fallen amethyst

      Тишина. Как, оказывается, приятно. Каждый раз, когда Аметист собирается в полном составе, в голове некоторых из них начинают всплывать философские вопросы из разряда «а не ошиблась ли вселенная, когда собрала нас в одном месте для одной цели», иначе этот симбиоз их характеров не представляет какого-либо смысла. Один лишь хаос. В этом определенно должна быть какая-то ошибка. По крайней мере, в голове Чонгука такие философские размышления всплывают постоянно. И, судя по тому, что они с Хосоком спрятались в его студии сразу после групповой репетиции, он в этих мыслях не одинок. Нужна перезарядка и изоляция от их голосов и лиц, иначе нервная система сдаст окончательно. У этих двух асоциальных интровертов уж точно. Поэтому наверное среди всего этого хаоса друг друга они переносить все же способны и даже получается отдохнуть. С Хосоком, в принципе, всегда легко. Со дня их первого знакомства Чонгук ни разу не испытал дискомфорта рядом с ним: сядут рядом и вместе молчат. Обоим более чем комфортно. И это взаимное молчание продолжается уже третий год. Чонгук нередко засиживается в его студии и просто наблюдает за тем, как тот работает. Тот нередко пишет песни под заказ: бессмысленные фоновые мелодии или очередной микс для местных танцоров в академии. Однако он также пишет и свои песни, о чем, кажется знал только Сокджин, а теперь и Чонгук. Никуда не выкладывает, пишет для себя и хранит только для себя — удивительно, но в то же время вдохновляет. Наблюдая за работой Хосока, Чонгук узнал о музыкальном производстве больше чем в своем университете, за что он будет благодарить его вечно. Иногда тот просто тихо подзывает парня ближе к себе с привлекающим «Хочешь посмотреть как это делается?», и они засиживаются в студии до ночи. А иногда и вовсе оставляет его с ключами и позволяет распоряжаться студией как душа пожелает. Такая вот у них крепкая молчаливая связь. Сегодня не исключение. После очередной репетиции, которых на этой неделе больше чем за последние полгода, Хосок просто кивнул головой и теперь они сидят в этой маленькой, но уютной студии. Пока барабанщик что-то выискивает на компьютере, Чонгук просто усаживается на небольшой диван позади него, откидывает голову на спинку и устало прикрывает глаза. Предрождественский сезон всегда забит для музыкантов. Завтра концерт в одном баре для корпоратива знакомого Чимина, через три дня их пригласили на рождественский фестиваль, затем концерт в академии и еще один для… В общем, дохрена. И Чонгук устал. Музыка ему нравится и, несмотря на все сумасшествие, банду он обожает, но это все равно тяжеловато. Его, так называемая, социальная батарейка в последнее время совсем сдала. Может дело в том, что он не может нормально спать или в том, что его раздражает один лишь вид еды, но нервы определенно не в порядке. Не вовремя, конечно, но ничего с этим поделать не может. Вернее, он даже не осознает этого. — Мне кажется ты поймал его заразу. — задумчиво выдает Хосок своим хриплым голосом. Чонгук даже не сразу понимает, что тот обращается к нему. — Его заразу? — приподнимает голову и выгибает бровь. С этого он решил начать их первый активный разговор за день? — Заразу Чимина. — прочищает горло, — Мистера «сплю-везде-кроме-своего-дома». — Но я сплю дома. — Ну в твоем случае мистер «дома-только-сплю». Исправь меня, если ошибаюсь. Все в банде знают, что молчание и безразличность Хосока не равняются невежеству и невнимательности, а как раз совершенно наоборот. Он тихо слушает, тихо замечает, тихо делает выводы и тихо живет с этим. А если решает заговорить об этом, то значит: а) это что-то очень и очень серьезное или б) он искренне беспокоится. — А что там еще делать. — уже тише бубнит под нос Чонгук, вновь опуская голову на спинку, но на этот раз глаза не закрывает, — Поспать, душ. Больше мне от этой квартиры ничего не нужно. Ни еда сестры в холодильнике, ни вещи Минджи, которые так и лежат на своих местах, несмотря на то, что она не переступала порог этой квартиры уже почти как год, а может и больше, он уже перестал считать. Ему никогда не хватит наглости убрать ее вещи самому, но теперь зная, что ее отпускают из больницы по выходным и что она может прийти лично и забрать их, каждый сантиметр этой квартиры кажется ему чужим. Прийти, чтобы забрать. Не вернуться в дом, в котором они должны были жить долго и счастливо. Живет в нем теперь только Чонгук, но насчет «долго и счастливо» есть немало сомнений. — Еще и Нари в академии не видать. — после недолгой тишины между ними продолжает Хосок. — Нари? — легкое недоумение, — Аа, ты про Рин. — и тяжелый вздох. Стоп. Чонгук все же сдается и выпрямляется в спине, уставившись на затылок друга. Тот, конечно же, это замечает, но тем не менее продолжает невозмутимо проверять почту на компьютере, уткнувшись подбородком в ладонь. — Ходишь, оглядываешься по сторонам. Намджун, кстати, упоминал, что она на больничном, но ты как обычно в мыслях летал. — от его расслабленного тона голоса легче не становится, — Когда вы успели так сблизиться? На больничном? Значит после поездки ей совсем плохо стало? Ей кто-то помогает? — Когда он говорил? — невольно подается вперед. Вздох, сдержанный и едва слышный. — Сегодня утром. Когда на его «забавные» повадки довольно тыкают парни из группы, ему легче сослаться на то, что их все же постиг старческий маразм, чем признать наличие этих самых повадок. Однако, другое дело, когда это делает Хосок, причем ровным тихим тоном и находясь с ним наедине. Да, Чонгук знает, что он часто утопает в мыслях, но чтобы настолько? — Я просто… — нервный выдох, — Я просто переживал. — Я заметил. Поэтому и спросил, когда успели так сблизиться. Не в твоем стиле это. Наконец звук нажатий по клавиатуре останавливается, после чего Хосок сворачивает рабочие файлы и откидывает затылок на спинку стула, начиная медленно покачиваться из стороны в сторону. — Я бы не сказал. — тихо бубнит Чонгук, — Просто хорошо общаемся. А сам не уверен. Когда успели сблизиться? Наверное будет правильным сказать во время этой поездки, ведь многие моменты он до сих пор прокручивает в своей голове. Хотя, если подумать, то их разговор в кофейне с морковным тортом тоже много значит для него. Или же может все началось после концерта Чимина возле того минимаркета? А может, все возвращается к их первому разговору на баскетбольной площадке или… — Нет. — после затянувшегося молчания, Чонгук начинает оспаривать собственные слова, — На самом деле, я не знаю. Так получилось. Рин такой человек. — голос его смягчается, что не ускользает от внимания барабанщика. Хосок знает этого парня не дольше остальных в банде (за исключением, конечно же, Чимина), но понимает его поведение так, словно они знали друг друга вечность. Например, он точно может сказать, что Чонгук, которого он знал первые три месяца после знакомства и Чонгук, который сидит сейчас с опущенной головой на его диване — это совершенно разные люди. Конечно же, другие тоже подметили изменения в его поведении, но никто не придает этому сильное значение — он парень неординарный. Если вдохновение не прет, то даже через силу не заставишь его сделать что-то. Поэтому поменять вокалиста в банде не стало большой проблемой: не хочет — не надо, а голос Чимина тоже прекрасен. Хосок же видел в этой ситуации одну лишь глубокую безнадежность. Причина, по которой он так хорошо понимает Чонгука — это их отношение к музыке, оно одинаково. — Я это не ради допроса спрашиваю. — стул разворачивается к нему лицом, — Видишь ли, я знаю, что терять страсть к любимому делу — хреново. Мягко говоря. — он поднимает взгляд к потолку, — И было тяжело думать о том, что можно сделать, чтобы вернуть тебя к музыке, не опасаясь того, что ты сдашься окончательно. И переживал я за тебя ни как за члена банды, а как за музыканта. — вдруг выдерживает тишину, замечая краем глаза, как парень на диване медленно перебирает пальцами, — А потом ты появляешься с гитарой перед Нари и глаза светятся наконец-то. Я вот и удивился. Чонгук вспоминает, что когда он пришел к Рин вместе с гитарой, с краю от них сидел Хосок в наушниках. Однако тогда этому значения он не придал: от их барабанщика следует ожидать подобное. Он любит засиживаться допоздна где-нибудь в сторонке и не может жить без наушников даже на природе. На первый взгляд можно было смело предположить, что ему просто захотелось посидеть у костра с музыкой в ушах — в этом не было бы ничего необычного. Однако нет и ничего необычного в том, что Хосок как обычно просто тихо наблюдал. — Когда Чимин что-то жужжал про «подайте Чонгуку Рин-Рин и он будет паинькой», мне было по барабану. — вдруг с едва слышной усмешкой продолжает он, просверливая потолок своим взглядом, — Но когда мы приехали туда, ты правда стал вести себя иначе. Я, оказывается, даже не знал, что у тебя есть сестра. Чонгук