fallen amethyst

      Мертвая тишина в квартире обрывается, когда из кухни начинает доноситься звук гудения от кофемашины, а следом за ним следует тонкий, но крепкий аромат зерен, изгоняя остатки сонливости с лица Чимина. Он наблюдает за тем, как прозрачная чашка постепенно наполняется готовым американо и тихо зевает, чуть сжимаясь от ощущения утреннего холода на оголенном торсе. На часах половина седьмого утра, солнце еще не успело выйти из горизонта, из-за чего с панорамных окон отдает холодным синим оттенком, оставляя квартиру в полумраке. Судя по скопившимся тучам, ожидать сегодня лучей и витамина д не стоит. Чимин тихо вздыхает, после чего притягивает долгожданный американо к губам и отпивает, так и не отрывая взгляда от окна. Волосы на его голове растрепаны, пижамные штаны измяты — кажется он поспал от силы часа четыре. Однозначно бывало и хуже, но вчерашняя выпивка все же отдает незначительной головной болью и отеками на лице. Хотя, стоит признать, было весело. За исключением большого «но». — Как вкусно пахнет. — в эту идиллию утра врывается хриплый голос и фирменное шуршание тапочек по полу светловолосого, однако Чимин не удивляется. Слушает краем уха, как тот ленивыми шагами доползает до кухонного островка, сонно почесывая живот и зевая, и без лишних мыслей падает лбом на его плечо, — Мне тоже. С молоком. Запах кокоса охватывающий его нос, стоило только этой белоснежке сократить расстояние между ними, явно добавляет бодрости. Чимин нехотя откладывает свою чашку в сторону и возвращается к кофемашине, чтобы заварить ему этот американо с молоком, пока тот досыпает как кот на его плече. — Не рановато встал? — выгибает вопросительно бровь, — Время шесть утра. — Нет. Проект надо срочно закончить. — едва шевеля губами выдает он, проводя носом по его коже, — А ты? Струйка эспрессо начинает приятным звоном заполнять вторую чашку. Взгляд скрипача переходит на небольшой стол возле окна с его компьютером и разбросанными вещами: видимо, работы действительно много. На самом деле, ему тяжело понять, как он не задыхается в этих четырех стенах, сидя часами за редактированием непонятных видео и фотографий. Для Чимина, который уже привык к хаотичному распорядку и вечным разъездам, фриланс кажется своеобразной пыткой. Но для парня вроде светловолосого это, пожалуй, самое то. Он и без этого как призрак. — У меня репетиция, как обычно. По плечу тут же чувствуется его тяжелый вздох. Чимин на это лишь едва заметно ухмыляется, предвещая очередной спор (читать как: олицетворение «гороха об стенку»), и пользуется моментом, чтобы протянуть ему его готовый американо с молоком. Светловолосый нехотя отлепляет голову и обхватывает теплую чашку своими холодными ладонями в попытке согреть их. Голова его инстинктивно поворачивается к дивану напротив телевизора, стоит Чимину только упомянуть репитицию, чтобы проверить наличие чехла от скрипки на журнальном столике, но тот, ожидая такой реакции, плавно и в то же время неожиданно цепляет его подбородок пальцами и накрывает его губы своими. Скрипач чувствует, как парень хмурится под его напором, но не сопротивляется, что заставляет уголки его губ невольно приподняться. — Вчерашняя вечеринка с этим сингапурцем тебя в чувства не привела? — игнорирует все его действия, принимаясь за ожидаемый выговор прямо в миллиметре от его лица. — Ну не пропускать же теперь рождественскую симфонию, сумасшедшая Квон мне все мозги потом разъест. — отмахивается скрипач и вновь тянется к его губам, но тот тут же отстраняется и отходит к столу, крепче сжав чашку с кофе. Ясно. Чимин выпрямляется в спине и также возвращается к своей чашке, осознавая, что теперь предложение этого сингапурского композитора присоединиться к его камерному ансамблю будет висеть у него над душой и держать его за горло, пока он находится в периметре этой белоснежной башки. Зря он рассказал ему об этом в ту ночь, поддавшись ночной сентиментальности, только добавил больше огня. — Ты распинывался на сцене перед ним, чтобы в итоге сказать нет? — Концерт был запланирован до всей этой драмы. Да и он все равно не отстает, настаивает на встрече с остальными участниками сегодня вечером. Светловолосый тут же поднимает свой взгляд. — И? — Я занят. Еще один глоток американо. Чимин покручивает чашку в руках, чтобы собрать остатки горечи на дне, и без лишних слов отходит к дивану на котором уже аккуратно лежит белая рубашка с брюками. Чувствует на себе пронизывающий взгляд и с трудом сдерживает тяжелый вздох. Этот мимолетный период спокойствия между ними, если его можно назвать таковым, конечно же, долго продолжаться не мог. Чимин даже ночевал все эти дни дома и почти обходился без колких фраз. И, вроде как, возвращение в привычное напряжение между ними должно его разочаровывать, но он мозахостически и садистически чувствует, как с его плеч спадает некомфортный груз. Умиротворение для него непривычно. Ему нравится, когда его ненавидят. По крайней мере, так он считает. Светловолосый же мало того, что не ненавидит его от слова совсем, так еще считает его жалким идиотом. Потому что, пожалуй, больше всего на этом свете Пак Чимина ненавидит сам Пак Чимин, но его идиотизм не дает ему осознать этого. Хотя, это суждение не совсем справедливо, потому что наверняка у любого мимо проходящего человека первое впечатление о нем включает из себя что-то из разряда «самовлюбленный придурок» и «напыщенный гений». Он преподносит себя так, нарочно или невольно. Даже сейчас накидывает на себя рубашку, отбрасывает челку назад и грациозно застегивает одну пуговицу за другой, расправляя свои плечи. Тоже ему, гений. Музыкальный? Беспорно. В остальном? Идиот. Достаточно понимать, что два плюс два это четыре, чтобы заметить, что за все эти годы их совместной жизни, все их периоды напряженного сосуществования абсолютно спонтанно и неожиданно совпадают с его занятостью скрипкой. И, как удивительно, что последние пару недель, которые он проводил в основном с бандой, в этих четырех стенах все было относительно спокойным. — Даже не интересно взглянуть на них? — выдает светловолосый, продолжая наблюдать за тем, как тот собирается, — Или ты всю свою гордость на эту рождественскую симфонию поставил? То, как он произносит все это абсолютно ровным тоном, так или иначе дернет какой-нибудь нерв, хочется того или нет. — Допустим. Твоя гордость тоже почему-то поперек моей игры на скрипке стоит, но мне смириться с этим труда не составило. — Это называется сопереживанием. — Просто бесполезным переживанием. — аккуратно поправляет воротник рубашки, — Никаких чувств по этому поводу мы не разделяем, меня в симфоническом оркестре все устраивает, и я слишком люблю свою скрипку, чтобы рисковать, ставя все ставки на рандомный камерный ансамбль. Поправляет манжеты на рукавах, затягивает