fallen amethyst

      Приятный ветер. Белоснежная тюль медленно развевается под его давлением, пропуская холодный воздух в кабинет и выветривая из него въевшийся запах медикаментов. Глубокий вдох и выдох. По телу пробегаются мурашки, а недавно участившийся пульс постепенно снижает свой темп. Мысль о приближающейся зиме успокаивающе поглаживает голову и, пусть и на короткий срок, отвлекает от всех мелких деталей, которые накопительным эффектом давили на рычаг раздражения. Белые стены, белая тюль, запах спирта и хлорки, гладкое ощущение кушетки под пальцами и приглушенный гул из голосов и шагов за дверью — одно нахождение в этом месте вызывает немало удручающих эмоций. Казалось бы, пора уже привыкнуть. — Неделя полного отдыха, никаких нагрузок. Две, конечно же, было бы лучше. Две недели без нагрузки — по звучанию напоминает что-то вроде невыносимой пытки или безжалостного садизма. — Спасибо вам. — губы разгибаются в натянутой улыбке. Все-таки медсестра вряд ли осознает, насколько угнетающе звучат ее слова, она лишь выполняет свою работу. Теперь в список мелких раздражителей добавляется ощущение грубого бандажа на коже ступни. Глаза разочарованно разглядывают место несчастного растяжения, после чего поднимаются к собирающей вещи медсестре и медленно провожают ее до двери, пока та не захлопывает ее с характерным щелчком. Улыбка тут же сползает с лица, а серая пара глаз останавливается на колыхающейся тюли, пока холод начинает постепенно пробираться под одежду. Это просто растяжение, все ведь могло быть хуже, не так ли? — Зачастила ты сюда. — внезапно, но вполне ожидаемо распахивается дверь, пропуская звук стучащей подошвы, — Надо быть осторожнее. Взгляд на голос совершенно не реагирует, продолжая следить за движениями ветра по ткани. — Стараюсь. Даже разминаться начала нормально. — звучит спокойно, но нотки отчаяния все же тихо проскальзывают. — Думаю, здесь физиология играет далеко не главную роль. — руки прячутся по карманам такого же белого халата, ноги скрещиваются, а плечо упирается в проем двери. Смена позы невольно улавливается краем глаза, что заставляет очень тихо вздохнуть и подняться с кушетки — поза называется «время очередной лекции». — Поэтому я и не люблю сталкиваться с тобой в этих стенах. — ступня осторожно сгибается, чтобы убедиться в ее стабильности, после чего уверенно упирается в пол, — Мне пора. За помощь спасибо. — Я не из вредности, просто переживаю. — сквозь легкую улыбку. — Знаю, мам. — улыбка в ответ, — Поэтому и раздражаюсь. Если бы на кону не стоял риск потерять возможность отдавать себя полностью своему увлечению, то даже колыхающая на ветру тюль или открытый перелом не заставили бы ее переступить порог этой больницы. Просто заявляться сюда почти каждый месяц и слышать переживания матери вовсе не привлекательно, но выбора нет: лучше перестраховаться с растяжением, чем гордо проигнорировать разрыв связки и поставить крест на своей жизни. От разрыва связок физиологически не умирают, но определенно ломаются души. Душа, в этом случае, и без того держится на ниточках, поэтому разрывать себе связки — летально. В конце концов, именно то, что они еще целы позволяет не задохнуться в постепенно нагнетающем отчаянии окончательно. Воздух действительно холодает. Тело тут же покрывается мурашками, стоило только автоматическим дверям больницы закрыться за спиной девушки. Она плотно застегивает молнию черного худи, еще раз постукивает ступней по земле, проверяя на наличие боли, и, нацепив наушники, разворачивается в сторону станции метро. Жизнь продолжается как ни в чем не бывало. Как бы удручающе ни звучало, но подобная рутина постепенно становится комфортной для нее, даже включая походы в больницу. Просыпаться в скромной двухкомнатной съемной квартире, которую она разделяет с едва знакомой девушкой-студенткой, забегать в больницу, в которой по счастливой случайности работает ее мать, чтобы убедиться, что очередная травма не принесет тяжелые последствия, затем догонять метро, чтобы не опоздать на свою подработку и, наконец, проводить остаток дня в академии, в которой, пожалуй, сейчас и заключается весь смысл ее жизни. Порой этот ритм жизни напоминает какой-то скучный натянутый слоуберн: выглядит романтично, но интерес не захватывает. Особенно когда сидишь вот так в полупустом метро и таким же взглядом смотришь за окно, пока в уши бьет ничем непримечательная мелодия акустической гитары из плейлиста под названием «morning». Пожалуй, наличие плейлистов на все случаи жизни — самое яркое, что есть сейчас в ее монотонных буднях. — Доброе утро. — натягивает бодрый тон девушка, раскрыв стеклянную дверь пустой кофейни и в спешке зайдя во внутрь, — Успела все-таки. — с облегчением выдыхает она. Циферблат на стене сменяется с 7:59 на 8:00. — Минута в минуту. — улыбается женщина за стойкой — хозяйка этой небольшой кофейни, — Я тут начала потихоньку