замирает. На секунду даже перестает дышать. — Не знаю, нарочно ли ты скрывал это, но я подслушал. Без обид. Взгляд парня медленно опускается, моментально теряя все эмоции. — Не то, чтобы скрывал. — едва внятно, — Просто не видел необходимости. Да и ничего хорошего в этом нет. Ковырять незажившие раны не в стиле Хосока. А если быть еще откровеннее, засорять свою голову чужими тараканами — последнее, чего он хочет в своей жизни. Да и суть вопроса не в этом. — Да я и не планировал докапываться. — задернутая голова наконец опускается, после чего глаза падают прямо на Чонгука, — Просто стало интересно, чего стоят искры в твоих глазах. Веришь или нет, но я бы многое отдал, чтобы вернуть твою игру на гитаре и твое пение. Своеобразная жадность музыканта. Пожалуй, мало людей на свете, которые способны настолько поглотиться в музыку. Даже великая всемогущая звезда Пак Чимин не сравнится в этом с Хосоком, что изначально кажется немыслимым. Чимин поглощает музыку через разум, Хосок поглощает ее душой. И так уж вышло, что звучание Чонгука отозвалось в нем сильнее всего. — Ты когда-нибудь ненавидел музыку? Взгляд Чонгука поднимается на барабанщика, но в то же время смотрит словно сквозь него. Голос его хрипит. В студии на минуту повисает тишина. — Музыку — нет. — задумчиво тянет в ответ, — Ненавидел мысли, которые не давали мне наслаждаться музыкой. Конечно же он даст такой ответ. Тщательно продуманный и до тошноты точный, другого Чонгук от него не ожидал. Но даже несмотря на это, от произнесенных им слов все равно появляется резкая и тянущая боль в области груди, и он даже невольно прикладывает ладонь к солнечному сплетению. — Другими словами, засиделся с зарытой в задницу головой. Ну, без подобных выражений тоже никак. Так даже привычнее. — И как вылезал? — едва слышная усмешка. — Думаешь я настолько просвещенный? — скептически задирает бровь Хосок, после чего тоже усмехается, сложив ладони за затылком, — Не вылезал. Меня как будто насильно выдернули и показали мир вокруг. — Ясно. — едва не обрезает его слова Чонгук, — Слышал уже эту балладу. На самом деле, он уже жалеет о собственном вопросе. — Раздражает? — Да. Конечно раздражает. Вызывает отвращение, вводит в полное недоумение. Как в тот самый раз, когда все в банде единогласно решили написать слащавую песенку о любви соулмэйтах — Чонгук на дух не переносит. И тот факт, что его раздраженная реакция не отменяет того факта, что опыт Хосока абсолютно правдив заставляет его крепче хвататься за край своей рубашки. — Веришь или нет, но до того, как это произошло со мной, я тоже был скептичен по отношению ко всей этой балладе. — начинает разворачиваться обратно к компьютеру, — Не хейтер твоего уровня конечно. Но это оказалось правдой, по крайней мере для меня. По крайней мере? Нет. Для всех. Для всех адекватных и психически здоровых людей это является правдой. Здесь нет индивидуальных факторов, есть только норма и отклонение от нормы. — Дело не в том, что я ненавижу все эти причуды с соулмейтством. А в том, что именно вся эта баллада о ней делает меня жалким психопатом. — с тяжелым вздохом Чонгук зарывается ладонью в волосы, после чего поднимается с дивана, — Потому что в моем случае все было ровно наоборот, я никогда раньше не представлял, что меня когда-нибудь начнет воротить от музыки. — невольно подносит пальцы к правому глазу, спрятанному за челкой, — Все из-за этого. Хосок хоть и сидит к нему спиной, прекрасно видит это прикосновение к глазу, но ничего не произносит. Прислушивается к резким движениям парня и не дышит вплоть до тех пор, пока не слышит хлопок двери, сопровождающийся оглушающей тишиной. На самом деле, сказать то ему и нечего. Ведь возможно это действительно делает его жалким психопатом.

***

Чонгук не вспыльчивый человек. Наверное. Но периодически его прорывает. Фирменная кличка «зайчонок» от Чимина, на которую Чонгук никогда нигде ни разу не подписывался, появилась именно по этой причине. Нет, он не вспыльчивый, а скорее по-детски истеричен. Как ребенок, который не понимает, что его беспокоит, но его что-то беспокоит, и единственный способ выразить этот дискомфорт — это начать громко и капризно плакать посреди общественного места. Нет, Чонгук все еще не согласен с «зайчонком», но чем больше проходит времени, тем больше он способен принять и понять эту кличку. Потому что встать и уйти из студии с раздраженным голосом из-за разговора, который начал ковырять его болячки — довольно по-детски. Оправдано, но в то же время не совсем, когда это повторяется вновь и вновь из-за, казалось бы, незначительных мелочей. Сегодня, однако, он даст себе очередное оправдание, потому что день изначально не удался, когда он вспомнил, что наступила суббота. И в квартиру его не тянет именно по этой причине. Ведь вдруг именно сегодня она решит… Стук в дверь. Раз. Перерыв. Раз два, но тихо. А затем более уверенный раз два три. Дверной звонок, при этом, остается нетронутым. С предчувствием у Чонгука, к сожалению, проблем нет. Он медленно опускает чехол с гитарой на пол в коридоре, поджимает рукава толстовки и просверливает дверь глазами так, словно надеется, что ему всего лишь послышалось. Но нет, очевидно она копошится, ему слышен каждый шорох ее движения. На носочках подходит к двери, приближается к глазку и замирает от неудивления. Да, он ни капельки не удивлен. Он знал, что рано или поздно Минджи вернется в эту квартиру, и даже хотел, чтобы она сделала это как можно скорее, но теперь когда она стоит прямо перед входом, его тело просто охватывает ступор. Может просто не ответить и сделать вид, что его здесь нет? Щелчок первый, затем второй и дверь медленно распахивается. Делает это Чонгук практически автоматически, чтобы не поддаться искушению этой идеи — если не сейчас то когда? Да и имеет ли он права? Это ведь и ее дом тоже, они жили здесь вместе. Хоть и недолго. — Привет. Глаза девушки медленно поднимаются и Чонгук не может не подметить, как подрагивают ее зрачки и как отчаянно она пытается подавить это. — Привет. — тихо сглотнув, отвечает он, после чего полностью раскрывает дверь, — Проходи. Минджи продолжает смотреть на него еще некоторое время, словно убеждается действительно ли ей можно, после чего неуверенно кивает и проходит во внутрь. В этот же момент отворачивается Чонгук, потому что, как оказалось, смотреть на ее реакцию у него не хватает сил. Лучше пойти поставить чайник. — Твои вещи лежат на своих местах. — уже развернувшись в сторону кухни выдает парень, — Я их практически не трогал. Разве что перекладывал аккуратно во время уборки. Он слышит, что та так и не дернулась с места, и от этого в горле встает ком. — Я буду здесь до вечера, так что не торопись. — добавляет он. — Хорошо. — едва слышно, — Спасибо. Место, которое он проклинает и ненавидит всей своей душой, имеет совершенно иное значение и ассоциации для Минджи по тем же причинам. Причина для их чувств одна — здесь они проводили время вместе. Но влага в глазах от нахлынувших воспоминаний скапливается только у девушки, и вскоре она тут же смахивает их, стоило только Чонгуку скрыться за стенами комнаты. Не будет никакого сентиментального воссоединения, давно пора с этим смириться. И все же, это в корне неправильно. Аморально и черство. И Чонгук не может перестать думать об этом. То, что сестра давно не появлялась в этой квартире становится очевидным, когда Чонгук открывает дверь холодильника в надежде найти что-нибудь, что можно было бы поставить на стол, но привычных запасов еды в контейнерах практически не осталось. После их последнего разговора здесь он ничего от нее не слышал, даже от Чимина жалоб по поводу ее обеспокоенных звонков не поступало. Первая мысль по поводу этого — слава богу. Вторая мысль, которая сразу же прерывает первую — это так же аморально и черство. Все, что бы ни делал Чонгук по отношению к людям, которые искренне заботятся о нем сводится к одному и тому же. Он действительно просто большой капризный ребенок. Потому что не в состоянии справиться с собственной болью, он втягивает в нее всех окружающих. Чайник на плите начинает посвистывать. Чонгук медленно убавляет газ, после чего подготавливает две кружки и пакетики с чаем. В шкафу как раз оставалась пачка с бергамотом и лимоном, к которой он даже не прикасался. Это любимый чай Минджи. Говоря о ней, он периодически прислушивается к звукам на фоне: слышит как раздвигаются ящики один за другим и как шуршат пакеты. Также слышит, как с каждой минутой звуков становится все меньше, а затем они и вовсе пропадают, оглушая квартиру давящей тишиной. Замерев на несколько секунд, парень медленно опускает пакетики с чаем и начинает шагать в сторону спальни, откуда и стала доноситься эта тишина. Может сделать вид, что его не волнует? — Минджи? — хрипло вылетает из его рта, пока он осторожно просовывает ладонь в прикрытую