M.I.N.E (End This Way) / Мой (все кончается именно так)

      Дверь в их покои хлопает так сильно, что Галф даже удивляется, как это она еще держится на петлях. Ураган по имени Мью влетает и почти сносит на своем пути.              Он еще никогда не видел такой отчаянной злости, почти ярости.       Обычно непроницаемое лицо искажено от боли.       Губы стиснуты до бледности.       Ладони судорожно сжаты в кулаки.       А сквозь зубы выдавливает ледяное шипение, которое обращено в никуда:              — Не позволю…              Галфа трясет от этого зрелища, но не потому что он боится своего господина.       А потому что он боится за него.              — Закрой дверь и никого не пускай внутрь.              Приказ звучит жестко и бескомпромиссно, поэтому нет варианта его ослушаться, но он на долю секунды медлит. Мью все еще не смотрит на него, когда обреченно закрывает глаза и горько выдыхает:              — Можешь уйти, я закрою сам.              Нет, вовсе не страх является причиной его промедления!       Но сказать это Галф уже не успевает, потому что в их комнату влетает тайфун поменьше и помладше: второй принц.              — Мью, давай поговорим!              — О чем? О том, что ты покорно склонил голову, когда узнал, что твоя любимая должна выйти за меня, а ты сам — жениться на дочери нашего союзника, чтобы укрепить наши силы?              Тон бледнеет (хотя куда уж больше) — и вместе с ним Галф, когда сказанное доходит до его сознания.       Очевидно, что сегодняшняя аудиенция у отца-самодержца прошла совсем ужасно. Потому что тот смог сделать то, что не получалось ни у кого за все эти годы: поссорить братьев и встать между ними.              — Мью… — младший принц кладет руку на плечо, но старший тут же ее стряхивает. — Послушай меня, пожалуйста… Давай сначала успокоимся.              — Ты еще будешь меня успокаивать? Ты — у которого я заберу любимую девушку только потому, что так пожелал наш отец? — боль в голосе бьет наотмашь не только Тона, но об этом им знать совсем не обязательно.              — Мью, давай попробуем разобраться и найти в этом рациональное зерно…              — Нет, — тот резок и непреклонен. — Нет рационального зерна в том, что я своими руками разрушу твою жизнь и причиню тебе боль. И ты будешь меня ненавидеть за это.              — Я не смогу тебя ненавидеть…              — Правда? А если представишь нас с Дани вдвоем? Наших детей, которых ты будешь вынужден видеть как их дядя? Поздравлять с праздниками и каждый раз думать, что они могли бы быть твоими...              — И что же ты собираешься делать? — Тон почти стонет и бессильно опускает руки, которые пытались удержаться за брата.              — Не знаю… — Мью отчаянно шепчет, — пока не знаю… Но я не могу так просто сдаться.              — Ты же понимаешь, что у нас просто нет другого выхода, — младший принц горько выдыхает, прежде чем сделать несколько шагов и остановиться у двери. — Иначе тебе будет только хуже.              Дверь закрывается за ним, на этот раз почти бесшумно, но по ощущениям — это последний гвоздь в крышку гроба, потому что лицо Мью искажено. Видно, что он сдерживается из последних сил, чтобы не сорваться, потому что рука, тянущаяся за бутылкой бренди, трясется, как и дрожит его голос, обращенный к парню:              — Тоже уходи. И закрой дверь с обратной стороны на замок — вернешься утром в восемь. Я не хочу никого видеть сейчас.              Галф делает шаг к двери, второй, третий, чтобы нервной рукой провернуть ключ в скважине, оставаясь с этой стороны. И затем шагнуть к столу, чтобы поставить на него два бокала для алкоголя:              — Негоже его высочеству напиваться в одиночестве.              Принц смотрит на него, так черно и пронзительно, что на секунду кажется, что его все-таки выгонят. Но движение руки дает понять: придвинь ближе емкости — и Галф повинуется, завороженно наблюдая, как изящные руки обращаются с бутылкой, а затем — как янтарная жидкость стекает по стенкам, зажигая в них огни.              — За мою свободу!              Тост звучит как насмешка, ирония — собственно ею и является. Как будто Мью пьет не за здравие, а за упокой этого мистического состояния, которое каждый понимает по-своему.       И которое почти никто никогда не видел.       Но они как будто сходятся между собой: свобода — это возможность жить, как хочется именно тебе и быть счастливым, пусть даже вопреки всему. И именно за это Галф сейчас ударяет хрустальной гранью о бокал своего господина.              Первый глоток обжигает горло и лавой опускается по пищеводу, заставляя закашляться, но парень мужественно терпит и делает второй. Уже не такой неприятный, но все еще выбивающий дух. Третий, последний в этом раунде, уже приносит долгожданное расслабление телу, зажатое в тиски напряжения и обстоятельств.              