подготавливать, а то наши постояльцы любят залетать в первую секунду открытия. — Благодарю. — девушка затягивает коричневый фартук за спиной, поправляет волосы и тут же подходит к кофемашине, принимаясь за работу. Подработка баристой в этой кофейне не приносит большого дохода, но зато обеспечивает необъяснимое душевное спокойствие. Может дело в том, что сама кофейня довольно маленькая, но уютная. Она наполнена ароматом зерен смешанным с деревом и залита солнечным светом от стеклянной стены, что не создает давления формальности. А может дело и в том, что контингент покупателей здесь относительно расслабленный и дружелюбный: жители апартаментов этого здания, направляющиеся на работу и студенты академии искусств в десяти минутах отсюда. Самое привлекательное в этом заведении — играющий на фоне приглушенный джаз вместо разрезающей голову и уши попсы. Ну и, конечно же, хорошие кофейные зерна. Пока полотенце в руках протирает все необходимые приборы, в голове уже складывается план действий: первым клиентом дня обычно является местный обитатель — типичный офисный работник, на постоянной основе заказывающий средний американо из зерен темной обжарки, которые девушка подготавливает заранее. Приветствовать знакомое лицо и желать хорошего дня постояльцам, на удивление приятно. Второй клиент — девушка-студентка, выбор которой обычно падает между капучино на миндальном молоке с карамельный сиропом или рафом. Сегодня она выбирает капучино, к которому девушка предлагает круассан и успешно продает его. Порой студентам полезно напоминать о важности питания, она знает по себе. С третьим клиентом, однако, все не так просто. — Вот он, прекрасный аромат прекрасных зерен от прекрасной баристы. — помещение заполняется довольным голосом парня, стоило только подвеске на стеклянной двери издать уведомляющий звон, — Саксофон тоже звучит прекрасно. — оценивающим тоном выдает он, прислушавшись к мелодии, — Что предложишь выпить этим утром? С его заявлением на пороге складывается ощущение, что лучи, освещающие кофейню, становятся еще ярче. — Ты, на удивление, не один. — внимание работницы сразу привлекает парень за его спиной, — Необычно. — Доброе. — выглядывает из спины Намджуна незнакомец и машет ладонью, растянув губы в улыбке и согнув глаза в дуги. Девушка кивает в знак приветствия, улыбается в ответ и в то же время не может не подметить, что улыбка у него, несмотря на искреннее дружелюбие, придает ощущение победной насмешки. — Это Пак Чимин, наш вокалист в банде. — представляет его Намджун, усаживаясь на высокий стул за стойкой, — Это Юн Нари, — указывает ладонью на девушку, — возможно вы встречались в академии. — Может быть. — поправляет челку парень, — Не то, чтобы я запоминал каждого встречного. — Тоже верно. Воздух вокруг этого Чимина ощущается несколько иначе, что явно указывает на наличие яркой личности. Эта неосознанно хитрая улыбка, оценивающий взгляд, волосы, уложенные на один бок, плотно прилегающие темные джинсы и изящно сидящее на плечах пальто. На пальцах несколько колец — сразу видно, творческий человек. Эти же пальцы держат футляр для скрипки, который Нари замечает не сразу. — Как насчет флэт уайта? — предлагает девушка, вернув внимание к Намджуну, — Могу добавить сироп из лесного ореха. — Как скажешь. — довольно кивает он в ответ и с предвкушением закатывает рукава водолазки. — Тебе? — бровь вопросительно изгибается, когда взгляд падает на Чимина. Глаза у него действительно пронизывающие. Он выдерживает контакт взглядом несколько секунд, хотя по нему не скажешь, что он задумался, после чего слегка улыбается, уткнувшись подбородком в ладонь, и чуть тише выдает: — Латте. — едва заметно приподнимает брови, — Ванильный. Сомнений нет, он явно знает, что делает с этой парой разноцветных глаз. Впрочем, большинство гуляющих вокруг людей ходят с фиолетовой и серой радужной оболочкой, в этом нет ничего необычного — так устроен здешний мир. Но вот содержание этих глаз у Чимина прочитать невозможно, что невольно настораживает. — Пять минут. — Нари все же улыбается и отходит к кофемашине, пока парни за спиной начинают обсуждать свои музыкальные дела. Намджун — третий постоялец этой кофейни, заходит почти каждое утро и всегда делает это один, что и является причиной ее удивления. Постоянного заказа у него нет, всегда ждет предложений от подруги, которая, в принципе, как истинная бариста, только рада приготовить напиток на свой вкус. Пожалуй, эта черта в нем является одним из показателем его расслабленной и умиротворяющей натуры. В добавок к этому, он работает библиотекарем в академии, играет на клавишах в банде и получает второе высшее образование по философии — все, что нужно знать о его личности. Именно поэтому с ним так легко дружить. — Рин, кстати говоря, танцор. — выводит из фокуса голос друга, стоило ей только услышать свой никнейм, — Она устроилась ментором по танцам в нашей академии