ремень на брюках. За окном светлеет, но из-за туч все равно мрачно. До ушей начинает доноситься тиканье настенных часов: без пятнадцати семь. — Я знаю, что ты любишь скрипку. — голос светловолосого затихает, — Больше всего на этом свете. Поэтому не понимаю, почему ты предпочитаешь тешить свое эго и эго других, вместо того, чтобы наслаждаться свободной музыкой. Музыкой, которую ты любишь. Чимин замирает с оттянутой пряжкой ремня, зрачки его начинают бегать по кругу. Начинается. — Я всю жизнь играл и учился в оркестре, о какой свободной музыке идет речь? Если хочешь знать мое отношение к современной классике и гаражным ансамблям — жалкая пародия искусства. Действительно талантливые композиторы с нестандартным подходом к классике далеко не уходят. Такая у нас индустрия. — Поэтому пока все жанры продвигаются вперед, вы будете до последнего смотреть свысока на других, проливая кровь из ушей тем же Паганини на протяжении нескольких веков. — не выдерживает светловолосый, с характерным звоном опуская чашку на стол. Скрипач усмехается. Поправляет взъерошенную челку и наконец разворачивается к нему лицом, ожидая заметить с трудом скрываемое раздражение на его лице. Недооценил, раздражение совершенно не скрытое. Все, как и должно быть. — Так сложно не завуалировать простое «я ненавижу классику и твою гребанную скрипку»? — выгибает бровь Чимин, не расслабляя уголки губ, — Можешь не прикрываться чувством «сопереживания», учитывая, что однажды ты уже пытался разбить мою скрипку. — Это не при чем. — вскакивает с места светловолосый, в то время как голос его пробивается непривычно громко, — Я не ненавижу твою гребанную скрипку. Я ненавижу то, что с момента нашего знакомства я только и вижу, как она тебя душит, и как ты позволяешь другим душить тебя ею. Даже тогда в репетиционном зале, ты тряс ее в руках и плакал, и все от чего? От того, что все тебя устраивает? От того, как ты счастлив, что твои родители практически тычут смычком в твою глотку? — Давай еще вернись во времена детского сада, раз уж на то пошло. — все же вздыхает скрипач и вновь отворачивается, потянувшись за чехлом с инструментом на журнальном столике, — С того раза прошло почти семь лет, но ты цепляешься за него по сей день, будто это произошло вчера. Ты пытаешься убедить себя, что проблема в моих слезах из-за скрипки, но на самом деле я бы тоже был не очень рад, если первой реакцией моего соулмейта на нашу связь был побег. От того и ненависть к моей скрипке, от которой ты никак не можешь избавиться. — Нет, ты ошибаешься. — Я говорю как есть: моя нынешняя карьера не устраивает только тебя, но ты продолжаешь спорить с этим. И если тебя так напрягают мои выборы в жизни, то ты знаешь, что я никогда не держал тебя здесь насильно, и никогда не просил меня терпеть. Я бы себя не терпел. — тон его голоса приобретает мрачный оттенок, — Но ты, почему-то, любишь причинять себе страдание и продолжаешь быть рядом. Почему-то? — Мне пора. Ночью не жди. В переводе «я опять нарочно сделаю тебе больно и дам знать, что я делаю тебе больно, чтобы ты сделал с этим хоть что-нибудь». В идеале, под «что-нибудь» подразумевается «уйти». Да, собственно, это продолжается с самого начала их отношений: Чимин делает все, чтобы у светловолосого кончилось терпение. И вот, он вновь остается один, в этой огромной квартире возвышающейся над городом в небоскребе. Высокие потолки, просторные окна, стены отделанные шумоизоляционной панелью. Он прожигает взглядом журнальный столик, на котором лежала скрипка, и тихо сглатывает неприятный ком в горле. Больше всего на этом свете Чимин любит скрипку, и светловолосый знает об этом. Знает как никто другой, потому что тот постоянно убегает от него к своему инструменту. Но дело не в этом. Чимин не прав. Он эгоистично и по-идиотски не прав, и от этого невероятно больно.

***

      За все время совместного проживания с Хару, у них с Нари появилась неоглашенная традиция — начинать утро с просмотра прогноза погоды на их маленьком телевизоре. На самом деле, эту традицию как раз таки и начала сама Хару, что по началу вводило в заблуждение, ведь кто в современном мире их вообще смотрит, когда есть телефоны? Теперь же, спустя полгода, Нари сонно зевает, разминая затекшую ото сна шею, и первым делом тянется к пульту от телевизора, просто по привычке. Вероятнее всего, она даже не будет вслушиваться в монотонную речь ведущего, но с включенной передачей на фоне гораздо комфортнее. А еще, спала она сегодня, мягко говоря, хреново. Поэтому любые методы взбодрения сейчас необходимы как кислород. Сегодня вся первая половина дня забита занятиями с учениками из академии, а затем надо идти на свою смену в кофейне. Ее напарнику-баристе и так пришлось брать больше часов из-за ее отсутствия всю прошлую неделю, она не может себе позволить возвращаться к привычному режиму работу постепенно. Однако проснувшись этим утром после сна наполненного ноющими мышцами, непонятными видениями, и чувствуя, как руки ее подрагивают сильнее обычного, Рин понемногу начинает жалеть об очередной переоценке собственных возможностей. Даже чашка с кофе дрожит в ее руках. — Решила все-таки отработать весь день? — подходящая к телевизору Хару сразу же подмечает круги под глазами соседки и трясущуюся в руках чашку, — Может передумаешь? И ведущая, передающая прогноз погоды, подливает лишь масла в огонь, когда объявляет, что с сегодняшнего дня можно не ожидать солнечных лучей и сухого воздуха. Рин переводит взгляд в окно, видит густые тучи на небе и расстроенно поджимает губы. — Еще хоть один день безделья дома — и я умру от скуки. — Куда же без этого. — обреченно улыбается девушка, — Не переусердствуй. И не забудь выпить лекарства. — Как скажете, мэм. — Рин словно по команде прикладывает ладонь ко лбу и улыбается ей в ответ, хоть и дается это с трудом. Честно говоря, если бы ни эта великолепная девушка, Рин бы вряд ли стояла бы сегодня на ногах. Та кружилась вокруг нее всю неделю, готовила еду, приносила лекарства, заваривала свои фирменные чаи — господи, с такой соседкой никто другой и не нужен. Поэтому, когда ее взгляд провожает Хару, выходящую из квартиры с уложенными по плечам золотистыми волосами и прозрачным зонтом, она из последних сил допивает свой кофе, делает глубокий вдох и выдох, и потряхивает головой, чтобы собрать все мысли в кучу. Никаких отмазок, надо работать, чего бы ей это ни стоило. «Всего два занятия и шести-часовая смена в кофейне» — настраивает она себя. «Всего два занятия и шести-часовая смена в кофейне» Вроде как, это называют мантрами или аффирмациями. Вроде как, это помогает людям — Рин уже готова верить и не в такое, лишь бы тело не сдавало. «Всего два занятия и шести-часовая смена в кофейне» — повторяет она в своей голове на протяжении всего пути от