дверь. Однако, в ответ так и ничего не доносится, — Чай готов. Шаг в комнату, и Чонгук уже проклинает себя за то, что не прислушивается к собственным навязчивым мыслям. Минджи сидит за столом, ее темные длинные волосы прикрывают ее лицо, но ничего ему видеть не надо — он понимает и без этого. По столу разбросаны различные тетради и бумаги, среди которых завалялись скетчбуки с ее рисунками. Да, с Минджи они встретились в университете будучи студентами музыкального производства и изобразительного искусства, и первый, кто сделал шаг к общению, как бы иронично не звучало, был Чонгук. Это был просто невинный интерес и искреннее восхищение. Как человек, который увлекался исключительно набросками карандашом на уровне забавы, эти сочетания масляных цветов и способность передавать через них абстрактные концепты в ее картинах на выставке вызвали в нем странный трепет, который он вряд ли способен описать словами по сей день. Поэтому заговорить с ней у него не составило труда — это казалось абсолютно естественным и правильным решением. Если бы он тогда знал, к чему может привести его любовь к живописи. Привела она к тому, что Минджи не двигается за этим столом уже минут шесть, а пальцы держащие в руках ее рисунки так и не перестают подрагивать. Она никогда не любила рисовать людей, они не подходили под ее абстрактный стиль, но именно в этом альбоме на каждой страничке был изображен человек. Человек, который сейчас стоит около двери и чувствует, как из его взгляда пропадает жизнь, а в груди зарождается тянущая дыра. Если бы он тогда знал, что станет самым черствым и аморальным человеком в ее жизни, он бы не сделал и шагу в ее сторону. Теперь же действительно картина маслом: один строит из себя полного идиота, другая отчаянно сдерживает разрывающее по кускам внутри сердце, чтобы тот мог позволить себе продолжать строить из себя идиота. — Прости, задумалась. — голос ее обрывается, а тело вздрагивает, как только Чонгук делает несколько шагов к столу, из-за чего она тут же подрывается со стула, — Иду. — Минджи. — Все нормально, я просто… — глаза ее все же поднимаются и невольно цепляют взгляд парня над собой. Пустой и безжизненный. И на этом ее слова заканчиваются. Говорить через слезы тяжело, воздуха не хватает. А они, как назло, скатываются наконец с краев глаз и обрывают последние нити фасада, который она так отчаянно держала все это время. Как же она, черт возьми, скучает. Как же, оказывается, ей больно от всего этого. — Прости. — сквозь прерывистый выдох. Как же, на самом деле, она ужасно любит этого парня. Потому что даже если бы она знала, во что обернется любовь Чонгука к живописи, она бы ничего не поменяла. Она бы вновь полюбила, вновь бы сошла с ума, вновь бы глотала таблетки до тошноты и прожигала взглядом белые стены больницы. Только бы он появился в ее жизни, хоть ненадолго. Хоть он никогда и не поймет того, что чувствует она по отношению к нему. Слишком много за раз. Запах квартиры, неизмененная обстановка, голос Чонгука, просто тот факт, что он физически рядом — ей тяжело. Настолько, что она словно задыхается. И надо бы успокоится, надо бы взять себя в руки и прийти в себя, чтобы не усугублять его чувство вины, но слезы продолжают течь по щекам и сколько бы она не отмахивала их, они не останавливаются. И то, что он внезапно притягивает ее к себе за плечи и обнимает, поглаживая ее по затылку совершенно никак не помогает. Дрожащая рука, держащая картины бессильно опускается, и ей ничего не остается, кроме того, как продолжать всхлипывать и оставлять следы слез на его толстовке. — Прости. — продолжает извиняться она, в надежде успокоить себя и Чонгука, не осознавая, что для Чонгука это равносильно вскрытию груди ножом. За что, черт возьми, она извиняется? — Прости. Как в бреду, который они могут только перетерпеть. Никто из них на большее не способен, ни в этом состоянии. Сколько они так простояли — никто понятия не имеет, но достаточно для того, чтобы количество отчаянных «прости» помогло ее дыханию восстановиться и ее слезам перестать беспрерывно стекать по щекам. Чонгук же за это время не произнес ни слова, и просто держал ее в руках, прожигая взглядом окно за ее спиной. Потому что сказать ему все равно нечего. Минджи отстраняется первой, как только пульс ее возвращается в спокойный ритм и вдох перестает сопровождаться дрожью по всему телу — достаточно. Несмотря на раздирающие чувства и дикое искушение продолжить стоять вот так еще несколько часов, головой и сердцем она не может перестать думать о том, какого Чонгуку находиться в этом положении, даже сейчас. Ничего с этим она поделать не может. Патология, психопатия или еще что с его стороны, называйте как хотите, это не отменяет того факта, что для нее нет человека важнее на всем этом проклятом свете. Так было заложено изначально. И Чонгук обнимает ее потому что тоже понимает это. Без лишних слов, девушка в первую очередь скрывается в ванной комнате, чтобы привести себя в порядок, Чонгук же еще некоторое время стоит в собственной спальне и с неким мучением вздыхает, чувствуя как пробегается по телу дрожь. Он, оказывается, забыл. Забыл какого это обнимать Минджи и касаться ее тела. Вернее, он будто нарочно стер это из своей памяти, как только ее забрали на принудительное лечение. А теперь его тело дрожит потому что в голову приходит осознание того, что ничего с тех времен не изменилось. Он по-прежнему не способен испытывать чувства, которые должен. — Это сестра готовила, не так ли? — выдает первым делом Минджи, как только подходит к уже подготовленному столу, на котором невозможно не подметить фирменные печенья Лиен. Глаза ее все еще красные, она периодически шмыгает носом, но голос вернулся в прежнее состояние, словно ничего не происходило. Поразительно. Взгляд нечитаемый, о чем она думает сейчас — непонятно. — Да. — кладет перед ней кружку с чаем, — Уж точно не я. Минджи грустно ухмыляется и усаживается на стульчик. Аппетита, откровенно говоря, нет, но ей как никогда хочется разрядить тихо накаленную обстановку, поэтому выбора не остается. Однако вместе с этим накатывает и ностальгия по тем временам, когда она сидели так на ежедневной основе, но она тут же отбрасывает это из головы. — Так и не общаетесь нормально? — разочарованно выдает Минджи, взяв печенье в руки, — Недавно она снова приходила ко мне. Как только узнала, что теперь по выходным я могу покидать больницу, сразу же позвала к себе. — невольная улыбка, — На сегодня звала, но я отказалась. Неудобно, все-таки. — Ну, она сильно о тебе переживает. Как и, в принципе, все в моей семье. — невозмутимым тоном говорит Чонгук, отпивая чай, — В общении с ними ничего не изменилось. Так лучше для всех. Выражение лиц родителей, когда они только услышали от своего сына аномальное «я ее не люблю» отпечаталось у него в памяти навечно, как бы сильно он не пытался забыть об этом. Не сказать, что до этого их отношения были намного лучше, но чтобы все дошло до полного игнорирования существования друг друга явно не было в рамках представления Чонгука. Их общение завершилось на разбитом стакане и шрамом на лице сестры, а всю свою родительскую эмпатию они направили на Минджи, которая пострадала от их ненормального сына. Справедливо, наверное. — Опять врешь. — и вот он, холодный тон голоса Минджи. — Вру? Я не многое потерял. Даже если и потерял, то так оно и должно быть. Доктора не называли бы это асоциальным поведением просто так. — Чонгук. И тишина. Да, наивно полагать, что это кратковременное воссоединение спустя почти два года возможно провести в комфортной обстановке, учитывая, что одна из них считается больной из-за чрезмерной любви, а второй — из-за неспособности любить. — Прости. — уже тише вылетает из его губ, — Это прозвучало грубо, но это правда. Не веришь в это только ты. Кажется еще чуть-чуть, и чашка в руках Минджи начнет трескаться от того, как крепко сжимает она ее пальцами. — А ты веришь? В свою психопатию и асоциальность? До того, как психика девушки разбилась окончательно, ее резкий и хладнокровный темперамент были ее отличительной чертой: она способна резать словами и взглядом. Сейчас в этом исхудавшем теле от той Минджи практически ничего не осталось, потому что теперь все это сопровождается едва заметным подрагиванием и покрасневшими глазами. Ей тяжело переносить такие разговоры. И Чонгук замечает это. Взгляд его наконец-то поднимается и устремляется прямо на нее. Пустой, но в то же время осуждающий. Он смотрит внимательно, впервые за долгое время. Подмечает бледную кожу, поредевшие черные волосы, почти бордовые круги под глазами и несколько бледнеющих шрамов на ее предплечье, и чувствует, как в горле образовывается ком. — У меня нет причин не верить в это, когда я вижу тебя. Да и того факта, что я просто наблюдаю за тем, как ты собираешь свои вещи из квартиры, которая должна была