пару месяцев назад и почти сразу же стала фаворитом среди студентов. Может тебе будет полезно научиться пару навыкам общения со студентами у нее. — Только лишняя морока. — драматично закатывает глаза Чимин, — Я люблю, когда меня ненавидят. Чашки с готовым кофе осторожно приземляются на стол, а следом за ними тарелки с чизкейками — фирменный десерт кофейни. — За счет заведения. — довольно выдает девушка. — Видишь? — Намджун тут же тычет Чимина в локоть, — Поэтому она прекрасный бариста и ментор. — возвращает внимание к девушке, — Спасибо. — Вот как. — парень разглядывает сначала кофе с десертом, а потом поднимает взгляд на работницу, — Забирает много нерв не так ли? — вновь эта двусмысленная улыбка, — Легче наслаждаться тем, как люди вокруг тебя раздражаются. — М? — брови девушки недоуменно приподнимаются. Свет утреннего солнца падающий прямо на фиолетовую радужку его глаза чуточку усложняет ситуацию. — «Очередной мистер «я не могу жить без кофе», который после всех громких слов в итоге заказывает литр молока с каплей эспрессо или, так называемый, латте». — сгибает пальцы в жесте кавычек, после чего тихо усмехается, — Так и напрашивается с языка не так ли? Нари медленно моргает, наблюдая за тем, как Чимин аккуратно помешивает содержимое чашки, в то время как Намджун обреченно вздыхает, откинувшись на спинку стула. Куда же без этого. — Очень сочувствую. Таких идиотов в каждой сфере полно. На моих концертах ими обычно являются господа «классика — мое все», которые придут на представление произведений композитора, снимут на камеру композиции, которые они услышали с фильмов или с бессмысленных трендов, чтобы похвастаться в инстаграме, и уйдут, назвав это вечером культурного просвещения. — он медленно отпивает свой латте, распробовав его на вкус, после чего чуть склоняет голову на бок, — Их на взгляд определить несложно, как только на сцену выходишь. А латте действительно отличный несмотря на то, что я люблю классический маккиато, Джун не зря нахваливал. Неплохо для начала дня. По крайней мере вполне достаточно для того, чтобы осуждение в сторону псевдо-ценителей кофе, не знающих ни черта кроме латте въелось в голову окончательно. Конечно же Нари никогда не выскажет подобное вслух, но как оказалось, есть люди, которые прочитают это без особых усилий, заказав у нее ванильный латте в качестве эксперимента. Что не так с этим парнем? — Опять ты за свое. — осуждающе качает головой Намджун и кладет чашку на тарелку, что напоминает девушке наконец расслабить недоуменно изогнутые брови, — Не обращай внимания, у него характер такой, никто его не вывозит. — упирается локтями в деревянную поверхность, — Мне пришлось притащить его с собой, пока он был в моем поле зрении, иначе на репетиции никогда не заявится. А у нас, между прочим, выступление на следующей неделе. — Да, да. — отмахивается ладонью Чимин, — И результат моего выступления с репетициями или без всегда стабилен. Как видишь, — он кивает в сторону футляра от скрипки, — мне сейчас нужно сосредоточиться на своих концертах. Скоро тур начнется, а ты заставляешь меня бренчать на гитаре. Пока девушка тщательно вымывает посуду, в помещение входит еще один посетитель, что, наконец, позволяет ей отвлечься от этих непонятных диалогов. Однако пазл постепенно начинает складываться: классический музыкант играющий на скрипке, который вдобавок является вокалистом в рок банде и играет на гитаре. В народе их называют музыкальными гениями. — Ради бога, порепетируй хотя бы сегодня, потом тысячу лет трогать тебя не буду. — Намджун снова начинает безжалостно тыкать его локтем в бока, на что тот лишь победно усмехается, — К тому же у Чонгука опять проблемы с мотивацией, и из-за этого страдает его игра, ты нам нужен. — Никто не ненавидит меня сильнее чем он, и все же я ему нужен. Как поэтично. — драматично вздыхает парень, истощая тем самым последнюю каплю терпения друга. Тому лишь остается вновь покачать головой и сделать последние глотки своего флэт уайта, так как на ответы больше не хватает ни терпения, ни ума. Еще бы Чонгук не ненавидел его всей своей душой, ему приходится терпеть этого невыносимо гения с детства. — Рин, — переводит Намджун внимание на подругу, которая только отнесла чашку новому посетителю, — не хочешь зайти к нам на репетицию? Мы до шести где-то будем. — По поводу? — забирает пустую посуду у друга. — Просто, может интересно будет. — на секунду замолкает, — Судя по всему, с танцами у тебя опять перерыв. Все заметит, зараза. Девушка опускает взгляд на бандаж, выглядывающий из обуви, разглядывает его некоторое время, после чего уже менее бодрым тоном выдает тихое «посмотрим» и возвращается к кофемашине. Намджун знает, что ее душа страдает по-особенному, когда ей приходится отказываться от танцев, поэтому пытается найти утешающую альтернативу. Действительно хороший друг. Познакомились они друг с другом сравнительно