дома до академии на метро, а сама чувствует как пальцы отчаянно цепляются за лямки сумки на плече и крепко сжимают их, в попытке унять ноющую боль в ногах. Пожалуй, оставить свой излюбленный старый велосипед и воспользоваться общественным транспортом было ее единственным разумным решением за сегодняшний день. А вот пытаться нагло убедить себя в том, что провести почти четыре часа танцевальной практики со студентами не будет такой уж и большой проблемой — самым глупым. Но, по крайней мере, видеть их сияющие лица, стоит ей только войти в репетиционный зал, уже облегчает это чувство тяжести в груди. — Как обычно, обувь убираем в сторону и начинаем с разминки. — девушка громко прочищает горло, чтобы придать своему голосу больше жизни, и чуть разминает плечи, словно взбадривая свое непослушное тело, — Я понимаю, что пол холодный, но если выбираете контемпорари, то надо быть готовым и не к такому. Насчет дырявых носков я предупреждала — это уже как обряд посвящения. Хорошо разминаем спину и лодыжки, затем делаем нашу разогревающую рутину под музыку. — хлопает в ладони, пока студенты становятся по местам, закатывает рукава рубашки, затягивает резинку на волосах потуже и начинает постепенно разминать окаменелое тело. Ноет. Каждая мышца ноет. Однако, этой атмосферы достаточно, чтобы не позволять себе зацикливать собственное внимание на этом. Этот запах бетонных стен и осевшей пыли, эхо отражающее собственный голос, вибрация ударяющая в пол от колонок, сконцентрированные и увлеченные лица учеников, ощущение каждого бита через тело — на фоне всего этого любые проблемы блекнут. По крайней мере, так ей кажется. Так ей хочется. — Когда делаем выпад вперед, колено задней ноги выпрямляется. Держим линию ровно, руки пошире. — она осторожно ходит по залу, поправляя движения студентов, — Вот так. Голову задираем вверх, грудная клетка свободна. Не зацикливайтесь на технических нюансах, это сразу отражается в вашем выступлении. Если вы не чувствуете музыку, все ваши движения теряют искру и становятся банальным физическим упражнением. Все эти детали, на которые я указываю, есть в музыке. Если вы ее почувствуете, ваше тело само среагирует соответствующе. Вновь нажимает на кнопку колонки, и зал в очередной раз наполняется современной классикой с нотками электронных битов. Внимательно следит за каждым учеником, прокручивает движения в голове и, насколько возможно, ведет счет громким голосом. — Прыжок и прокручиваем головой! Раз, два… «Это танец, который нужно танцевать, а не анализировать» — одна из первых фраз, которые отпечатались у Рин в голове, когда она начала увлекаться контемпорари. Ее привлекла абстрактность, свобода креативности в движениях. Для человека, которому на то время все выборы в жизни казались черно-белыми и удушающими, это свободное выражение в танцах стало первым глубоким необходимым глотком свежего воздуха. Как только человек осваивает базу владения собственным телом, контемпорари вступает в силу, чтобы придать эмоциям и чувствам физическую форму через движения. И Рин очень хочет, чтобы эти студенты, так внимательно анализирующие свои отражения в зеркалах, смогли понять это. — Мы с вами работаем уже достаточно давно, поэтому я уже не вижу особых проблем с контролем собственного тела у вас. Самое основное понятие «связь разума и тела» вы уже исполняете на отлично. — тон ее голоса смягчается, когда музыка в зале прекращается, оставляя лишь сбитое дыхание измотанных студентов, — Но вы продолжаете переживать «а правильно ли я делаю?», «достаточно высоко поднял руку?», и не доверяете собственным навыкам, из-за этого ваши движения очень зажаты, и я не чувствую от вас погружения в музыку. А я хочу, чтобы вы в первую очередь наслаждались контемпорари. Все таки, это то, что выделяет его среди других жанров. Поэтому когда у вас уже отточена база, а ваше тело физически способно идти в ногу с вашими чувствами — наслаждайтесь. — уголки ее губ невольно сгибаются, — Не каждому дана такая привилегия. И, к сожалению, не каждому она дана надолго. Голос ее подрагивает, но слышно это только самой Рин. Ученики лишь отражают ее мягкую улыбку в ответ и начинают хлопать в ладони — небольшая традиция для окончания урока, которую она ввела. Каждую репетицию нужно отпраздновать — через такие незначительные детали она хочет привить к ним искреннюю любовь к танцам. Нари поочередно прощается с запыхтевшими студентами, похлопывает их по плечу, хваля за хорошую работу, и провожает взглядом их исчезающие спины за дверью зала вплоть до последнего студента, пока последние шорохи признака жизни не затихают окончательно. Последний едва доносящийся гул на фоне — и опустошенный зал погружается в абсолютную тишину. Нет, думает Рин, стирая с лица капельки пота небольшим полотенцем. Дело, скорее, не в том, что она хочет привить к ним искреннюю любовь к танцам. Дело больше в том, что она отчаянно пытается ухватиться за остатки своей. Измотанный вдох и выдох, тихий стон от ноющей боли, и Рин, чувствуя испаряющийся из тела адреналин, прикрывает глаза и скатывается по стенке на пол, откинув голову назад. Да, пора признать, что она уже долгое время пытается обманывать себя и оправдывается людьми вокруг нее. Может на протяжении всего занятия боль в мышцах действительно не ощущалась так же интенсивно, как будучи лежа в кровати, но это не значит, что ее не было. Она была, и теперь сваливается на нее огромной волной сейчас, почти с издевкой напоминая ей о том, что никуда она от нее не убежит, как бы сильно не пыталась убедить себя в обратном. — Черт. — еще один вздох. Чувствует как спазм охватывает мышцы ног, прижимает их ближе к себе и дышит глубоко. Еще и телефон на столе вибрирует. Черт. А ведь она даже не дала себе и половины привычной нагрузки в этот раз. Наконец решила послушать мольбы врачей и засунуть свое упрямство куда подальше. Послушала, пожалела себя, не зарылась головой в танцах, чтобы проигнорировать все вокруг — и толку? Все болит. Все ноет. Голова кружится. Диафрагма сжимается. И, самое удручающее, — в душе хреново. Настолько, что хочется блевать от всего этого. Телефон вибрирует вновь, но она не реагирует. Все равно нет сил встать. Рин окольцовывает свои ноги и утыкается лбом в колени, пытаясь унять ускорившийся пульс. Глаза так и не открывает, брови от напряжения свелись к переносице. «Дошутилась» — проносится в ее голове, и она почти усмехается вслух, только вот смеяться хочется от того, до какой жалкой ситуации докатилась ее жизнь. Вот она, истинная картина на лицо: стоит только отобрать у нее фокус одержимости, и весь ее мир возвращается к монотонным серым оттенкам. Ничего больше она из себя не представляет, и так было, на самом деле, всегда. Рин всю жизнь только и делает, что убегает от пустоты, и пытается отчаянно