Его принц уже давно справился со своей долей и с невеселой усмешкой ожидает, когда ему вновь подставят бокал — и Галф резко дергает рукой по столу, дожидаясь следующей порции.              — Что, зависть к королевским особам не особо-то и оправдана? Мы — такие же люди, как и все остальные, только еще более несвободные. Или даже не люди… — еще один глоток прерывает монолог, как будто горечи слов недостаточно и ее нужно подкрепить терпким букетом бренди.              — А кто тут завидует? — Галф бурчит себе под нос, пытаясь сфокусировать уже начавший плыть взгляд на лице неожиданного собутыльника, чтобы уловить малейшие нюансы эмоций на обычно непроницаемой маске, что носит его повелитель — и речь сейчас не о черной ткани на левой стороне. А о той защите, что ставит Мью каждый день, чтобы никто не пробился и не увидел настоящего его.              — Что, разве не хочется быть на моем месте? А как же богатство и власть?              Вопрос заставляет насмешливо фыркнуть, совсем не по этикету или согласно субординации, но им обоим уже плевать на формальности, потому что алкоголь магическим образом стирает грань между сословиями.       И сейчас в комнате сидят два обычных человека, которым невыносимо больно — каждому по своей причине.              — Все верно: это все пустое, потому что за это ты платишь высокую цену. Вечным одиночеством. И в довесок расплачиваешься своей свободой. Как думаешь, стоит ли это того?              Галф смотрит в серьезные и грустные, но почему-то совсем не хмельные глаза, прежде чем дать ответ, который не вызывает никаких сомнений:              — Не стоит. Если они тебе не нужны — не стоит…              — Не нужны.              Еще один глоток закрепляет утверждение. А рука принца снова тянется, чтобы наполнить их бокалы.              Они не закусывают — нечем — поэтому опьянение настигает парня ожидаемо почти сразу, что не может не повлиять на его устойчивость к земному притяжению: голова неминуемо клонится к столешнице стола, ощущая щекой его гладкую прохладу, а веки смеживаются, защищая от света.              — Собутыльник из тебя так себе…              Мягкий насмешливый голос выводит его из дремоты, и глаза открываются, чтобы успеть увидеть, как сильные руки приподнимают его из-за стола, позволяют опереться о чужое плечо, пока его перемещают в сторону кровати и укладывают на нее. Матрас прогибается рядом с ним под тяжестью чужого тела, пока происходит невероятное: принц укладывает своего слугу спать. Галф даже ощущает скольжение ладони по своим волосам на прощание — и это дает ему силы и надежду, чтобы перехватить руку своей и прошептать:              — Не уходи… пожалуйста.              Да, он пьян.       Они оба пьяны — и это не лучший момент вообще для чего бы то ни было.       Но он так боится, что другого у них просто не будет, поэтому смелость, чья сила помножена алкоголем, позволяет ему пойти ва-банк: приподняться, преодолевая упадок сил и собственный страх отторжения, прижаться к горьким от бренди губам на доли секунды и затем испуганно отпрянуть, ожидая реакции и трезвея от паники.              И снова всего одно движение век отделило привычные карие глаза от зеленого огня радужки и узкого зрачка. Но это не пугает, а завораживает еще больше. И раз ему сразу и явно не отказывают, не отталкивают, то можно побыть еще немного смелым?       И отчаянным от жажды?              Руки тянутся к голове, гладят длинные волосы и опускаются к затылку, чтобы нащупать завязки и наконец снять эту ненавистную маску, что уродует это прекрасное лицо. Все еще не встречая сопротивления, пальцы проходятся по гладкой алебастрово-белой коже и ложатся на то странное пятно, чтобы погладить его, дотронуться до каждой яркой отметины, ощущая, как кожа тут же отзывается странной теплой вибрацией, передающейся ему самому.              — Ты же понимаешь, что я теперь не смогу тебя отпустить.              В хриплом шепоте вновь эти шипящие звуки, но они не вызывают страх или отторжение. А светящиеся глаза затягивают в свою глубину еще больше и сильнее.              — Я на это надеюсь. Вы — мой принц, я — ваш оруженосец… ну или еще кто, если пожелаете.              И искренне надеется, что принц пожелает намного большего.       И выгибается в руках, что властно обхватывают его стан, прижимая к себе как можно теснее, пока чужие губы впиваются в его собственные, заявляя свои права на этого человека.       Которые ему отданы уже давно без права возврата.              Потому что так правильно и естественно стонать от удовольствия в объятиях того, кто стал для тебя всем — и платить ему той же монетой. Трогать и трогать любимое лицо, зарываться пальцами в волосы, отвечая на поцелуи и стремясь каждой клеточкой ощутить единение, которое стало для них обоих откровением.