недавно, когда она впервые устроилась ментором в небольшой частной академии искусств. Найти там комфорт среди студентов из богатых семей и здания обделанном высоким бюджетом в первое время было непросто, но благо в не менее пафосной библиотеке этого заведения оказалось живое олицетворение умиротворения в виде Ким Намджуна. Достаточно было увидеть черную водолазку на нем, которую, как оказалось, он носит религиозно, очки с довольно толстой оправой, небольшую стопку книг по философии рядом и простые наушники с проводом в ушах (видеть их сейчас является редкостью), чтобы почувствовать себя чуточку расслабленее. Последней каплей стала его абсолютно спокойная реакция на ее вопрос о наличии книг про астрономию, так как сама Нари осознавала, что пытаться найти ее в академии искусств довольно глупо. Впрочем, благодаря этому завязался их первый разговор, который стал началом их беззаботной дружбы: его поражала ее озабоченность физикой будучи преданным танцором, ее поражала его разносторонность смешанная с его непримечательным характером. Должно быть поэтому и его приглашение на репетицию удивляет, ведь девушка все это время знала, что он является клавишником в банде академии, но ничего больше. Да и не сказать, что она сама сильно интересовалась. По крайней мере, до сегодняшнего дня. — Буду ждать, если что. — напоминает он уже стоя у выхода из кофейни, на что Нари мелко кивает с натянутой улыбкой. — Ну, я тоже не против. — конечно же, этот скрипач не может остаться в стороне, — Глаза у тебя интересные. — выдает он напоследок, прежде чем помахать ладонью с этой загадочной улыбкой на лице и с оглушающим звоном покинуть помещение. Девушка замирает за стойкой, устремив взгляд на дверь и, кажется, перестает дышать, слыша, как слова этого парня эхом раздаются в голове. Утренний луч, иронично, бьет прямо в зрачки, обнажая ее серые радужки, но она даже не моргает. Говорил ли он о цвете? Вряд ли, но по-другому Рин воспринимать не может. Таких как она, сероглазых, полно, так устроен этот мир. Однако каждый раз, когда она вспоминает о своих, внутри расплывается неясное ощущение пустоты и почти злости. Ей кажется это глупым и несправедливым, что все человечество функционирует по сценарию двух цветов: серый и фиолетовый. Одиночество или воссоединение душ. Рано или поздно каждый дожидается того момента, когда один из глаз наполнится аметистовым оттенком — можно сказать, ради этого люди здесь и живут. Воссоединиться с человеком, нити судьбы к которому были затянуты изначально, и обрести свое счастье. Впрочем, так устроена природа и никто в здравом уме против нее не пойдет. В конце концов это любовь, по крайней мере так ее называют люди. Любовь, заложенная каждым атомом всего материального. Звучит действительно красиво, возможно так оно и есть, но Нари никогда к этой красоте не тянуло. Ей бы просто удержаться за ниточку своей оставшейся страсти к этой жизни, о большем она и не мечтает. Да, наверняка Чимин говорил не о ее серых радужках. У него ведь самого глаза интересные, и дело вовсе не в фиолетовом окрасе одного из них. С таким же окрашенным глазом ходит Намджун и большинство людей вокруг — ничего необычного. Дело скорее в том, как он пользуется этими глазами. Однако сказать то же самое о себе она не может, тогда что он имел ввиду? Кажется, навестить их на репетиции действительно идея неплохая. Да и, откровенно говоря, делать ей больше нечего. Смена закончится к четырем часам, после этого надо будет навестить свою группу студентов в академии и… И, в общем-то, все. Никаких танцев до полуночи на протяжении недели. Нари вновь опускает взгляд на свою ступню и бормочет тихое «вот нужно тебе меня так подставлять», недовольно нахмурив брови, после чего вздыхает и подходит к столу, чтобы забрать пустые чашки. Монотонные будни теперь стали еще серее, остается лишь продолжать их как ни в чем не бывало. С каких пор эта монотонность въелась в ее рутину? Рин уверенна, что ее жизнь была насыщенной и удовлетворяющей, она всегда занималась танцами, имела немало хороших людей вокруг, посещала лекции по любимой специальности и даже смогла провести некоторое время в другой стране, несмотря на сложности с финансами. Она была уверенна, что все могло бы продолжаться таким же образом и она бы оставалась счастливой, но все как-то неожиданно оборвалось. Неожиданно для нее, но не для других. Другие всегда предупреждали ее, но она предпочитала стоять на своем. В конце концов, она была искренне довольна своей жизнью. И без всех этих заморочек с соулмейтами. Однако находиться с таким мышлением вокруг студентов, для которых этот период — пик для поиска и воссоединения связей довольно тяжело. Никто не понимает. Нари сама себя не понимает. Не бывает такого, чтобы человек не был заинтересован в воссоединении с соулмейтом, так ведь? — Хорошего дня. — девушка провожает своего последнего посетителя, после чего