ухватиться хоть за что-нибудь, что даст ей чувство умиротворения. Сначала университет, затем танцы, преподавание, музыка. Люди. А толку? — Вот ты где. Тихий шорох неожиданно обрывает мертвую тишину в зале, из-за чего звон в ушах Нари резко прекращается. Она слышит, как звук шагов постепенно приближается, и медленно отрывает лоб от коленей, чтобы не спровоцировать еще один приступ боли. Благо, удивляться ей не приходится, потому что звук этих шагов она уже распознает на неосознанном уровне. — Это ты звонил? — голос ее осевший, веки тяжелые, — Прости, телефон слишком далеко для меня. — тихо усмехается. — Поэтому я и подумал, что найду тебя здесь. — вполголоса выдает Чонгук, останавливаясь перед девушкой. Энтузиазм, с которым он зашел сюда, испарился сразу же при виде нее. Губы невольно сжимаются. Рин вновь прячет свое лицо, в то время как ее грудная клетка продолжает с тяжестью вздыматься вверх и вниз. Чонгук без лишних слов так же опускается на холодный пол прямо напротив нее, смотрит на ее сжатое тело на протяжении нескольких секунд, после чего осторожно кладет ладонь на ее предплечье. — Опять переоценила себя? — Скорее недооценила свою слабость. Если бы у нее были силы, она бы наверное точно рассмеялась во весь голос, вместо этих тихих, едва живых усмешек. — И еще небось в кофейню собралась. — Конечно. — сквозь смешок шмыгает носом, чувствуя накопившуюся влагу в глазах, — Раз уж уперлась, то до конца. Голос ее подрагивает, кончик носа краснеет. Она вновь откидывает голову на стенку, моргает глазами несколько раз и сглатывает ком в горле, пытаясь унять переполняющие эмоции. Плакать не хочется, но слезы рвутся. И ей не грустно, скорее она раздражена, но в то же время Чонгук рядом, и от этого ей намного лучше. Боль, тем не менее, постепенно отпускает. Наверное это то, что называют «так смешно, что аж плакать хочется». — И ты вообще как тут оказался? — потирает девушка глаза и пытается выпрямиться в спине, — Я думала у вас сегодня выходной. Ладонь Чонгука так и лежит на ее предплечье, взгляд сцепляется с ее глазами. — У банды выходной, но у меня занятие со студентами тоже было. — недолгое молчание, — А потом просто захотел увидеть тебя. Рин на секунду замирает, а затем невольно поджимает губы. — Спасибо. Пальцы его на ее руке невесомо подрагивают, словно усыпляют встревоженного младенца. — Спасибо. — уже тише повторяет она, но к концу ее голос совсем сходит на нет. Из уголков глаз предательски и беспощадно все-таки срываются капли. Слабое тело, слабый рассудок. Рин пытается словить эти непрошенные слезы пальцами, но стоит Чонгуку только приблизиться к ней и прижать ближе к себе, руки ее тут же опускаются. Она утыкается носом в его плечо, чувствует его поглаживающую ладонь на своем затылке и бросает попытки сопротивления. Прикрывает глаза, позволяет накопившемся слезам тихо выбраться наружу и окончательно расслабляет мышцы, ощущая как тяжесть тела облегчается от его объятий. Обидно, черт возьми. До слез обидно. Это ведь всего лишь два жалких занятия со студентами, ей даже не надо много двигаться самой. Она уже и не просит о собственных репетициях и выступлениях, о танцевальных сессиях длиною в три часа, о групповых занятиях, батлах, импровизациях — ей удалось смириться с тем, что это все позади. Но чтобы сдать настолько? Завтра она пойдет в больницу, и для чего? Чтобы ей в очередной раз сказали, что пора завязывать? Или чтобы в очередной раз бесполезно обнадежили? Ей       кажется, что с каждым днем картина в ее глазах становится все тусклее и монотоннее. И, тем не менее, в объятиях Чонгука тепло и спокойно. — Я испортила тебе толстовку. — шмыгает носом Рин, все так же прижавшись к нему. Последняя капля скатывается по ее щеке и так же растворяется по темной ткани. — Переживу. — сквозь улыбку, — Лучше о себе так заботься. Уверена, что пойдешь в кофейню? — тон у него тихий и мелодичный, невесомо щекочет ухо. — Уже легче. Да и с лекарством проблем быть не должно. — все же отстраняется она, потирая покрасневший нос. Чонгук смотрит на нее внимательно и обеспокоенно, но искры в его глазах никуда не исчезают. Следит за тем, как она оттягивает рукава рубашки, протирает оставшуюся на щеках влагу ими и прячет выпадающие локоны за уши, после чего осторожно придерживая ее под плечами, помогает подняться с места. Ноги ее вначале немного подрагивают, пытаясь удержать баланс, но все же не подводят. Картина, на самом деле, душераздирающая. Потому что Чонгук чувствует каждой клеточкой на своих пальцах то, насколько ослабло и исхудало ее тело, и понимает, что реалистично он ничем не может ей помочь. — Дай мне. — подхватывает он замок ее куртки, стоило ей только ухватиться за него своими подрагивающими пальцами, — Я помогу. — Ну я не настолько беспомощна, знаешь ли. — губы ее поджимаются в разочарованной улыбке. — Знаю. Я же сказал, что пришел к тебе просто потому что захотел. — он вдевает замок и осторожно начинает вести его по молнии, пока Рин тихо наблюдает за каждым его движением, — И так же просто хочу тебе помочь. Если от этого станет легче, то можешь угостить меня морковным тортом. — уголки его губ мягко изгибаются, — Но это значит, что я иду в кофейню с тобой, с тортом или без. Куртка с характерным звоном застегивается на ее подбородке, после чего парень ловит ее приторможенный взгляд и улыбается еще шире. Натягивает капюшон, поправляет воротник, и видит, как смягчается выражение ее лица. — Конечно же с тортом. — вздыхает она, то ли от облегчения, то ли от отчаяния, — Спасибо. Наводящие с утра пораньше тоску густые тучи наконец осыпают город мелким дождем. Кажется еще немного, и начнется протяжной сильный ливень. До кофейни идти не больше десяти минут, поэтому они лишь инстинктивно прячут головы глубже в капюшон и шагают по влажному асфальту, наслаждаясь умиротворяющим стуком капель о землю. Воздух свежий и прохладный, приятный. Рин поднимает взгляд на шагающего рядом Чонгука, подмечает то, как быстро краснеет кончик его носа, и с трудом сдерживает улыбку: когда он наконец вылезает из своей перегруженной головы, лицо его возвращается к невинному юношескому оттенку. Это радует. Как и в целом, его присутствие рядом. — Вечером Сокджин-хен позвал всех на баскетбольную площадку. Как раз после окончания твоей смены можем пойти туда. — выдает он, выпуская едва заметный пар изо рта, — Если, конечно же, совсем не устанешь. — Меня тоже? Брови Чонгука недоуменно выгибаются: — Конечно. Кажется это новость только для тебя, но тебя уже давно приняли за часть компании. Девушка на секунду замолкает, задумчиво похлопывая ресницами. — Просто неожиданно. — на лице все же появляется едва заметная улыбка, — Я была просто рада наблюдать за вашим творчеством со стороны, о большем я даже и не думала. — С тобой всегда так. Ты никогда