Ветрогон

      Валера помнил, как очнулся в операционной, как его привезли в палату, как вокруг маячили Афоня, Настя, Всеволод Глебович и Санчес. Потом он что-то сказал им и уснул. Странно, но под колдовским наркозом сон был мёртвым, без грёз. А уже в палате пришли сновидения: красочные и чёткие, словно бы реальные.       Снова Грибово. Как в детстве, при первой операции, только на сей раз то ли зимой, то ли в межсезонье. Валера увидел знакомые места: шумный лес, родную деревушку Столетовых в полях, вьющийся меж двух берегов Ведуньин ручей. За спиной Валеры белым остовом высилась усадьба Берзариных. Собачий вой и плач ребёнка вдалеке бередили душу. Приталенный плащ с меховой оторочкой и чёрные кудри Зорина трепал беспощадный ветер. Было тревожно и муторно. Валера поднял глаза к небу — среди серых и плотных, под стать невгородским, туч метались чёрные во́роны, роняя перья. Ноги Валеры в высоких охотничьих сапогах утопали в рыхлой, припорошенной снегом пашне. Из под рубинового перстня на пальце сочилась кровь. Валера озирался, ища ребёнка, однако он был уверен, что это плачет не Нико. Голосок звучал по-другому. Собаки лаяли где-то рядом, Зорин боялся, как бы они не причинили вред младенцу. Он решил во что бы то ни стало отыскать ребёнка и побежал на зов, скользя по пашне сапогами. Поднялась метель, сровняв землю и небо, залепила глаза, забила уши и рот. Зорин почти сам потерялся, но продолжал двигаться вперед, наперекор ветру и бурану, едва различая за рёвом непогоды зов. Наконец он увидел ряд старых могильных камней, из-под которых и доносился лай. Зорин понял, что тут покоятся его предки, графья Берзарины. У крайнего камня сидела закутанная в длинный плат женская фигура с младенцем на руках. Валера всем сердцем ощутил, как им холодно и одиноко. Он приблизился и вдруг по щиколотки провалился в вязкую землю. — Эй!       Фигура обернулась на голос. Под платком грозно сверкнули синие, как васильки, глаза ведуньи грибовской. Она была очень похожа на Настю, но глядела со жгучей враждебностью. Зорин понял, что это Аграфена и её дочь, Анна.       Он попробовал высвободиться из топи и ушёл в неё по колени. Сама земля заповедного края не позволяла ему приблизиться к Аграфене Столетовой. — Выпусти меня и позволь помочь тебе, — попросил Валера. — Я не желаю вам зла. — Говорила я тебе, пёсья кровь, чтоб ты держался подальше от моего рода, — качая ребёнка, зло проговорила ведунья. — Ты ослушался. Ослушалась и Настасья. Зря не извела ваше пёсье племя немочь лютая подчистую! Один посох наш оставался, последний оплот ведовской силы — и тот сгинул по твоей милости! Опять род столетовский, чистый спустя восемь колен, смешался кровью с пёсьим! Теперь конец земле грибовской, конец всему городу. Конец роду столетовскому. — Это неправда, — набравшись смелости, возразил Валера. — Неправда, Аграфена. Я смогу всё исправить.       Топкая земля тут же втянула его по пояс. Валере стало холодно: будто его самого загоняли в стылую могилу рядом с Григорием. — Что исправлять ты собрался, коли Вию власть над всей землёй балясненской досталась? Над всеми её двенадцатью краями! — Это дало мне время на подготовку к битве, — сказал Валера, и его грудь стянула земля с двух сторон. — Аграфена, я не намерен сдаваться, взгляни сама! Мертвая ведьма приблизилась, выросла над Валерой, всё так же качая сверток. — Коли решишься убить Вия, сам сгинешь в этой битве! — Если это понадобится для победы над ним, я готов. Я столько раз умирал, что уже не боюсь смерти. — Но ты запамятовал, басалай, что сила рода твоего у Малюты! Ты не сумеешь передать её сыну! Твои псы не простят тебе этого и растащат душу зубами в клочья! — Я не пропаду. Вместо меня придёт другой Берзарин, с моим лицом и сердцем, с частичкой моей души. Сын, внук или правнук Нико. И будет смотреть моими глазами, любить то, что было дорого мне. Верить в то, чему я был верен. Летать, как я. Он возвратит силу роду. А если не сможет — придёт ещё один и ещё. Потому что Берзарины едины, упорны и сильны духом.       