начинает медленно собираться, пока приступающий к следующей смене бариста подготавливается в комнате для персонала. По правде говоря, Нари даже не заметила, как пролетел ее рабочий день. Сложив фартук с бейджиком в шкафчик, девушка встает перед зеркалом, распускает едва достающие до плеч темные волосы, среди которых спряталось несколько осветленных прядей, аккуратно укладывает их, поправляет капюшон худи и ненадолго замирает, разглядывая себя в отражении: серый рассеянный взгляд, расплывающийся на фоне бледной кожи и вечно красных губ. Да, в нормальном мире не бывает такого, чтобы человек в этом периоде был настолько безразличен к своей дальнейшей судьбе. Нари, в свою очередь, в какой-то момент свернула не туда и решила, что ей более чем комфортно в одиночестве до тех пор, пока она может отдавать всю себя своей страсти. По комнате раздается тихое шипение, а затем разочарованный вздох: все-таки растяжение дает знать о себе после нескольких часов работы на ногах, ненароком напоминая, что посвящать себя своей страсти вечно не получится. На самом деле она всегда знала об этом, просто игнорировать это помогало ей чувствовать себя спокойнее. Телу, здоровью и законам природы все равно на человеческие чувства и желания. Как сказал бы Намджун, бытие существует независимо от сознания человека. Ничего, успокаивает себя Нари в очередной раз, это лишь на неделю, потом можно будет снова похоронить себя в танцевальном зале. А пока можно найти утешение в своих студентах, которые в силу своего образования и возраста могут позволить себе безрассудное погружение в танцы. Поэтому, когда она переступает порог академии и начинает неспеша шагать по его коридору, настроение девушки значительно улучшается. Этот блестящий кафель под ногами, натяжные потолки, огромные картины на стенах и детально продуманный дизайн по-прежнему напрягают ее, но это все теряет значение, когда до ее ушей начинают доноситься приглушенный скрип обуви, вибрация от колонок и биты музыки — студенты уже в зале. Есть что-то приятное в работе с шестнадцатилетними подростками из богатых семей, которые слепо влюблены в музыку и все связанное с ней, что моментально вызывает улыбку на ее лице. Возможно, потому что она видит в них проявление той страсти, которую пришлось похоронить в себе. Нажатия на дверную ручку оказывается достаточно для того, чтобы ожидающие ее студенты дернулись с мест и с улыбкой начали приветствовать ее. Тут Намджун, пожалуй, прав: как ментор она действительно справляется неплохо. На самом деле, у Нари никогда не было проблем с социальной частью жизни. Скорее именно эта часть дается ей проще всего, что и является причиной ее хорошей репутации в качестве ментора академии, успешной должности баристы, которую постояльцы с энтузиазмом приветствуют во время каждой смены и ее способности оставлять приятное впечатление у каждого человека, с которым приходится взаимодействовать. У нее немного друзей, но вполне достаточно для общения и разделения эмоций. Она с недавного времени начала делить квартиру с едва знакомой девушкой и не испытывает каких-либо трудностей. Ее принцип в общении — простота и сдержанность, и пока он ее еще не подводил. По крайней мере, если не учитывать сегодняшнее знакомство со скрипачом: с такой реакцией на себя она сталкивается впервые и как интерпретировать это она пока не знает. — Я понимаю, что вы взволнованы из-за концерта, но без разминки репетицию не начнем. — отчитывающим тоном выдает девушка, наблюдая за явным нетерпением студентов, — Пять минут хотя бы. Иначе будете потом как я. — кивает она на свою ступню, чем моментально привлекает их внимание. — У вас же только недавно кисть зажила. — в голосе одного из подростков явное недоумение. Нервный смешок удается сдержать с трудом. — Старость называется. — саркастично улыбается Рин, — Поэтому, молодежь, не делайте глупых ошибок и слушайте взрослых. Иначе потом ваши учителя будут отчитывать и вас, и меня. — Но вам ведь двадцать четыре. — А по ощущениям все сорок два. — хлопает она студента по плечу, с трудом сдерживая внутреннюю истерику, после чего громко хлопает в ладони, тем самым возвращая их внимание на разминку. Вот вам и беспощадные подростки, безжалостно разрезающие ее сердце ножом своей молодостью. Но именно это и делает ее работу ментором столь приятной. Хотя, стоит признать, просто наблюдать за движениями студентов и неподвижно стоять, пока музыка бьет по ушным перепонкам — пытка невыносимая. Дело здесь вовсе не в силе воли и терпении, мышечная память на все это плевала. Ей достаточно секунды одного бита, чтобы послать агрессивные сигналы мозгу о срочной необходимости начать танцевать, и в этом случае остается только сдерживать внутренний крик и страдать. Черт бы побрал это бесполезное тело. Наслаждение энергией от студентов плавно, но в то же время быстро перерастает в удушающее ощущение в груди, словно там застрял