не замечаешь то, насколько ты влияешь на людей вокруг себя. Дождь постепенно усиливается, создавая отражение зданий и людей на асфальте. Пока Чонгук отводит взгляд вниз, рассматривая их размеренные шаги, Нари вновь смотрит на него, все так же заторможено и немного удивленно. На некоторое время ей даже удается забыть о ноющей боли в мышцах. — Считай, ты нас вдохновила. Писать музыку стало легче. Хотя, по правде говоря, дело изначально было по большей части во мне. — неловкая усмешка, — А с твоим появлением в моей голове стало тише. Кажется еще с нашего самого первого разговора, когда ты рассказывала о том, как спокойно тебе было в Киото, я почувствовал это. И любить музыку стало легче. Его расслабленное выражение лица и мягкая улыбка выглядывающая из воротника что-то ощутимо дергают в ее груди. — Поэтому это нам нужно быть благодарными за тебя, а не наоборот. По крайней мере, мне точно. — голос его немного затихает, — Вряд ли я смогу сделать для тебя столько же. Как бы сильно я этого ни хотел. И снова к горлу подступает ком. На этот раз не от боли. Рин чувствует, как губы невольно сгибаются в улыбке, в то время как глаза с трудом удерживают вновь накопившуюся влагу — Чонгук явно решил выбить всю ее сентиментальность сегодня, причем неосознанно. Иначе его «вряд ли я смогу сделать для тебя столько же» не имеет никакого смысла. Потому что за последние минут десять, Рин готова поклясться, его присутствие рядом успокоило ее боль, как ни одно другое обезболивающее. «А потом просто захотел увидеть тебя.» Нет, это не обезболивающее. Это словно горячая чашка чая с заваренными травами и пряностями после прогулки по холодному воздуху. В груди это ощущается именно так. — В последнее время, ты стал очень искренним. — подмечает она, пряча улыбку в воротнике куртки. — Только с тобой. Я больше не хочу жалеть о молчании. Чонгук шмыгает покрасневшим носом и прислушивается к учащающемуся стуку капель и размеренным шагам Рин рядом с ним. Быть искренним с ней дается ему легко, почти как дышать воздухом. Потому что она такой человек — теплый и принимающий. Да и боль того, к чему может привести молчание и попытки убедить себя во лжи ему известна как никому другому. А что если бы он изначально не давал Минджи ложных надежд? Если бы не пытался убедить себя, что сможет полюбить, нужно только время? Не молчал бы о пустоте, которую испытывал? Может быть, все не обернулось бы настолько болезненным и бездушным. Он не хочет повторять это снова. Он хочет, чтобы Рин понимала, насколько она дорога ему. И насколько ему плохо от того, что ему ничего не остается кроме того как смотреть на ее сжатое тело, насильно сдерживающее ее на цепях. И Рин понимает. Вглядывается в его задумчивые глаза и ресницы, и понимает, что она всю жизнь только и делает, что убегает от пустоты, и пытается отчаянно ухватиться хоть за что-нибудь, что даст ей чувство умиротворения. Сначала университет, затем танцы, преподавание, музыка. И наконец, люди. Только бы не чувствовать эту пустоту.

***

      Упрямая принципиальность, как правило, считается не самой приятной чертой в человеке. И Чимин со своим паршивым характером, как утверждают люди вокруг него, и в этой категории занимает первое место. Впрочем, он не настолько горделив и эгоцентричен, чтобы не признать этого. Вряд ли бы без своей принципиальности он смог бы так долго продержаться в этой индустрии, не говоря уже о том, чтобы играть в соло в симфоническом оркестре. Как выражалась его излюбленная преподавательница Квон, ей нравятся его упертые глаза. Пожалуй, только ей они и нравятся. Темно синий Мерседес плавно паркуется возле невысокого двухэтажного здания, недалеко от самого центра города. Электронные часы на запястье показывают пятнадцать минут девятого. Скрипач отодвигает руку с часами от лица и как-то напряженно и устало выдыхает. Откидывается на спинку сидения и поднимает взгляд на это непримечательное здание, практически прожигая его насквозь. Наверное, его уже никто не ждет. Этот поехавший сингапурец приглашал его на ровно восемь часов, но Чимин так и не дал ему конкретного ответа. Впрочем, он и не собирался приезжать сюда. Думал закончит с репетицией для этой рождественской симфонии, поговорит с Квон и на этом закончит день. А затем сел за руль, поехал по привычному маршруту до дома и в голове, словно насмехаясь над ним, то и дело начали всплывать отрывки их разговора утром. Черт бы побрал этого светловолосого. Ну и приехал он сюда, засунул все свои принципы в задницу, а для чего? Во первых, первый принцип полетел к чертям еще до того, как он оказался здесь: Чимин все же собирался ехать домой, не вламываться к Чонгуку, не ночевать в студии или рандомном отеле, а домой, хотя утром дал светловолосому понять, что возвращаться не собирается. Это первый принцип коту под хвост. Второй — если что-то вылетело из своего паршивого рта, то придерживайся таких же паршивых слов, чего бы тебе этого ни стоило. Чимин знает, что у него развязанный язык, из-за которого людям так тяжело с ним, но он никогда не говорит что-то просто ради того, чтобы сказать или защитить свою гордость. Как в народе говорится, мужик сказал, мужик сделал. И утром он сказал, что все его в симфоническом оркестре устраивает, и что камерные ансамбли — это жалкая попытка выделиться в давно установившийся и доказавшей себя индустрии. Теперь, по правилам своего принципа номер два, он должен придерживаться этого мнения, несмотря ни на что. Но тогда, вопрос, какого хрена он делает здесь? Время 20:17. Третий принцип для него, пожалуй, самый важный. Чонгук же считает, что он самый долбаный из всех. И тем не менее, Чимину нравится когда его ненавидят, и ему нужно, чтобы светловолосый ненавидел его так же, как и все вокруг. Поэтому по такой логике, приехав сюда, он подставляет все свои дорогостоящие принципы и ведется на поводу хрен знает чего. А у хрен знает чего есть другое название в виде «Когда вообще у самовлюбленного Пак Чимина были какие-либо принципы рядом с этим едва примечательным безобидным парнем?». Он может доводить людей до нервных срывов своими принципами сколько душа пожелает, но возвращаясь домой, он знает, что подобные методы манипуляций превращаются в бессмысленную игру в пинг-понг, которую, в конечном итоге, он всегда проигрывает. Вот и вся суть великого упрямого принципиального Пак Чимина. В 20:19 автомобиль все же блокируется, пальцы крепко сжимают чехол со скрипкой, а подошва на туфлях характерно стучит в сторону этого самого здания. Чимин слышал о новопостроенной музыкальной студии в этом районе, но не ожидал, что для нее выделили практически целое здание. Красиво и сердито, явно не дешево. Мистер Хуан, конечно же, на меньшее бы и не согласился. Первый стук тихий, практически не слышен, а на второй дверь с неким