стать нашим домом, более чем достаточно. Хотя я мог бы сказать «не надо», «оставайся», но я этого не делаю. И не собираюсь. Я нарциссично выбрал себя, в то время как ты изводишься, чтобы подавить мое чувство вины. — глаза его пустеют, губы едва шевелятся, — И по этой же причине отказываешься верить в это. А может тебе просто больно признать, что такова реальность. Что из всех людей на этой планете, именно тебе пришлось страдать от патологической связи. Застолье на этом заканчивается. Чонгук поднимается с места первым, сливает остатки недопитого чая в раковину и оставляет застывшую Минджи с эхом собственного голоса в ее голове. Господи, как же хочется подышать в окно. Сильный эмоциональный стимул между двумя предопределенными друг для друга людьми становится началом их природной связи и триггерит окрашивание радужной оболочки в аметист. Вспоминая все, что происходило в в университете вплоть до сегодняшнего дня, Чонгук понимает, что он никогда не находил в нем что-то вдохновляющего. Ни свобода студенчества, ни эйфория от расширения круга общения его не впечатляла. Ему нужны только навыки и диплом от этого места, ничего больше. Честно говоря, он вряд ли даже вспомнит, что происходило в прошлом семестре — ему все равно. Однако тот самый день выставки факультета изобразительного искусства и все, что произошло впоследствии него он помнит очень ярко. Он помнит Минджи, и восхищение, которым накрыло его при виде нее. Ему нравилось наблюдать за тем, как она рисует. Как вздыхает, садясь за полотно и прожигает его взглядом, словно ожидая, что оно само подскажет, что ей нужно рисовать. Его поражало то, насколько мрачны были ее картины, несмотря на то, что пользовалась она яркими цветами. И он искренне чувствовал что-то, когда смотрел на ее творения. Позже оказалось, что Чонгук был единственным, кто понимал ее картины так же, как и сама Минджи. Чонгук часто думает о том сильном эмоциональном стимуле, произошедшем между ними. Возможно ошибка произошла именно тогда, ведь есть разница между искренней любовью и отчаянной эмоциональной нужде друг в друге. И возможно то, что произошло между ними в тот день, как раз и было вторым. Или, по крайней мере, для Чонгука. Глубокий вдох и выдох. Изо рта выходит струйка пара из-за разницы температур и тут же растворяется в воздухе. Он вытягивает голову из окна и краем уха слышит, как Минджи поднимается со стула и без лишних слов возвращается в спальню. И он чувствует собственной грудью, как в ее сердце образовывается огромная глубокая дыра. В конечном итоге, все сводится к тому, что он причиняет ей боль. Спустя полчаса в коридоре появляются две сумки, а шкафы с ее идеально сложенными вещами пустеют. За это время, ни Минджи, ни Чонгук больше не произносили ни слова. Всхлипов ее он тоже не слышал. И непонятно, легче ли ему от этого или нет. — Вроде все собрала. — девушка повторно осматривает сумки, как только Чонгук выходит в коридор, — Спасибо, что так тщательно следил за ними. Мягкая улыбка на ее лице, которая появляется после этих слов, пожалуй, единственная искренняя положительная эмоция, которую он увидел от нее за сегодняшний день. Или за последние несколько месяцев. — Это и твоя квартира, так что нет смысла в благодарности. — Она перестала быть для меня домом довольно давно. — тут же отрезает в ответ, — Так что просто прими благодарность. Чонгук приоткрывает губы, но тут же замирает. — Хорошо. Вряд ли любой адекватный человек, сможет назвать домом место, где тебя не ждут. А Минджи начала ощущать это еще задолго до того, пока все дело не дошло до больницы. — Возвращаться я больше не буду, и слышать от тебя что-то из разряда «Это все еще твой дом» и тому подобное я не хочу. Это касается и твоих регулярных визитов в больницу. Как видишь, мне действительно лучше, а наблюдать за тем, как ты таскаешь свое тело из-за чувства вины не очень приятно. — она накидывает куртку на плечо, в то время как глаза ее бегают по сторонам, а тон голоса теряет все эмоции, — Наверное ты прав, мне больно признавать, что это происходит именно со мной. Но и я права в том, что асоциальные люди не страдают от такого патологического чувства вины, как ты. — наконец останавливается и поднимает взгляд на Чонгука, — Но мне такие чувства от тебя не нужны, — смотрит прямо ему в глаза — поэтому оставь меня и себя в покое. А я буду ждать тебя только в том случае, если ты сам захочешь вернуться. От контраста ее аметистовой радужки с темной, каждое произнесенное ею слово отражается мурашками по коже. Он слышал эту просьбу от нее уже несколько раз, но она никогда не звучала искренне из ее губ до сегодняшнего дня. И от этого почему-то где-то в области груди появляется неясная тяжесть. — Не надо ждать. — едва шевеля губами выдает Чонгук, — Пожалуйста. — Это просьба или насмешка над моей наивностью? — натянуто усмехается девушка в ответ. Скорее, это мольба человека, который панически боится быть причиной боли других людей. Но Чонгук не произносит этого вслух, лишь провожает взглядом каждое ее движение, помогает ей поднять сумки и открыть входную дверь. Во рту все сохнет, к горлу подступает ком. Вполне вероятно, что это их конец. Конец их истории. Чонгук ждал момента, когда она отбросит все свои надежды и уйдет от него по собственному желанию все это время, потому что молча исчезать из ее жизни самому казалось ему эгоистичным и жестоким. Он не смог полюбить ее как частичку своей души, но он никогда не испытывал негативных чувств по отношению к ней. Он просто ничего не чувствовал, или так он думал. Тогда откуда это странное ощущение? Два поворота щелчка, обмен тихим и простым «пока» между ними, и Минджи переступает через порог квартиры. Чонгуку, по правде говоря, хочется захлопнуть эту дверь как можно скорее. — О, вот это встреча. Чонгуку невероятно сильно хочется захлопнуть эту дверь. — Я, полагаю, не вовремя? Конечно же, это идеальное время для того, чтобы именно в этот момент за дверью его квартиры появился Чимин выходящий из лифта с ключом в руках. Как будто всего происходящего не было достаточно, чтобы довести Чонгука до поехавшей крыши. — Привет. — Минджи, в отличии от него, совершенно спокойна, — Очень вовремя, я как раз ухожу. Чимину достаточно пяти секунд, чтобы сложить примерный пазл в своей голове: во первых, безжизненное выражение лица его излюбленного друга, во вторых натянутая сдержанность в глазах Минджи, в третьих, три сумки в ее руках. Он возвращается взглядом к глазам парня и не сдерживается от своей фирменной всезнающей улыбки. — Я помогу с сумками, ты на такси? — Да, спасибо. — девушка немного теряется, но от помощи не отказывается. Еще бы, с ее исхудавшим телом. — А ты жди меня, пока я исполню свою роль джентльмена. — обращается к уже испепляющему его глазами Чонгука, на что тот лишь тяжело вздыхает и наконец захлопывает дверь. Одно дело, пережить долгожданный тяжелый разговор с Минджи и находится с ней в этой квартире на протяжении почти двух часов. Другое дело, после всего этого получить эту ехидную улыбку на смазливом личике от человека, которого он хотел бы видеть в этой ситуации в последнюю очередь. Прекрасное начало выходных. Чонгук вновь открывает окно в гостинной, чтобы проветрить квартиру, а заодно и свои мысли, после чего подходит к чайнику, чтобы подогреть воду и заварить себе пакетированный кофе, завалявшийся в шкафчике над головой. Зачем? Непонятно, но сдающие нервы требуют от него именно этого. Было бы идеально оказаться сейчас в кофейне и выпить стаканчик бережно заваренного американо. Чонгук берет в руки белую кружку и замирает с этой мыслью у стола. — Мог бы и помочь ей с сумками, мистер хмурый зайчонок. Чайник вскипает, и парень вновь приходит в себя. Чимин, захлопнув за собой дверь, по-хозяйски проходит прямо в гостинную. — Отвали. — Я тоже рад тебя видеть. — скрипач с расслабленным вздохом стягивает с себя черное пальто и почти сразу откидывается на диван, задрав голову к потолку, — Видишь, как момент подобрал. Мне кофе не предложишь? Запах напитка тут же заполняет комнату, стоило ему только залить зерна кипятком. — Как будто ты пьешь издержки простых смертных. В ответ лишь короткий смешок. — Я так понимаю, ты наконец добился своего? — все же выдает Чимин, устало прикрыв глаза и разложив руки по спинке дивана. — Наверное. — голос парня стихает. Все-таки пакетированный кофе на вкус отвратителен. Как, оказывается, быстро привыкаешь к хорошему. — Так и подумал. Облегчения на лице ни у кого из вас не увидел. — А сам сюда завалился от счастливой жизни? — Чонгук все же отрывает взгляд от стакана и смотрит на развалившегося по всему дивану друга, — Так нравится гадить ему? И снова смешок. Этот многозначный и режущий слух смешок. — Для этого люди давно придумали мудрую фразу. — скрипач театрально поднимает указательный палец, — «Скажи мне кто твой друг, и я скажу кто ты».