комок неясной агонии и отказывается выходить наружу. Нари знакома с этим чувством, очень хорошо. Чувство так и называется «черт бы побрал это бесполезное тело». В конце концов, у нее есть только танцы, и эти слабые связки и мышцы отбирают их у нее каждый гребанный раз, оставляя ее в мучительной пустоте. — Уже намного лучше. — хлопает девушка в ладони, стоило только громкой музыке остановиться и тяжело дышащим студентам выжидающе уставиться на нее, — В следующий раз проведем репетицию в самом концертном зале, а пока сосредоточьтесь на синхронности, местами она у вас страдает. — протягивает им бутылки с водой, — На сегодня давайте закончим. Не забудьте про растяжку. Как же хочется поскорее выйти из этого зала. Атмосфера душит. Девушка старательно улыбается каждому на прощание, поспешно машет ладонью и вылетает из зала при первой же возможности, с высокой вероятностью упустив несколько вопросов в свой адрес. Сегодня нервы на пределе, хотя ей приходится воздерживаться вот так далеко не впервые. Странно, но в то же время вполне объяснимо: у всего бывает предел. Даже у, казалось бы, эмоционально зрелой Нари. Всего лишь неделю, успокаивает себя она, надо потерпеть всего лишь неделю. Сделав глубокий вдох с выдохом, Рин натягивает капюшон худи поглубже, прячет руки по карманам и, плотно сжав губы, уходит куда подальше от репетиционного зала, чтобы больше не искушать себя. Ступня, как на зло, продолжает отдавать легкой болью при каждом шаге, но она упрямо идет и по-детски пытается убедить себя, что ничего подобного она не испытывает. Действительно, ни о какой эмоциональной зрелости речи и не может идти. По крайней мере, не в то время, пока она шагает с опущенной головой и за мысленными проклинаниями даже не замечает, как ноги приводят ее к музыкальной студии в другом конце этого огромного здания академии. «Намджун пригласил» — думает она, — «И дело вовсе не в том, что я на грани нервного срыва». — Ну и конечно же перерыв на десять минут никогда не может продлиться меньше двадцати. — доносится обреченный вздох Намджуна, стоило ей только осторожно приоткрыть тяжелую дверь, — Сокджин, хватит умирать. Уткнувшаяся в стол голова начинает лениво дергаться, после чего обладатель этой самой головы издает громкий вымученный стон и поворачивается лицом к библиотекарю, прижавшись теперь к столу одной щекой: — Мне с утра пришлось страстно целоваться, имей совесть. — едва шевеля надутыми губами бубнит он. — Так говоришь, как будто тебе есть с кем. — раздается с другого угла студии ехидный голос Чимина, на что он тут же получает пластиковым стаканом по голове от Сокджина. Вполне заслуженно. — Нам смертным, ездящим на общественном транспорте, приходится целоваться со стеклом автобуса с утра пораньше, потому что количество людей пытающих вместить себя в него просто немыслимое. — он все же поднимает голову и начинает сонно потирать глаза, — В общем, выматывает ужасно. — Ну лучше со стеклом чем ни с кем, не так ли? — невозмутимо продолжает скрипач, сделав глоток воды, — Поэтому права получать не хочешь? — Убить бы тебя. — все так же устало выдает Сокджин. — Если сядешь за руль, то вполне сможешь убить кого-нибудь. — Намджун наконец поднимается с места и начинает подтягиваться, — Все, возвращаемся к репетиции. Где Хосок? — оборачивается по сторонам, после чего внезапно меняется в лице, когда его взгляд останавливается на двери- О, Рин! Девушка неловко машет ладонью, пока внимание парней в студии моментально перемещается на нее. В ту же секунду за спиной словно из ниоткуда появляется только упомянутый Хосок, заставляя Нари едва заметно вздрогнуть. Взгляд у него интенсивный, прожигает сквозь затылок. — Хай. — непринужденно выдает он, на секунду отвлекшись от экрана телефона, после чего проходит внутрь. Рин заторможенно здоровается в ответ, в то время как ее взгляд быстро пробегается по нему: сосредоточенное, но не напряженное выражение лица, черная кожанка и волосы вишневого цвета. Из того, что ей удалось увидеть за последнюю минуту, Хосок кажется самым серьезным человеком в этой банде. По крайней мере, снаружи. — Проходи, я ждал тебя. — с довольной улыбкой зовет ее Намджун, постукивая по стульчику рядом с собой. Девушка не очень уверенно заходит в студию и поспешно кланяется в знак приветствия, — Это Нари, о которой я говорил. Хотел, чтобы она посмотрела. — Приветик. — машет Чимин ладонью с улыбкой на лице, чем вновь вводит в заблуждение. Почему каждое его действие выглядит как ехидная насмешка? Вряд ли он делает это специально, но впечатление от этого не улучшается. — Ну Чимина ты уже видела, он ведущий гитарист и вокалист. Это Сокджин, — Намджун указывает на едва живого парня в бесформенной толстовке, на что тот едва шевеля рукой машет в ответ, — наш басист. Если, что с энергией у него так всегда. Девушка сгибает губы в легкой улыбке и невольно подмечает для себя, что у него тоже серые