. - Неважно, я всеядна. Но ты ведь предпочитаешь молоденьких девушек, уж я-то знаю... Я не стану ревновать даже если ты... Впрочем, ты подумай несколько раз прежде чем сорвёшь с нее платье... Женщины не предсказуемы... Он улыбается в ответ. - Ты знаешь адрес. И вот моё приглашение. Он притягивает ее к себе и жадно целует, чтобы сохранить вкус ее губ на целый год. - Я прилечу, обязательно. Она разворачивается и бежит прочь, быстро, без оглядки. Он смотрит ей вслед, но не пытается догнать. Он верит, что она сама вернётся к нему. Год спустя. Трансильвания. Декабрь. Страшный снегопад. Вспышка молнии. Визжащие вампиры. А он, граф фон Кролок, стоит безмятежный, холодный, как сама смерть, среди всеобщего безумия. Через мгновение Сумрачный зал пуст, как и его душа. Сара сбежала с Альфредом, увлекаемая профессором Абронсиусом. Но граф злится совсем не из-за этого. Она не пришла. Она забыла свое обещание. Он сжимает канделябр с вампирским неистовством, и, кажется, что метал уже готов скукожиться в его безжалостной хватке, но вдруг он падает и звонко ударяется о паркет Сумрачного зала. На пороге стоит она, в прекрасном красном платье, со струящимися по обнажённым плечам белокурыми локонами, с пытающимися скинуть снежинки длинными ресницами, в его чёрном, подбитом кровавым атласом, плаще. Она... - Я, кажется, опоздала... - Нет, - граф переступает через оброненный канделябр и делает шаг ей на встречу. - Ты как раз вовремя, Нора. Теперь нам никто не будет мешать... Он ли ускоряет шаг или она бросается к нему, но не успела секундная стрелка невидимых часов передвинуться на одно деление, а их губы уже слились в тихом «здравствуй, как же долго тебя не было...» Он с радостью делится с опоздавшей к ужину гостьей в надежде, что блестящая ещё на тёмных губах живительная кровь звёздного дитя даст ей силы выстоять перед натиском его неистовой ненависти. Нора выстоит и в эту ночь, и во все последующие, пока граф фон Кролок будет ее ненавидеть.