***

      Кажется, у тела Рин выработался не самый приятный рефлекс: оно все сжимается и сдавливает грудную клетку, стоит ей только почувствовать запах этих белых стен, и, самое неприятное, это не проходит даже спустя час нахождения в этом помещении. Она не привыкает, сколько бы времени не прошло. Поэтому остается лишь прикрыть глаза, сжать руки над скрещенными ногами, и терпеливо дожидаться, когда в кабинет вернется врач или медсестра. Рин до последнего убеждала себя в том, что ее состояние ухудшилось на фоне обычной простуды, но надолго это не затянулось. Во первых, иметь такую соседку как Хару и пытаться скрыть от нее свое хреновое самочувствие — глупо и наивно. Во вторых, Рин на самом деле понимает все сама, потому что похожее с ней происходило перед тем, как она больше не смогла продолжать свою учебу в престижном университете — эта неясная тяжесть в теле, туман в мыслях, и раздражающая неспособность делать элементарные вещи. А может это и вправду просто простуда. — Юн Нари. — доносится голос врача до ее ушей, и она тут же раскрывает глаза, но мышцы тела так и не расслабляет, — Ваши результаты анализов. Простуду конечно не исключаю, но, как и подозревали, это далеко не вся картина. Начинается… — Я перенаправлю вас к гематологу, потому что анализы крови показывают мне, что у вас не просто анемия от нехватки железа. Особенно учитывая ваши жалобы на слабость в мышцах, учащенный пульс и тошноту. — Периодически. — выговаривает так, словно пытается переубедить врача, на что тот лишь мягко улыбается. — Лучше перестраховаться. — Мне главное, чтобы я могла продолжать работать. — уже тише выдает она, — С этим же не должно быть проблем? Мужчина в белом халате тихо вздыхает, откладывает лист с анализами на стол и поднимает взгляд на сжатую перед ним девушку: — Думаю, вам виднее. Сами, как думаете, получится? Рин отпускает взгляд на свои руки и внимательно осматривает, словно оценивая возможности своего тела. — Получается ненадолго, потом тело как вата. Свои личные репетиции я и так свела к минимуму. — Прислушивайтесь к своему телу и не изводите его. Иначе растяжение мышц и ушибы мы будем вам лечить все чаще и чаще. — он смотрит в глаза по-доброму, но и с неким сожалением, — Я не могу вам запретить, все-таки активный стиль жизни еще никому не вредил, но всего в меру. Самое главное, питайтесь хорошо, потому что я вижу по виду и на бумажке, что с этим у вас большие проблемы. Железо и витамин Б. Мясо, рыба, молочные продукты, яйца… И по очередному кругу. Она знает. Знает, но от этого не легче. — Вот вам направление. — быстро что-то дописывает на бумажке и протягивает ей, — Не оттягивайте визит, пожалуйста. С типичной анемией тоже можно доиграться. Девушка лишь кивает в ответ, сжав бумажку меж пальцев, и вновь устало прикрывает глаза. За что ей все это? — Медсестра сейчас уберет вам капельницу, потом можете идти. Но на сегодня только отдых. Надеюсь никаких сумасшедших планов на вечер нет? На лице Рин появляется виноватая улыбка. — Концерт считается? Просто в баре, друзья в честь рождества устраивают что-то вроде лаунж-вечера, будут выступать. — тихий смешок. — Ну только если без алкоголя. — усмехается врач в ответ. — Да куда мне. С этим никогда проблем не было. Руки девушки постепенно расслабляются, и она только замечает, как огромное напряжение опускает ее плечи. Точно, надо было вспомнить о сегодняшнем концерте Аметистов раньше, глядишь, и встревоженность из-за посещения больницы не вставала бы комом в горле. Доктор что-то шутит напоследок, после чего на более позитивной ноте, чем в начале осмотра, покидает палату. Рин улыбается еще несколько секунд, после чего ловит взглядом капельницу в вене и вновь тяжело вздыхает. К сожалению, надо еще дождаться медсестры. И в этом не было бы большой проблемы, если бы ее сегодняшней медсестрой не была ее единственная и неповторимая мама. Надо морально подготовиться к лекциям и нравоучениям. Делаешь спокойное лицо и просто киваешь на каждое выражение, несложно ведь? — Ну как, в обморок не падала? Несложно ведь… — Нет… Уже намного лучше. — Голова перестала кружиться? — женщина первым делом касается ее лба ладонью и внимательно осматривает лицо, — Все равно бледная как призрак. — Перестала. Я правда чувствую себя хорошо. Теперь вздыхает ее мать. Поджимает недовольно губы и начинает убирать капельницу. Движения у нее быстрые, но осторожные, явно отточенные мышечной памятью. Нари следит за тем, как та вытаскивает иглу из ее вены, приклеивает пластырь и сгибает ее локоть, после чего выдает усталым тоном: — Мам, ты переживаешь больше чем я. Все нормально же. — Нормально, как же. — уже тише ворчит она, явно сдерживая волнение, — Ты бы видела себя со стороны. С каждым твоим посещением сюда словно десять лет жизни отдаю. За что тебе достался такой слабый иммунитет? Вопрос, на самом деле, очень актуальный. Только толку от ответа никакого не будет. Поэтому Нари ничего не произносит, продолжая наблюдать за ее резкими движениями. — Я уже подумываю может тебе обратно в Киото поехать? Ты почти сияла, когда вернулась оттуда. Там и доктора хорошие, нескольких лично знаю, там и полечишься нормально. Здесь же от твоей упрямости от докторов толку не будет. — Думаешь там будет? — с грустной ухмылкой произносит девушка, придерживая свой согнутый локоть. — Мало ли. Там воздух на тебя по-другому действует. Наверное, в этом Рин способна согласиться с ней. Конечно основная причина ее приятных воспоминаний оттуда — это люди, которых она там встретила, но если подумать, то ей с первого дня нахождения там стало легче дышать. И дело, конечно же, вряд ли в самом воздухе, а скорее в смене обстановки и ощущением свободы, но ассоциируется это, в первую очередь, с чувством невесомости в грудной клетке. — Мам. — после недолгого молчания выдает Рин, когда женщина уже отошла к столику, — Ты до сих пор считаешь, что это не физиологическая проблема? — голова девушки невольно опускается, — Что все решится, если я встречу «того-самого»? И в кабинете вновь раздается тяжелый вздох. Сегодня эти стены услышали немало таких. — Скорее надеюсь. В этом есть правда, мы нуждаемся друг в друге на уровнях, которые невозможно представить в своей голове, таковы законы природы. — тон ее голоса приобретает привычный поучительный оттенок, — Но есть правда и в том, что ты с рождения очень слабенькая, не сосчитать сколько времени я провела с тобой в больницах. Поэтому я просто хочу, чтобы тебе стало хоть как-то лучше. Все-таки, я твоя мать. Рин замирает на некоторое время, после чего все же выдает едва заметную улыбку и не торопясь поднимается с кушетки, по-прежнему придерживая согнутую руку. — А ты когда-нибудь встречала людей, которые не смогли полюбить своего человека? Брови женщины тут же нахмуриваются, но не от злости, а скорее от напряжения или отчаяния. — Что бы они не говорили, в душе — это глубоко несчастные люди. Тебе я этого не пожелаю в наихудших кошмарах, Нари. Несчастные люди. Девушка заглядывается на алый свет прорывающийся из окна, и невольно поджимает губы. Время почти шесть вечера, скоро начнется концерт. Как интересно дела у Чонгука? Она не видела его с поездки, так как взяла больничный. Но она отчетливо помнит его теплую искреннюю улыбку перед отъездом и вряд ли когда-нибудь забудет. Она не до конца понимала, почему этот момент так сильно отпечатался у нее в голове, но теперь, кажется, картина складывается в одно целое: это как увидеть первые лучи солнца прорывающиеся сквозь тучи после недели пасмурной погоды. Это улыбка человека, который все это время носит в себе глубокое несчастье и страдание. Когда автоматические двери за спиной Рин задвигаются и перед ее глазами предстает залившееся алым цветом небо, она осознает, что сегодня с утра