глаза. — Хосок, барабанщик. Иногда разговаривает. — Намджун, должно быть, переживает, что у Нари может сложиться негативное впечатление о их банде, если он не объяснит их поведение сразу. Ну или он просто выражает таким образом свое отчаяние, которое так или иначе накрывает его, из-за того, что ему приходиться постоянно возиться с ними. Вполне объяснимо. — А это Чонгук. — он внезапно переводит ее внимание на сидящего на полу парня, тихо разместившегося в углу студии. Тот сидит с накладными наушниками на ушах и совершенно не реагирует на происходящее вокруг, — Наш ритм гитарист. Он сейчас работает над песней, поэтому не слышит. Хотя, в принципе, у него всегда ветер в голове. Девушка замирает на несколько секунд и с неким удивлением моргает: если бы Намджун не указал на него, она бы наверняка так бы и не заметила этого парня. Сидит сам по себе с гитарой в руках, согнув одну ногу в колене, и перебирает струны, мелодию от которых кроме него никто не слышит. Его темная челка прикрывает его глаза, что сводит шансы прочитать его к нулю. Из одежды — свободная белая футболка и спортивные штаны, на шее висит кольцо на цепи. Больше о нем сказать нечего. — В общем, банда веселая. — неловко почесывает затылок библиотекарь, после чего подходит к своим клавишам, — Академия попросила нас выступить на концерте, готовимся вот. Хотим добавить новую песню в репертуар. — Я слышала, что вы популярны здесь, хотя мне еще не доводилось посмотреть ваше выступление. — девушка усаживается на стул и упирается подбородком в ладонь, попутно наблюдая за тем, как остальные участники начинают постепенно раскачиваться и готовиться к репетиции. — Поэтому я и хотел, чтобы ты пришла. Считай, бесплатный личный концерт от самих аметистов. Обычно парни не любят, чтобы посторонние наблюдали за репетициями, но за тебя я слово замолвил. — Аметист? — бровь невольно выгибается. — А, да, это название нашей банды. Нари вновь отводит взгляд к остальным участникам и задумчиво поджимает губы: — Вот как. Название красивое, и в то же время легко объяснимое. Музыканты в девяносто процентов случаях поют о чувствах, о любви. В этом мире эти чувства напрямую связаны с глазами. Говоря конкретнее, с фиолетовым цветом, который проявляется после встречи с соулмейтами. Если приглядеться, то цвет и сияние этого глаза очень напоминает кварцевый минерал аметист — завораживающее зрелище. Фанатики кристаллов и камней заявляют, что аметист — камень любви и гармонии, что, в целом, не удивляет. Любовь спасет мир. Нет ничего прекраснее аметистового оттенка в глазу. Конечно же творческие люди будут вдохновляться этим. — Мы не банда сентиментальных подростков. — внезапно выводит ее из раздумий голос Чимина, накинувший ремень от гитары на плечо, — «О, очередная банда, поющая сопли о судьбоносной любви» — небось об этом подумала? Да как у него это получается? — Ну, то, что здесь все кроме Сокджина с аметистом в глазу не помогает конечно, но название никак с соулмейтами не связано. Иначе я бы в жизни не подписался на эту мелодраму. Все участники, кроме того парня сидящего на полу, слушают разговор краем уха, попутно настраивая свои инструменты. Ничего необычного, Чимин в своем репертуаре. Остается только вздыхать, что Намджун и делает в очередной раз: — «Аметист» с древнегреческого означает «неопьяняющий» или «исцеляющий». Люди верили, что этот камень обладает целительными свойствами. — тон его голоса становится добрым, — Тоже самое с нашей музыкой. По крайней мере, мы стремимся к этому. У библиотекаря заразная улыбка. Ему достаточно слегка приподнять уголки губ, чтобы Нари невольно отразила это на своем лице. По некой причине это объяснение заставило ее почувствовать себя спокойнее, что, в свою очередь, может быть причиной, по которой этот скрипач моментально прочитал ее мысли. Несмотря на личико и неоднозначный характер, его внимательность к деталям поражает. Второй раз за один день после первого знакомства случайностями не объясняется. — Ну, все-таки не так уж и далеко от сентиментальной ерунды. — драматично вздыхает Чимин, на что получает легким подзатыльником от вставшего рядом Сокджина. Теперь, когда он стоит ближе, несложно разглядеть большие серые круги под его глазами. На первый взгляд ясным становится одно: динамика между участниками этой банды является их основной движущей силой. Начиная от профессионального классического музыканта с самодовольно-педантичным характером и заканчивая безжизненным студентом, которому приходиться целоваться со стеклом автобуса — комбинация определенно интересная. Говоря об этом… — Это и есть сентиментальная ерунда. — словно ледяной водой по лицу доносится тихий голос из угла, — Если вы собираетесь петь об этом на концерте. От контрастности между спокойным, почти тоскливым тоном голоса и острым содержанием слов по коже невольно пробегаются мурашки. — О, так и знал, что недовольный зайчонок