Земля задрожала и втянула Валеру по кадык. Холод стылой почвы пробирал до костей, но страха не было. Валера знал: он честен и прав, ему внимают. Аграфена присела перед ним. — Взгляни, что ты принёс моему роду, — и, раскрыв пелёнки, показала младенца. Валера удивился: он думал, что Аграфена качает Анну, но перед ним был светловолосый и синеглазый мальчик. — Разве не знаешь, пёсья кровь, что браки между колдунами и ведуньями запрещены? Что делать с ним, коли он уже есть?       Тут Валера почти поддался испугу. Грибовская земля мгновенно затянула его по челюсть. Над поверхностью жирной пашни высилось только лицо Зорина. В сером небе над ним и Столетовой по прежнему кружили вороньё и снег. Аграфена, не мигая, взирала на него глазами цвета самого дальнего неба. Валера сглотнул и, слушая, как стучит собственное сердце, сказал: — Любить. Растить сильным и мудрым. Быть достойным отцом ему и Нико. — Эта земля сейчас решит твою участь, — грозно прозвенела ведьма, точь-в-точь как в прошлом году, когда вынимала из Зорина своё проклятье. — Отчего ты вздумал, будто вековые устои можно попрать? — Потому, что они созданы теми, кто хотел лишить силы женщин. Потому, что Земля и Небо едины и неделимы, так же, как ведовство и колдовство. Потому что не рода, а лишь Небо и Земля решают, кому быть вместе. Потому, что от такого брака рождён я, и рождена Настя. Рождены мои родители и Настин отец — Хорз. Потому, что я создан для Столетовой. И не перестану любить её даже мертвый. Ибо так угодно Земле и Небу.       Валера сказал это и зажмурился. Ледяная почва втянула его целиком. Сердце Валеры продолжало биться, отдаваясь гулом в окружающей его плотности. В окружающей плоти. Сжимавшая тело земля вдруг начала теплеть и сгущаться, даря ощущение уюта и спокойствия. Валера открыл глаза и увидел, что пространство вокруг изменилось, исчертилось, проросло сетью пульсирующих кровеносных сосудов. Он будто находился в огромной материнской утробе. — Земля — Мать всему сущему, — раздался голос вещей Аграфены. — Небо же — Великий сеятель. Они неделимы. Они равны. Ты открыл это, Валерьян, тебе и слово в уста. Помни и ступай с миром. Расскажи это всем, чтобы больше не пришлось жертвовать матерьми за рождение первенцев.       Валера вздохнул и вырос над землей. Перед ним, как и до того, стояла ведьма с ребёнком, но синие глаза её лучились любовью. Вокруг неожиданно расцвело лето. Шумели под ласковыми ветрами высокие травы. Вечное небо стало синим и безоблачным, из него брызгало по глазам бликами солнце. Вместо воронья сновали стрижи и порхали бабочки. То ли Аграфена, то ли Настя всматривалась в Валеру и строго, и ласково, как умели, пожалуй, одни ненаглядные Столетовы. — Тебе надобно выкрасть посохи у Вия, — сказала ведунья, оглаживая мягкой, Настиной рукой лицо Зорина. — Тогда и битву сдюжишь, пёс трёхголовый. Сама земля города станет за тебя. — Спасибо, моя хорошая, — сказал Валера. — Я последую твоему наказу. — Знала я, что другую славу ты принесёшь роду Афанасия, — уголки губ Аграфены дрогнули в улыбке. — Помни ещё Валерьян о битве: не всё будет так, как ты задумал. Но ты действуй так, как решил. — Малюта непредсказуем, верно? — улыбнулся ей Зорин. — Он падёт, — ответила Аграфена. — Потому что живёт без понимания в сердце. Таким и ты был, да исправился, отрада моя. И значит: у города есть надежда. Возьми его и отнеси Насте, — она отдала Валере мальчика. — Вместе с благословением земли грибовской. Ступай, — она, как водится, толкнула Валеру в грудь и тот понял, что опять падает чёрте куда. Воды Ведуньиного ручья сомкнулись над головой Зорина, он прижал к себе ребёнка и выгреб наружу.       