стояли густые тучи и разошлись только к вечеру. Как символично. Она даже мягко улыбается, подумав об этом, и чувствует, как ставший ком в горле наконец-то отходит. Надо поспешить в бар, иначе совсем опоздает на начало их выступления. Да и, как оказалось, ей сильно не хватало этих ребят. Если она правильно помнит слова Джи, этот месяц у них забит под завязку, и сегодняшний вечер станет началом их предрождественского сезона. Будь то малые выступления вроде сегодняшнего для корпоративного вечера, или более масштабные на фестивалях и мероприятиях — Аметисты забиты. Для них это уже привычное дело, но для Нари, которая до этого года не уделяла им особого внимания, это прекрасная возможность насладиться их музыкой за пределами их репетиционного зала. Это поднимает ей настроение куда сильнее, чем она представляла. Бар оказался небольшим помещением отделанном в стиле ретро и наполненным контингентом довольно аристократичных людей, по крайней мере, если судить по внешнему виду: молодые и взрослые, одетые в красивые вечерние наряды. Как оказалось, выступают они сегодня для коллег Чимина в его индустрии, от того и такое ощущение элитности. Все-таки, классические музыканты дают знать о себе всем своим видом, хотят того или нет. Нари проходит в зал тихо и незаметно, так как к ее приходу музыка уже активно бьет по колонкам, а люди довольно поедают еду за столом и с улыбками смотрят на сцену. Начали они с инструментальных треков для разогрева, поэтому их взгляды сосредоточены на собственных инструментах. В центре — Чимин, играющий основную мелодию на своей гитаре, справа и слева от него — Чонгук и Сокджин, Намджун с Хосоком позади них, наслаждаются ритмом кивая головой в такт музыке. Музыка под стать атмосфере бара — негромкая, но со стилем. Увидев фиолетовую макушку недалеко от сцены, а затем болтающуюся в воздухе ладонь, Рин замечает уже подзывающую ее Джи и с улыбкой ускоряет свой шаг. Вот она, госпожа, которая настояла на том, чтобы она не пропустила сегодняшний концерт. — Рин-рин! Слава всем небесным силам, я уже расстроилась, что ты не явишься сегодня. Не надо так играть с моими чувствами, пожалуйста. — менеджер умудряется перекричать музыку, стоя рядом с колонкой и параллельно притягивает Рин за плечи, тут же сжимая ее в крепком объятии. Вот и прощайте, ребра и легкие. И тем не менее, по телу проходит приятное тепло. — Как самочувствие? — тут же обхватывает ее щеки, — Совсем измучили тебя с этой поездкой… Прости, ради бога. — Все в порядке. — неловко посмеивается Рин, наконец-то получив свободную секунду, чтобы вставить хоть слово, — Я свою кровать уже на дух не переношу, спасибо за приглашение. — Наш мистер черная водолазка настоял, что тебе лучше, когда ты вокруг музыки. Глаза Рин тут же поднимаются на сцену и вылавливают сзади Намджуна, полностью погрузившегося в игру. Как, оказывается, она рада его видеть. И как, оказывается, он хорошо ее знает, хотя она должна была осознать это уже довольно давно. Ведь, если так подумать, он не редко вытаскивал ее из самых разных состояний приглашая то на концерты, то на еще какие-нибудь мероприятия. Туда, где она сможет искренне насладиться музыкой без задних мыслей. Следом за Намджуном, она окидывает каждого из парней взглядом, с интересом и открытым восхищением наблюдая за их игрой, и замирает на черном фендер телкастере в руках Чонгука. Кажется, она впервые замечает то, с каким трепетом он перебирает струны своей гитары, словно едва касается их. А затем поднимает взгляд на его лицо и понимает, что деликатно в нем все, когда дело доходит до выступлений на сцене: чуть сутулые плечи, неприметная одежда, подвеска с кольцом на шее виднеющаяся сквозь расстегнутый воротник рубашки и опущенная на глаза челка с отведенным взглядом вниз. Еще чуть-чуть, и словно вовсе исчезнет со сцены. А ведь до недавнего времени он стоял в центре сцены, в то время как его голос слышался в каждом уголке заведения. Мысли об этом вызывают в Рин вязкое чувство сожаления. Она бы многое отдала, чтобы застать его в то время. Впрочем, к нынешним выступлениям претензий у нее нет, исключительно искреннее восхищение. Не знай она о том, что раньше центром группы был Чонгук, а не Чимин, то никогда бы и не заподозрила этого — на этого скрипача невозможно не обращать внимания, когда он с такой невозмутимостью и виртуозностью перебирает струны на гитаре и развлекает публику своими глазами и улыбкой без особых усилий. Справедливо или нет, но некоторые люди обделены природным талантом и харизмой, и Чимин в этой лотерее оказался самым успешным победителем. А вот насчет его способности заполнить каждую дыру своим присутствием Рин уже не уверена, потому что это больше походит на принципиально отточенный навык. Ибо то, как он почти моментально ощущает взгляд Нари на себе и тут же ловит ее глазами в ответ, помахивая ладонью, на секунду вводит ее в ступор. И куда же без своей улыбки? Девушка лишь заторможено машет в ответ, после чего сосредотачивается на продолжающемся монологе Джи возле ее уха. — Вот например, эти два засранца, а-ля, лучшие подружки с детства, чуть не опоздали сегодня. — тон у нее, очевидно, возмущенный, — Потому что видите ли «у зайчонка день не удался». Ходит теперь с кислой мордой. — Что-то случилось? — Рин невольно настораживается, вновь выискивая на сцене Чонгука. — Хрен его знает, у него что ни день, то эмоциональные качели. — вздыхает Джи, устало потирая пальцами лоб, — Хотя, если честно, и Чимин ходит непривычно задумчивый. Какая-то драма между ними. И как на зло, Чонгук спрятал свои глаза совсем, не давая возможности хоть как-то прощупать его настроение. — Но, я думаю, ничего серьезного. С ними нередко так бывает. После концерта столик зарезервировали, там посмотрим. На тебя место тоже рассчитано, так что никаких отмазок. — Возражений нет. — посмеивается Рин, — Я только без алкоголя. Как минимум, она пообещала врачу. Но, по правде говоря, голова все еще периодически покруживается, поэтому лучше обойтись без экспериментов. В следующую секунду по залу раздаются последние удары по барабану, после чего музыка останавливается, привлекая внимание всех слушателей. Парни наконец поднимают головы и мягко улыбаются, когда зал заполняется аплодисментами, в то время как Чимин подходит ближе к стойке с микрофоном и, презентабельно прочистив горло, здоровается с публикой, тут же получая бурную реакцию в ответ. Да, у парня определенно хорошая репутация среди своих коллег, это несложно определить по их сияющим глазам. Скрипач по традиции представляет всех участников группы, дает торжественную речь в честь праздника и периодически подшучивает, разбавляя обстановку в зале. Одет он не классически, но элегантно, со свободными джинсами, заправленной рубашкой и кожанкой с заостренным воротником. Все о нем так и кричит — человек созданный для сцены. — Сегодняшнее выступление, по правде говоря, особенное для меня, так как я впервые предстаю перед своими коллегами как участник Аметиста, а не скрипач симфонического оркестра, за что я отдельно благодарен мистеру Хуану. — он указывает ладонью на столик прямо перед сценой, на что все гости тут же хлопают. Мужчина сорока лет с темными волосами и редкими седыми прядями, тут же пристает с места и с такой же харизмой приветствует в ответ, — Он прилетел сюда из Сингапура, чтобы повидаться с нашими музыкантами и заставить меня выступить перед ним на гитаре, я, конечно же, отказать не мог. — отшучивается парень, — Поэтому прошу продолжать наслаждаться этим вечером, мы подготовили на сегодня почти всю свою дискографию и только что вы слушали наши инструментальные треки. Но, я думаю, лирика — это то, что делает Аметист особенным, потому что в нашей группе собрались уникальные музыканты и лирики. — он с трудом