что-то скажет. — лицо Чимина расплывается в ехидной улыбке, стоило ему только перевести взгляд на Чонгука. Тот стягивает с ушей наушники и, наконец поднимает голову, обнажив левый глаз из-под челки– эмоций там немного. — Тебя правда так напрягает это? — плечи Намджуна заметно опускаются, выдавая его усталость и в то же время беспокойство, которое отчетливо отображается в его взгляде. — Мы не банда сентиментальных подростков, мы пишем музыку, чтобы исцелять слушателей, только вот наша новая песня будет олицетворением клише о аметистовой любви. — все тем же тоном продолжает парень, только теперь на его лице появляется разочарованная улыбка, — В конечном итоге, суть названия останется для людей такой же, как и воспринимается. Говоря о динамике, Нари тяжело определить на первый взгляд, какую роль этот парень играет в этой банде. И чем внимательнее она наблюдает за ним, тем сложнее ей понять его. — От одной песни суть банды не поменяется ведь. — библиотекарь старательно придерживается спокойного тона, но по языку тела несложно понять, что тема эта поднимается далеко не в первый раз, — Тем более, мы с Сокджином уже давно работаем над мелодией и думаем, что она хорошо звучала бы с лирикой о любви. — Я сразу сказал, что разговоры бессмысленны. — сквозь тихую усмешку выдает Чимин, — Иногда у нашего Чонгука бывает скверный характер, не так ли? — поворачивается в сторону парня, после чего подходит к нему и протягивает ладонь, чтобы помочь тому встать с пола, — Не с той ноги встал? — Замолчи. — холодно, но без излишних эмоций. В глаза скрипачу даже не смотрит, но ладонь принимает и поднимается с места, — Я просто на дух не выношу эти сопли о соулмейтах. Под дулом пистолета не заставите выступать с такой песней. — Даже для одного единственного раза? — выгибает бровь Чимин, продолжая крепко держать его. Смотрит прямо в глаза и настойчиво выжидает, когда тот посмотрит в ответ, что Чонгук и делает спустя нескольких попыток отвести взгляд куда-нибудь. Его длинная челка прикрывает один глаз, но левого вполне достаточно, чтобы скрипач мог вычитать в нем подавленный гнев и разочарование. Отвечает он не сразу. Небось разрывается внутри между своей неконфликтной и безобидной личностью и внезапным наплывом эмоций, всеми силами противостоящим этой песне. Чонгук действительно не любит создавать проблемы, участвовать в них — более того, что и вводит в заблуждение остальных присутствующих в этом зале: им непривычно видеть этого парня таким. Обычно он тихий и без лишних раздумий кивает на любое предложение, хотя бы потому что мыслями он словно парит в неясном пространстве. Просто в этот раз давление попало не на самый удачный рычаг. Чимин знает это и видит его насквозь, поэтому и въедается взглядом. — Никогда. — после затянувшейся тишины почти шепотом выдает Чонгук, после чего отдергивает свою руку, отводит взгляд и, зацепив рюкзак с пола, разворачивается в сторону двери. Чимин его и не останавливает, он именно этого и ожидал. Наблюдающая за накалившейся атмосферой Рин даже не замечает того, как перестает дышать. «Я просто на дух не выношу эти сопли о соулмейтах» Этот парень непонятный, в нем слишком много контрастов, но почему-то тихую злость с разочарованием в его шепоте она слышит отчетливо. Двигается он резко и в то же время тихо. Закидывает рюкзак на плечо, опускает голову, вновь спрятав свои глаза от всех и быстрыми шагами направляется к двери. Перед выходом, однако, так же резко замирает, буквально на секунду, поднимает голову, из-за чего его челка расходится, и незаметно вздрагивает от неожиданности: судя по реакции, все это время сидящую здесь девушку он не замечал. Это длится всего секунду, после которой он сразу же покидает студию, но этой секунды становится достаточно, чтобы Нари смогла установить с ним зрительный контакт и почувствовать, как по телу пробегаются холодные мурашки. — Это у него больная тема. — как ни в чем не бывало сгибает губы Чимин, развернувшись к остальным участникам, — Попсихует и успокоится, ничего страшного. Можем продолжать как обычно. — Я просто смотря на вас уже устаю. — медленно моргает Сокджин, безжизненно следя за захлопывающейся дверью, — Слишком сложно. — А я его с детства терплю. — драматично потирает переносицу скрипач, после чего атмосфера в студии постепенно разряжается и возвращается к прежнему состоянию. Им остается только довериться его словам. В конечном итоге, он знает Чонгука как никто другой. Через две минуты звуки инструментов наполняют помещение, выветривая последние нотки напряжения. Плечи парней почти синхронно расслабляются, а взгляд фокусируется на инструментах. Играют они действительно красиво, Нари слышит это краем уха. Слышит, но не слушает, потому что мысли ее сейчас зациклены лишь на одном: на этой аметистовой радужной оболочке правого глаза, спрятанной под челкой Чонгука. «Я просто на дух не выношу эти сопли о соулмейтах»