возбуждением распахивается прямо перед его лицом, и он моментально понимает, что его еще как ждали, даже если время уже далеко за восемь. И что победная улыбка на лице сингапурца говорит как раз таки о том, что он ни разу не сомневался в том, что ему все же удалось подкупить этого самодовольного скрипача. — Вы не представляете насколько мы рады вам. Я готов был ждать до последнего, и, судя по всему, не зря. Композитор Хуан человек невероятно харизматичный. Возрастом он уже почти за полтинник, но внешне он преподносит себя так, что язык не повернется назвать его стариком: одевается стильно в брендовые пиджаки и свободные джинсы, волосы с поблескивающими седыми прядями всегда уложены в классическом стиле, щетина на лице сбрита словно по линейке, и, самое главное, его сдержанная улыбка во все тридцать два зуба явно добавляет свежести. Вдобавок к этому, конечно же, талант. И это, пожалуй, еще одна причина, по которой Чимин стоит сейчас здесь, перед ним. — Как минимум, из глубокого уважения к вам, я не смог отказать, мистер Хуан. — пожимает его ладонь скрипач, возвращая привычную самоуверенность на лицо, — Было бы некрасиво с моей стороны даже не взглянуть на ваше предложение. — Ваше внимание дорого стоит. Поэтому надеюсь вы поймете мою настойчивость. Поймет, еще как. Чимин прекрасно знает, по каким правилам играют авторитетные люди между собой в этой индустрии. И знает, что этот внешне добродушный сингапурец на самом деле явно продал кому-то свою душу взамен на способность быть мастером в этих играх. Потому что мало того, что он все-таки добился того, что местный кумир музыкантов Пак Чимин оказался не в состоянии противиться ему, так вдобавок к этому, здесь есть люди, с которыми, будь он на месте Хуана, он даже не рискнул бы связываться. И тем не менее, он здесь. Этот чокнутый в голове виолончелист. — Кто бы мог подумать, что мы встретимся в такой обстановке. — наконец раздается его басистый глубокий голос, — Рад увидеться с вами, мистер Пак. Или мы без формальностей? Это «мистер» произнесенное его тембром поневоле режет слух, Чимин уже забыл об этом. Однако он отчетливо помнит одно из своих первых выступлений в оркестре будучи студентом, когда он впервые столкнулся с этим виолончелистом. Непонятный, но вокруг него было много ажиотажа, по крайней мере среди учителей. Переехавший из Новой Зеландии, на тот момент с трудом говорящий на корейском, совершенно несоциализированный. Теперь же стоит перед ним, почти на голову выше, в этих светлых мешковатых брюках и коричневом пиджаке с эксцентричной рубашкой в гавайском стиле под ним, акцента в речи практически нет. А самое главное — взгляд остался прежним. Обсессивный и обкуренный в хлам. — Я думаю, нам уже давно пора на «ты», Ким Тэхен. Далеко не первая наша встреча, хотя обстановка действительно немыслима. — Именно поэтому я настоял на вас обоих, и стоит признать, потратил немало нерв просто, чтобы уговорить вас на сегодняшнюю встречу. — радостно усмехается Хуан, направляя их вглубь студии к диванам, — Но этот эгоизм и самоуверенность — это то, что отличает простого музыканта от великого, не так ли? Прошу, проходите. Немыслима это мягко сказано. Одно дело пригласить этих двоих в одно помещение, это еще понять можно, они ни раз пересекались на концертах и конкурсах, но чтобы в голову пришла мысль о попытке засунуть их в один камерный ансамбль — только Хуан способен на это. Один из них дотошный перфекционист, мечта всех душных преподавателей по скрипке, сделает все от А до Я по точным книжным правилам, проиграет каждый звук так, что ни у кого не хватит наглости сделать замечание, другой же ярая противоположность. Мистер-не-указывайте-как-мне-жить, его жизненный девиз буквально «я так чувствую», десятки учителей могут начать биться головой об стенку перед ним, и, к ничьему удивлению, ему будет абсолютно плевать. Ким Тэхен решил, что не инструмент создает правила игры, а музыкант диктует правила игры инструмента. Виолончелист, который вызовет возмущение у любого здравомыслящего музыканта. Только в конечном итоге никто не возмущается потому что, черт возьми, это как-то работает. Этот обсессивный маньяк играет по своим правилам и доказывает, что его девиз вполне себе рабочий. И Чимина, хочет он того или нет, это задевает. Что-то внутри него скребется по стенкам, каждый раз, когда он видит обкуренный взгляд этого Ким Тэхена. Наркотик в его случае — это виолончель. Он будет играть на ней до потери сознания, но в отличии от Чимина не из-за неутолимого желания добиться идеального звучания каждой ноты, а из-за того, что если он не будет играть, у него начнется ломка. Сумасшедший чувак. — Познакомьтесь пожалуйста, это Рэй, перкуссионист. — Хуан подталкивает тихо стоящего в стороне молодого парня ближе к этим двум дивам и по-хозяйски закидывает руку на его плечи, — Он парень еще очень молодой, но я за него ручаюсь, наблюдал за ним еще с его школьных годов. До вашего эгоизма и самоуверенности ему конечно далеко, но стандарты у него на таком же уровне. Чимин осматривает этого на вид девятнадцатилетнего парня, замечает его чуть сжатые плечи и с трудом сдерживает ровное выражение лица. Этот сингапурский композитор чертов садист, раз уж решил, что в такой компании может зародиться хоть какой-то симбиоз. — Тэхен и Рэй на самом деле уже знакомы друг с другом, они выступали несколько раз вместе на азиатских концертах. Да и, откровенно говоря, мое предложение они рассматривают уже давно и готовы принять его. Поэтому, мистер Пак, дело остается лишь за вами. Я знаю, что у вас много сомнений, но мы нуждаемся в вашем таланте. Приглушенный свет от настенных светильников конечно добавляет свою романтику в эту и без того обделанную темным деревом студию. Все поверхности абсолютно чистые, мебели по минимум: кофейная зона с кожаными диванами и стеклянным журнальным столиком, и основная зона с музыкальными инструментами, высокими стульями и плотным ковром. Первым на диван падает Тэхен, перед этим внимательно осмотрев каждого из присутствующих. Задирает локоть на спинку дивана, кладет одну ногу поверх другой для удобства и в ожидании переводит взгляд на скрипача. Взгляд у него изучающий и в то же время почти насмехающийся. По крайней мере так кажется самому скрипачу. — Я думаю, вы как никто наблюдали за моей карьерой последние два года, мистер Хуан. — Чимин усаживается вслед за остальными, упершись локтями о колени, — Честно говоря, всего, что я раньше отчаянно мечтал добиться, я получил и сейчас нахожусь на собственном пике, мне большего не надо. Поэтому мне очень тяжело с этим предложением. Я глубоко уважаю вас и вашу музыку, — окидывает всех взглядом, — но мне важно осознавать свои риски. И я не уверен, что готов рискнуть своим нынешним статусом ради этого ансамбля, а бездумно