себя сдерживает, чтобы не перевести все внимание на Чонгука, — Благодарю за ваше внимание и желаю приятного времяпровождения. Свет на сцене плавно затухает, по залу раздаются последние аплодисменты, после чего заигрывают первые ноты клавишей и начинается песня. На этот раз с голосом Чимина, отчего по телу Рин невольно пробегают мурашки. Кажется, она никогда не привыкнет к тому, насколько хорошо он поет. Как бы странно это ни звучало, но исходящая от него аура во время пения, абсолютно противоположна тому, когда он предстает перед людьми как скрипач: от него веет умиротворением и спокойствием, и это вводит в ступор. Но вместе с этим, приходит и яркое восхищение. Их выступление длится чуть больше часа, но по ощущениям Рин готова спорить, что не прошло и пятнадцати минут. Конечно, с музыкой нередко происходит подобное: потеряться в ней очень легко, не говоря уже о восприятии времени, но Рин ощущает этот эффект на себе в такой степени только с танцами. Вернее сказать, это было правдой до недавнего времени. С момента, как она встретила эту эксцентричную группу музыкантов, ее восприятие музыки, инструментов и написания песен продолжает изворачиваться. Раньше она никогда бы не представила себя на концерте симфонического концерта или засыпающей под акустическую гитару — это не в ее стиле. Одна из главных причин, почему она бросила все ради возможности продолжить танцевать — это потому что она убежденно верила, что выражать себя полностью возможно только своим телом и движением. Один уступок — и все ощущается неправильным, от того и настигающая ее слабость кажется самым большим проклятием. И возможно это все еще является правдой, для нее. Однако осознавать, что простое прослушивание их музыки способно вызывать в ней идентичные эмоции — очень трепетно. Пугающе и трепетно. Пугающе от того, сколько им приходится вкладывать в свои песни, чтобы посторонние люди были способны чувствовать их на таком глубоком уровне. Она словно в замедленной съемке хлопает в ладони, когда участники кланяются под конец, и практически не моргает. На лице, сама того не замечая, виднеется восхищенная улыбка. — Хороши засранцы, не так ли? — тычет ее локтем менеджер, заметив ее ступор, — Поэтому даже не позлишься на них нормально, все равно на сцене сногсшибательны. Девушка в ответ лишь заторможено кивает, после чего переводит внимание на Чонгука, когда они поочередно начинают спускаться со сцены. На самом деле, причина, наверное, в нем. Она отчетливо слышит его звучание в их песнях, и от этого появляется этот необъяснимый комок чувств в горле. Слышит ли она его звучание, потому что его действительно много в песнях Аметиста или потому что ей легко распознавать его? И ведь выступление, действительно, сногсшибательно, но своего взгляда этот парень за все выступление так и не поднял. И Рин удается увидеть его только сейчас, задумчивый и отдаленный. Мыслями он не здесь, от чего он даже не реагирует, когда Сокджин похлопывает его по плечу и воодушевленно что-то бормочет в его ухо. — Ну что, с открытием сезона? Предлагаю в честь этого устроить соревнование с выпивкой, как тебе? — начинает трепать его волосы, — Хотя, вам молодым, легче дается. — Обойдусь. — отмахивается Чонгук, устало прикрывая глаза, — Намджун-хен вон счастливый какой, он посоревнуется. План рабочий. Две секунды и Сокджин летит в сторону библиотекаря, позволяя парню с облегчением выдохнуть после напряженного выступления. Вокруг много гула, особенно от парней, и ему поскорее хочется спрятаться куда-нибудь, чтобы прийти в себя. Играть на гитаре, когда нет вдохновения для него почти как пытка. Но выбора у него нет, работа есть работа. — Стол уже готов, в конце зала. — доносится до его ушей звонкий голос их менеджера, — Чонгук не сбегай! Да черт его побери. Он нехотя поднимает голову и осматривается вокруг, понимая, что прятаться сейчас смысла нет — все равно начнут искать. Лучше переждать и подобрать более спокойный момент. Народ в зале начинает активно двигаться и разговаривать, и дело, конечно же, в звезде этого вечера, пусть он и стал ею поневоле. Чонгук смотрит на скрипача, окруженного людьми в вечерних нарядах, и невольно сводит брови к переносице. С виду — безобидный вечер для его коллеги, на деле из-за этого вечера эта дива будет разъедать башку абсолютно каждому. Уже начал, незадолго до начала концерта. А этот статный мужчина из Сингапура стоящий рядом с ним даже не подозревает, насколько он усложнил жизнь Чимину. На самом деле здесь кроме Чонгука никто не понимает. Остальные же все еще толпятся около сцены: Сокджин достает своим предложением теперь, видимо, Хосока, Джи что-то интенсивно объясняет официантам, а чуть дальше стоит Намджун и с счастливым выражением на лице обнимает Рин. Вот у этих двоих все всегда гладко и добродушно. Стоп. Рин? Рин? Черт его побери. Конечно же это Рин, со своей теплой улыбкой и морщинками у глаз. Ее серые глаза буквально сияют, пока она что-то воодушевленно говорит библиотекарю, тело периодически подпрыгивает на месте. Чонгук замирает, наблюдая за ней, и шум на фоне наконец приглушается, брови расслабляются. — Чонгук. — она наконец ловит взглядом его глаза и беглым шагом сокращает между ними расстояние, — Как ты? Внимательно изучает его глаза и невольно поджимает губы. На лице очевидное волнение смешанное с облегчением, и от этого ему становится еще спокойнее. — Теперь лучше. Намного лучше. — и тихая усмешка. Какой же кретин, не заметить, что все это выступление она стояла в паре метров от них. И как же беспечно с его стороны, чувствовать такое умиротворение от одного только осознания, что она здесь. Что эта неделя без ее присутствия, оказывается, была невероятно хреновой. — Так все, стол накрыли, пойдемте. Остынет все. Конечно же их нетерпеливая менеджер подталкивает эту собравшуюся кучку к столу, зная, насколько пробуждается их аппетит после подобных выступлений. Рин на это лишь усмехается и молча следует за остальными, чувствуя, как с души спадает камень. Наконец-то она нормально увидела его глаза и улыбку. О большем она и не просит. — Нашему скрипачу сейчас не до нас, поэтому начнем сами. — сквозь музыку выдает Намджун встав со своего места с кружкой. Остальные уже начинают опустошать содержимое стола за активными обсуждениями, — Выпьем в честь открытия рождественского сезона, пусть все концерты пройдут так же гладко. — протягивает кружку, на что все тут же подрываются и радостно поднимают свои кружки. Рин присоединяется с апельсиновым соком, придерживаясь обещания, и с весельем наблюдает, как те начинают выпивать. Сокджин, видимо, все-таки добился своего, так как в следующую секунду у них с Намджуном начинается агрессивное соревнование и содержимое кружок испаряется за считанные секунды. Хосок же тихо наслаждается острой курочкой, в то время как фиолетововолосая соревнуется сама с собой и тянется уже за вторым бокалом. Кажется, ничем хорошим это не закончится. Чонгук, на удивление, тоже выпивает, пусть и менее агрессивно, а к его выражению лица потихоньку возвращается краска. Чимин же элегантно попивает красное вино за более интеллигентным столом, но, чувствуется, скоро его насильно притащат сюда. Да, Рин безумно этого не хватало. — С твоим появлением в нашей банде что-то изменилось. — над ее правым ухом вдруг раздается голос, заставляя ее внезапно вздрогнуть и тут же повернуть свою голову. Когда она осознает, что голос принадлежит Чон Хосоку, тело ее невольно замирает. Кажется, она впервые слышит от него столько слов. — Вернее, все стало потихоньку возвращаться на свои места. Нам повезло с относительно спокойным дебютом, и вот этот комфорт и беззаботность держали нас на плаву целый год. Вот такое настроение было почти постоянно. — он окидывает взглядом разшумевшийся