Вздохнул и открыл глаза. Яркое солнце обернулось светом больничных ламп. Над ним неизменным стражем стоял Афанасий. Валера подышал, приходя в себя, попробовал шевельнуться и смекнул, что у него ничего не болит. После перенесённой операции это было странно. Руки, ещё помнившие тяжесть младенца, скользнули под одеяло на живот. Зорин ощупал себя и выяснил, что на нём нет ни дырочки. Проморгался и сел на кровати. Заглянул под ворот рубашки. Весь живот оказался усыпан синяками, по виду напоминавшими отпечатки корявых пальцев. «Игнатий постарался», — догадался Валера и спросил: — Тять, что было, пока меня не было? Афоня подсел к нему на кровать. — Ну, главное событие дня, кутенька, таково: Шурка со Стрыем ударились в бега от Велесова. Это я тебе сообщаю, пока Настасья Петровна скоморохов внизу отвлекает. — Чиво-о? — подскочил Валера, и от помутнения в голове чуть не хлопнулся в обморок. — Ох. Афоня! Ты сейчас пошутил? — Никак нет. Аккуратненько только сынок, дай слово, что так переживать не будешь. Севушка, как услыхал от Насти, что Велесов близенько, так нашу красу Яхонтову — на ручки, и в тучки! А Шурка и рада. — П####ц! Афанасий Фёдорович! Я вот сейчас просто обязан поорать в подушку, извиняй, — Валера выхватил подушку из под спины и с чувством выдал в неё всё, что думал о тренере. — ####ь! Козлодоев¹ драный, мать его! Ему ж шестьдесят! У них разница в сорок лет! Ох... — прорычал Зорин. — Где мой «айкос»?! — В тумбочке лежит, кутя, — подсказал, смеясь над его реакцией, Афоня. — Тятенька, — Зорин выпустил струю пара. — Сдается, что мы с тобой одолень-травою пробудили древнее и могущественное лихо. И сдержать его отныне будет почти так же сложно, как Малюту. — Ну что ж тут такого? — философски повел плечами граф, раскуривая и свою трубку тоже. — Главами городов становятся колдуны выдающихся качеств. — Точно, — добавил Валера. — Наш Сева выдающийся во всех смыслах, но кое-что у него прям особенно выдаётся. — Главное, чтоб обоим в радость, — рассудил Берзарин. — Ладно, с ними понятно, ещё что? — Воссоединились дед с внучкой, это ты помнишь. Шурка Севушке перед отлётом выложила про наследование колдовское открытие наше. Ну и так, из тебя дажди маленько чёрных сгустков... повытягивали, — неохотно сообщил Афоня. — Прости, что пришлось на это смотреть, — поспешил утешить его Зорин. — Мне было очень важно знать, что ты рядом. — Не извиняйся передо мной, кутя, — граф почесал корешком трубки висок. — Я всечасно и всецело твой. — Кстати, вот что, — вспомнил Валера сон. — С нами блок двенадцать и его поистине бесценные панчи. — Что это значит? — Аграфена и вся грибовская земля устроила мне испытание прошлым, которое я даже с успехом прошёл. Как ни удивительно. — Зорин покрутил «айкосом». — По-моему этот гештальт мне также удалось закрыть. — Да что ты? — насторожился Афоня. — Столетовы тебя мучили? — Испытывали. И дали одно заданьице, нифига для нас не новое, но дофига интересное. — Какое же? — Скоро скажу. Но на него я возьму только надёжную компанию. Афонь, ты точно участвуешь, — добавил Валера, когда увидел, что граф посмурнел. — А пока зови Настю со скоморохами! И Виспу — я бы попил чего-нибудь горячего, если мне уже можно.       Афанасий кивнул и исчез, чтобы исполнить просьбу, но не успел Валера устроиться на кровати и вспомнить важные подробности сна, как первой к нему в палату зашла женщина с ребёнком на руках. Валера широко заулыбался маме и сыну. — Я ж велел вам сидеть дома и не беспокоиться обо мне! — он обнял Нателу и чмокнул Нико, принял его на руки. — Неужели ты подумал, Валико, будто я забуду, что у меня есть ещё и взрослый мальчик? — сокрушённо закивала головой от плеча к плечу Натела. — Эх, мама, мама, — Зорин пригладил сына по чёрным волосам, вспоминая в руках тяжесть тельца другого, золотоволосого малыша, и подумал о том, как бы отнёсся Нико к новости, что у него появится младший брат.       А как отнеслась бы к этому Настя?       И «что делать с ним, коли он уже есть»?