соглашаться на это будет неуважительно по отношению ко всем вам. В моих понятиях, либо отдаешься полностью, либо не отдаешься совсем, и я не думаю, что способен оставить симфонический оркестр на втором плане и вложить все сюда. Выражение лица у скрипача сосредоточенное, он откидывает мешающиеся пряди назад и внимательно следит за каждым мелким движением сингапурца. — Ваши выступления с симфоническим оркестром — это действительно подарок для азиатской музыкальной индустрии, я еще не встречал ни одного человека, который не согласился бы с этим. Да и причина моей настойчивости как раз таки заключается в этих выступлениях, моя жадность берет верх, когда я вижу вашу игру на сцене. И вы это знаете. — взгляд мужчины тоже настойчивый, губы изгибаются в ухмылке. И Чимин на это лишь согласно кивает, потому что да, он знает, — Но если вся индустрия видит вас как олицетворение идеала и приравнивает вас к Паганини нынешнего времени, то я, не сочтите за грубость, вижу много нереализованного потенциала. И ваше вчерашнее выступление в баре лишь подтвердило мои доводы. Впрочем, должна быть причина, по которой вы все же решили прийти сюда, мистер Пак. В студии повисает тишина. До ушей начинает доноситься тиканье настенных часов. Тем не менее, взгляд ни у кого не подрагивает, в особенности у Чимина, который с тяжелым вздохом откидывается на спинку дивана и чуть прищуривается, словно пытаясь прожечь Хуана насквозь. — Мне нужно, чтобы вы меня убедили. — тон твердый и решительный, — Не сочтите за грубость. И, наконец, фирменный смешок Хуана. Смешок из разряда «вот, этот долгожданный надменный засранец», и Чимин ухмыляется в ответ потому что он прекрасно понимает тон этого смешка. Тем не менее, намерение от этого менее серьезным не стало, он хочет дать понять, что вместе с его талантом идет и его ублюдский характер, и ничего он с ним делать не собирается. Хуану, конечно же, это безумно нравится. — Как по мне, уже вполне убедительно. — выдает внезапно виолончелист своим басистым голосом, подергивая ногой, — Но ты известен своим характером не просто так, не так ли? Чимин переводит внимание на его загадочную улыбку, и мелко кивает в ответ. — Думаю, в данном случае это очень взаимно. Хотя, стоит признать, меня удивило, что мистер Хуану удалось так легко уговорить тебя. Пожалуй, в популярности за счет характера Тэхен обыгрывает его в десятки раз, и свидетели этому сорванные нервные системы многоуважаемых преподавателей в этой индустрии. Да и в отличии от Чимина, который начинает объедать мозги только если капнуть его смазливое личико чуть глубже, этот виолончелист со своим обкуренным взглядом и манерами заранее дает всем понять, что любое движение в его сторону — это на свой страх и риск. — Скажу вам больше, даже уговаривать не пришлось. — самодовольно добавляет сингапурец, явно расслабившись телом и лицом. — Видишь ли, у меня сравнительно простые принципы в музыке. — виолончелист устало разминает затекшую шею, а затем останавливает свой проницательный взгляд на Чимине, — «Идите на хер». Большего мне не надо, и Хуан мне это пообещал. Я буду держать смычок как удобно мне, жестикулировать так, как чувствую, как бы нелепо это не выглядело со стороны. Одно нравоучение — я встану и уйду. Ты как никто другой знаешь, насколько это порицаемо в нашей индустрии. В общем, говоря кратко и по понятиям, — чуть подается вперед, после чего его голос приобретает почти угрожающий тон, — я здесь ради свободы. Но, зная тебя, для тебя это понятие дикое, вот и ломаешься. А затем вновь эта загадочная и почти натянутая улыбка. Зрачки его с каждым словом расширяются, словно он прямо сейчас прикуривает марихуанной. И в груди скрипача вновь этот непонятный скрежет. Он настолько громкий и неприятный, что тело его невольно замирает. — Либо продолжаешь в сотый раз переигрывать одни и те же концерты для скрипки, в ожидании, что Паганини в гробу перевернется, либо присоединяешься к нам и даешь волю своей креативности. Будет от этого больше выгоды или потери решать тебе. Для меня не может быть выгоды там, где я насильно выдавливаю из себя звук. Но ты известен как скрипач-мазохист не просто так, наверное тебе такие пытки по вкусу. — Я бы конечно перефразировал, но суть сделки действительно примерно такова. — прочищает горло Хуан, следя за тем, как взгляд Чимина рассеивается и задумчиво устремляется в никуда, — Я не могу застраховать вас от рисков, не могу убедить, что вы не пожалеете. Я могу только обещать вам свободу. И я выбрал всех вас потому что считаю, что отбирать свободу при ваших талантах — это кощунство. Особенно в вашем случае, Пак Чимин. «Я знаю, что ты любишь скрипку. Больше всего на этом свете. Поэтому не понимаю, почему ты предпочитаешь тешить свое эго и эго других, вместо того, чтобы наслаждаться свободной музыкой. Музыкой, которую ты любишь.» Черт их всех побери. — Ну, если честно, для меня особой разницы нет. — раздается расслабленный вздох Тэхена. Он сцепляет ладони за головой и вытягивает затекшие ноги, — Я сразу Хуану сказал, что не представляю себя с тобой в одном ансамбле, если ты продолжишь играть как мальчик на побегушках. И ты наверняка на дух не выносишь мой безобразный стиль. — тихая усмешка, — Так что рискуем мы, на самом деле, почти всем. И в любом другом случае, у Чимина наверняка бы появилось дикое желание дать плевком по его лицу. Или начать словесную войну в ответ, потому что, о боже, у него тоже есть пару словечек для этого наркомана и его адской игры на инструменте. В любом другом случае, но не сегодня. Не сейчас, когда скрежет в его груди с каждой секундой становится все невыносимее. Черт их всех побери. Черт побери эту детскую скрипку, которую ему всунули родители, когда ему едва исполнилось за пять. Черт побери тот день, когда он расплакался перед светловолосым в школьном зале, сдерживая себя от дикого желания разбить этот инструмент в дребезги. Черт побери себя, Пак Чимин. Если попытаться закрыть глаза и представить свою жизнь вне симфонического оркестра, без этого статуса невероятного исполнителя, отбросить все свои награды и сотни конкурсов, за которые так отчаянно цеплялась его гордость — Чимин ничего не видит. Темнота. Зато он слышит голоса, они отражаются эхом в его голове и говорят поверх друг друга, создавая нестерпимый шум. Вязкий и режущий слух. Он начал слышать его ровно тогда, когда его мать присела перед ним и протянула ту самую первую скрипку. Тогда от нее несло приторными слащавыми духами, и этот запах въелся в его нос настолько сильно, что он до сих пор слышит его каждый раз, когда подносит скрипку к своему плечу. От духов этих его уже воротит. Тем не менее, были два раза, когда он наконец перестал слышать эти голоса. Первый раз он ощутил эту пугающую тишину, когда светловолосый без лишних слов