стол, откладывает косточку от курицы и подвигает кружку ближе к себе. Рин лишний раз не дышит, внимательно разглядывая его безэмоциональный профиль лица, — Чонгук так и не рассказал, что случилось с ним тогда, но сломанный Чонгук означает нестабильный Чимин, а без этих двоих мы далеко не уйдем. Чимин сказал довериться ему, мы так и сделали, но, откровенно говоря, пользы от этого не было. Невдохновленная банда, Чимин потерянный в оркестре — я уже начал ставить ставки на наш распад. Видимо зря. — делает медленный глоток, после чего скрещивает руки на столе и начинает наблюдать за Чонгуком, вновь улетевшего мыслями куда-то, — Я не знаю как назвать то, что происходит между вами, но всю эту неделю он был сам не свой. Теперь ты здесь, и он оживает на глазах. — устало почесывает затылок, — Честно, у меня дурное предчувствие по этому поводу. Но ты даешь ему то, что не может дать никто другой, и это помогает ему как наркотик. И это, наверное, звучит как просьба о помощи, но на самом деле нет, я просто хочу, чтобы ты понимала это. — шум на фоне словно приглушается, оставляя только его хриплый монотонный голос, — Безобидного наркотика не бывает. Он прожигает своим проницающим взглядом Чонгука еще несколько секунд, после чего делает едва слышный вздох и вновь тянется за курочкой, как ни в чем не бывало. Рин же продолжает следить за каждым его движением и слышит, как его слова эхом отдаются в голове. Что ж сказать, не таким она себе представляла их первый разговор. Вернее, монолог. Вернее, она вообще не представляла, что он будет говорить. С ней. Так много. И за раз. И настолько тяжело. Шум зала постепенно выдвигается обратно на передний план, и только в этот момент до нее доносится голос Чимина, постепенно приближающегося к столу с бокалом вина в руках. И, вполне ожидаемо, все внимание тут же переводится на его голос, за исключением, конечно же, Чонгука, который тоже моментально просыпается от своих раздумий и, недолго думая, поднимается со стола, чтобы по-тихому скрыться. Вопрос лишь в том, это ли долгожданный момент умиротворения, который он пытался выловить, или это просто аллергическая реакция на скрипача? Впрочем, Рин подрывается вслед за ним практически сразу, оставляя Хосока провожать их краем глаза, и Чимина самодовольно улыбаться. Кажется, сегодня у каждого из них жизнь стала еще чуточку сложнее. Казалось бы, куда еще. Но чем ближе Рин узнает о Чонгуке и о людях вокруг него, тем больше она понимает, что определенно еще есть куда. И это, вроде как, должно отпугивать, но ее тянет только сильнее. Это словно в ее серой монотонной жизни наконец появился поблескивающий маяк, и, наверное, именно это чувство Хосок приравнял к наркотику. Рин думает, что это сравнение довольно хладнокровное. — Возможно я недостаточно о тебе знаю, но тяжело поверить, что твои дела «намного лучше», когда у тебя сигарета во рту. — девушка выходит на пустую веранду и подходит к диванчику, на котором уселся Чонгук, задрав одну ногу и зажав сигарету между пальцами. Захлопнутая за спиной дверь позволяет почувствовать облегчение от стоящего гула в баре, вдобавок к этому еще холодный осенний воздух. Рин оттягивает рукава толстовки, накидывает капюшон и с мягкой улыбкой на лице подсаживается рядом. — Ты очень хорошо меня знаешь. — улыбается в ответ, но взгляд так и устремляется в здания перед ними, — Я курил до этого два раза: в шестнадцать лет Чимин пытался убедить меня, что это классное ощущение, но я только поперхнулся. Года два назад он попытался убедить меня снова и тогда это уже сработало. Подумал, что может и в этот раз не помешает. — медленно вдыхает, немого жмурится и так же размеренно выдыхает, чуть откашлявшись. — Неплохо. Тебе нормально? В ответ она лишь мотает головой и откидывается на спинку сиденья. Слава богу, хотя бы с дыханием и легкими у нее проблем нет. — Я бы тоже не против, но пообещала врачу никаких вредных привычек. — Я переживал. — он также откидывается на спинку, слегка касаясь ее плеча своим, — Ужасно хотел увидеть тебя. И, как на зло, когда наконец увидел, оказался в этом жалком состоянии. Даже не знаю, что сказать. Но я правда рад, что с тобой все хорошо. Выдыхает дым изо рта и наблюдает за тем, как он рассеивается в воздухе. Кончик его носа чуть краснеет от холодного ветра, челка разлетается по сторонам, открывая вид на его разноцветные глаза — в них тускло. «Намного лучше» не было ложью, но этого, судя по всему, недостаточно, чтобы реально изменить что-то. Чонгук тоже понимает это только сейчас, когда чувствует как облегчение от присутствия Рин постепенно сменяется на тяжелое чувство отчаяния и беспомощности. И теперь, когда они сидят вот так плечом к плечу и тихо мерзнут, это чувство становится только сильнее. — Может тебе не стоит сидеть на таком холоде? — наконец поворачивается к ней лицом и ненадолго застывает. Ее кончик носа и щеки тоже начали краснеть, волосы чуть вылетают из-под капюшона, но выражение лица абсолютно расслабленно и спокойно. Красиво. — Это не простуда. — чуть тише выдает девушка, — Холод вряд ли сделает хуже или лучше, мой организм и без того сдает. Поэтому из-за поездки не переживай, я бы слегла и без нее. С тобой наоборот чуточку легче. — тихая усмешка. Чонгук моргает несколько раз, разглядывая морщинки около ее глаз, и невольно усмехается в ответ. — Мне тоже. — едва слышно. — Я скучала. — Я тоже. Глаза их сцепляются и замирают на некоторое время. На таком расстоянии они завораживают еще сильнее. Однако уголки губ Чонгука постепенно спадают, после чего он делает тяжелый вздох и обратно откидывается на спинку. Прикуривает еще раз, выпускает дым, после чего давит сигарету подошвой и укладывается головой на плечо Рин. Девушка без лишних раздумий пододвигается ближе, чтобы тот устроился поудобнее. — Я, наверное, соврал. — полушепотом произносит он, медленно прикрывая глаза, — Мне не легче с тобой. Я путаюсь. Потому что до тебя я был уверен в том, что мое существование — патология. Вчера я вновь убедился в этом, но теперь ты тут, и в моей голове опять каша. — осторожно утыкается носом в ее кофту, — Я причиняю боль человеку, который должен быть самым дорогим для меня, потому что ничего не испытываю, но при виде тебя мне легко признать «да, я скучал». — Потому что ты способен испытывать чувства. Пожалуй, слишком сильно. На улице начинают загораться фонари, погружая город в атмосферу сумрака. Рин чувствует, как размеренно начинает биться ее сердце и медленно вдыхает запах осени смешанным с ароматом напоминающий сладкую ромашку от Чонгука. На фоне продолжает слышаться гул из зала. «А ты веришь? В свою психопатию и асоциальность?» Нет. У него нет причин верить в это, когда Рин рядом. Когда он может вот так спокойно лежать на ее плече, вдыхать ее аромат и чувствовать себя как никогда комфортно. Когда он готов отдать все на этом свете, лишь бы этот момент затянулся подольше. Когда его тело словно по сигналу расслабляется, стоит ей только оказаться рядом. Он мог бы продолжать убеждать себя в этом как всегда, но это сделает его еще большим идиотом. Это слишком очевидно даже для Чонгука, чтобы не признать. И слишком жестоко по отношению к Минджи, чтобы признать. В горле застревает ком. Большой и колючий. Он поджимает губы и судорожно сглатывает, пальцы невольно сжимаются в кулаки. Однако, в следующую секунду он чувствует легкое касание на них, а затем приятное тепло. Рин осторожно обхватывает его ладонь своей подрагивающей, после чего также укладывает свою голову поверх его и прикрывает глаза. Как тихо. Чонгук крепче скрещивает их пальцы и медленно выдыхает, мысленно смирившись с мыслью о том, что он слепо обманывал себя, чтобы найти себе оправдание. Что на самом деле он способен любить сильно и как само собой разумеющееся.