прижал его к себе в том проклятом репетиционном зале. Второй раз, когда Чимин впервые увидел со сцены его светлую макушку среди многочисленных сидений. Кажется, он тогда чуть не сбился с ритма, впервые за всю свою карьеру. И кажется именно тогда, он решил для себя, что ему в этой тишине некомфортно. И что ему гораздо спокойнее, когда его ненавидят. Один щелчок, второй. Мальчик на побегушках значит? В лицо таким тоном ему говорят об этом впервые. Ну и конечно же это должен был быть Ким Тэхен. Если, правда, не считать ежедневные проклинания со стороны Чонгука, там и не такое можно услышать. Тем не менее, ощущения от этого странные. Настолько, что он прокручивал каждое его слово на протяжении всего пути до дома, пока не пришел в себя уже на своем парковочном месте, пытаясь понять, когда он успел тут оказаться. Лакированные туфли откладываются в сторону, рядом на пол приземляется чехол со скрипкой. Не аккуратно на журнальный столик, как Чимин делает это обычно, а на пол, и это тоже, кажется, впервые в его жизни. Его внимание сейчас направлено только на доносящийся из гостинной приглушенный гул телевизора и проскальзывающий в коридор синий свет. И, вполне ожидаемо, когда он проходит внутрь, то его глаза сразу же падают на приоткрытый ящик, вокруг которого разбросано несколько старых дисков с такими же старыми фильмами. А на экране актриса из девяностых, стоящая в скрипке в руках, прожигает взглядом молодого человека и говорит что-то на французском. — «Ледяное сердце» называется. Слащавая мелодрама про драматичных скрипачей. — доносится до его ушей едва слышный голос, — Решил, что в жизни ее не хватает. Он сидит на их огромном диване, поджав к себе колени, и с трудом держа веки открытыми, продолжает смотреть этот фильм. Волосы его взъерошенные, глаза пустые, кажется вот вот, и заснет прямо так. А Чимин, как зачарованный, смотрит на него и осознает в третий раз, что в его голове, наконец, тихо. — Неужели решил посмотреть вместе со мной? — светловолосый поднимает взгляд на загородившего экран скрипача, — Половина дисков оказывается уже исцарапаны, я слишком много раз использовал их, когда тебя не бывало дома. Тон его ровный, без каких-либо эмоций. Он звучит уставшим. И физически, и от Чимина. А Чимин, как зачарованный, без лишних слов приземляется на ковер прямо перед ним, и сам того не понимая, бросает свою голову на его колени, расслабленно прикрыв глаза. Актриса на фоне продолжает что-то говорить на непонятном ему французском, но в его голове все равно тихо. В его голове только аромат кокосов, вместо слащавых духов матери, и поблескивающий свет от телевизора, вместо пугающей темноты. Он дома. — Напыщенный рыжий кот вернулся на родину? — слышится его тихий приятный смешок, после недолгого молчания, а затем на волосах чувствуется мягкое касание его тонких пальцев, — Завтра опять мне будешь концерты отыгрывать, я так понимаю? Светловолосый знает, что Чимин материт себя каждый раз, когда пихает свои принципы куда подальше и предстает перед ним в такой безнадежности. И он также знает, что несмотря на это, его чувства к нему в конечном итоге всегда берут верх, ибо лжец из него херовый. Врет себе, врет ему, врет всем вокруг, и выглядит как жалкий актер заброшенного театра. И тем не менее он продолжает терпеливо смотреть на его жалкую актерскую игру на протяжении стольких лет. — Я ненавижу мамины духи от Живанши, но она выливает на себя по литру ежедневно, сколько я себя помню. — вдруг начинает бубнить себе под нос Чимин, зарываясь носом в его одежду. Плечи его опускаются, дыхание выравнивается. — И тем не менее, я продолжал хвалить ее аромат, в попытке впечатлить ее, но, как она выражалась, очевидно, что духи за такую цену должны пахнуть соответствующе. — Я знаю. — поглаживает по голове. — Но когда я однажды случайно уронил ее флакон и тот разбился, я впервые получил от нее бурную реакцию. Она что-то орала и тыкала пальцем у лица, точно не помню. Но я помню, что мне понравилась эта реакция. Тело его невольно накрывает приятная волна мурашек от каждого его касания. — Потому что это единственный вид реакции, которую она тебе дает… — практически полушепотом, — Я знаю. — После своей первой победы на конкурсе в четвертом классе, она доплатила учителю двойную сумму, чтобы он увеличил количество часов занятий и, чтобы, не дай бог, в следующий раз я не скатился. Голос скрипача смягчается до неузнаваемости, ресницы на веках едва ощутимо подрагивают. — А когда ты в следующий раз вернулся со вторым местом, она вновь наорала на тебя и закрыла в репетиционном зале. — выдерживает тишину, — И тебе снова понравилось. — Потому что мне нравится, когда меня ненавидят. Губы его невольно сгибаются в отчаянной улыбке. Насмехающийся, и в этот раз, только над собой и над своей детской наивностью, которая тогда решила, что ненависть от матери куда лучше, чем абсолютное безразличие. О большем он и не мечтал. — А потом появился устрашающий Я, — продолжает за него светловолосый таким же мягким тоном, — который безжалостно обнял тебя, жестоко выразил свое восхищение твоей игрой, и с абсолютным садизмом полюбил тебя до потери сознания. И самовлюбленный Пак Чимин, который на самом деле знает только ненависть по отношению к себе, по сей день носится от меня и от своего дикого желания почувствовать себя любимым, и мучает себя всем тем, что он яро ненавидит. Особенно музыкой, которую он никогда не хотел играть. Потому что, судя по всему, о другом он и не смеет мечтать. — пропускает его пряди меж своих пальцев и склоняет голову, с трепетом наблюдая за тем, как тот медленно водит носом по его колену, — Ужасающая сказка, не так ли? Светловолосый знает эту сказку наизусть, причем Чимин никогда ему о ней не рассказывал. Он увидел ее насквозь сам, потому что актер из него хреновый. А может и нет, другие ведь этого не видят. Для других он звезда, напыщенный самовлюбленный ублюдок. Должно быть, дело в том, что его игра просто не работает на нем, потому что он чувствует его каждой клеточкой собственного тела. Он чувствует его эмоции всеми фибрами своей души. Потому что это его соулмейт, и природа создала их так, чтобы они нуждались друг в друге. Как легкие нуждаются в воздухе. — Я люблю тебя больше, чем свою скрипку. — едва шевеля губами выдает скрипач, в голове его туман, — Чем что-либо на этом свете. И это меня пугает. Тонкие длинные пальцы осторожно цепляют его за подбородок и поднимают его голову ближе к своему лицу. Светловолосый смотрит ему в его поблескивающие глаза выглядывающие из-под челки, видит его расширенные подрагивающие зрачки, смотрит на дрожащие ресницы и на беспомощный влюбленный взгляд направленный лишь на него, и таким же шепотом произносит: — Я знаю. Потому что любовь между ними, заложена каждым атомом всего материального.