Итальянец и Медведь

Витторио с плохо скрываемым раздражением смотрел на мужчину, что пришел его «навестить». Весь такой важный, в костюме, уже с седыми волосами и дорогим одеколоном. Итальянец не любил его всеми фибрами своей души и думал, как ему поступить в данный момент. Медсестра, что стояла за спиной мужчины, будто почувствовала странное напряжение, возникшее между больным и гостем. Она с неуверенностью посмотрела на Витто и на ломаном английском спросила: — Сказал, что ваш отец, — а дальше так и слышался вопрос «мне вызвать охрану?..». Итальянец с шумом вздохнул, стараясь усесться поудобнее в своем «гнезде» из одеял. Врач все еще запрещал резкие движения, однако желание сигануть из окна становилось донельзя сильным. И Тарвер как на зло на время отошел. Хотя, может оно и к лучшему. Итальянец пока не был готов знакомить своего партнера с родителями. Он признался ему только вчера. — Я рад видеть тебя живым, — мягко сказал Олдман, заходя в помещение и награждая медсестру взглядом, от которой ей стало не по себе, и она все же решила сообщить охране о странной личности. Витторио в словах отца услышал «как жаль, что не сдох». Говорилось это именно с такой интонацией и мимикой. — Не думал, что ты уехал в Россию, чтобы попасть в больницу здесь, — ему не нравилась эта страна, так как он считал, что люди тут отвратительные дуболомы. Олдман вообще с неохотой покидал родную Италию, предпочитал все дела вести исключительно там, а по разным командировкам отправлял второго сына — Ануара. У Витто с ним тоже были не лучшие отношения, хотя сейчас они перешли в более-менее сносные. Они оба стали считать отца закостенелым консерватором, которому пора на пенсию. И плевать, что выглядит он еще молодо. Его взгляды на жизнь казалось были заморожены на неопределенный срок. — Зачем ты приехал? — сразу в лоб спросил Витторио. Олдман лишь усмехнулся, приживаясь на краешек стула для гостей, — если, чтобы добить меня, то не тяни. Не хочу видеть тебя дольше пяти минут, — отец недовольно сощурил глаза, чуть заметно покачав головой. Он знал, что сын подозревает его в собственной болезни, но прямых доказательств у того не было. Как говорится, не пойман — не вор. Однако, в свое время дон все же попросил не выносить их сор из избы и дал приказ Олдману оставить сына в покое. Именно, что приказ. Сегодняшняя встреча его не нарушала ровно до тех пор, пока так не посчитает сам Витто. Только вот докладывать на родного отца он все равно не будет. Не так воспитан. — Я приехал с дочерью дона как ее сопровождающий. Завтра улетаю обратно, решил посмотреть во что превратился мой первый сын, — Витторио никогда не был его наследником. Да, он родился первым, но от случайного романса, который закончился ничем. От сына отказались оба родителя, и тогда дон его приютил. Номинально и тот и другой родственник участвовали в воспитании отпрыска, по факту же Витто почти все время проводил или наедине с собой, или с дочерью дона. Флориэна стала ему почти родной сестрой и их отношения были именно что родственными. Хотя когда-то дон хотел их сосватать, только со временем понял, насколько это было бы ошибкой. — Столько лет прожил без твоей опеки и еще проживу. Посмотрел? Теперь будь добр — выметайся, — Витторио скосил свой взгляд на часы. Тарвер скоро должен был вернуться, поэтому родственника стоило выгнать как можно скорее. Тот же продолжал слегка улыбаться, явно не собираясь уходить. Повисла напряженная тишина. — Ты оглох? — на всякий случай решил уточнить итальянец, продолжая сверлить отца взглядом. Тот улыбнулся лишь еще шире, явно что-то задумав. Стало еще сильнее не по себе. Внутри снова возник подсознательный страх, что это существо может что-то сделать и его убить. Пожалуй, из всех своих врагов он боялся именно отца, так как был по факту бессилен перед ним. У него не поднялась бы рука убить родную кровь, потому что дон всегда говорил — семья — это самое ценное, что у нас есть. Витторио тогда никогда не спрашивал, что делать, если твоя семья — уроды, а сейчас уже поздно было что-то менять. Это была его слабость. Уязвимость. Внутренняя опухоль. Дверь открылась и на пороге оказался Тарвер. За его спиной продолжала маячить та самая медсестра. Почему-то ей не пришло ничего более умного в голову, как позвать человека, почти охранника, для больного. По крайней мере ему только под этим определением позволяли разве что не ночевать в комнате. Наемник оценивающе посмотрел на Олдмана и с удивлением для себя отметил, насколько родственники похожи. По рассказам Витто он представлял его отца несколько в другом свете. Самой яркой же схожестью были их глаза — и тот и другой итальянец смотрели на всех сквозь призму оценивания. Будто решали насколько тот или иной человек может быть им полезен. В глазах старшего же читалось одно слово. Мусор. Он считал наемника именно что мусором. Это должно было бы обидеть Тарвера, но сейчас он испытывал крайне сильное желание выкинуть эту гниль из палаты. Он довольно много успел разузнать про взаимоотношения в семье Витторио и понимал, что эта встреча явно не пойдет на пользу итальянцу. Разве что во вред. — Время посещений закончено. В России свои правила, — холодно отчеканил наемник, отходя в сторону и придерживая дверь. Если отец не пошевелился бы, то Тарвер с огромным бы удовольствием выставил бы того вон. Витторио молчал. Олдман не спеша встал со стула, направляясь к двери и остановившись напротив наемника. — Тебе не стоило лезть в семейные дела. Ты там чужой, — бросил отец, смотря прямо в глаза наемника. Пускай он сказал это на итальянском, Тар примерно догадался о значении этих слов и широко улыбнулся. — И вам не хворать, зятек, — бровь мужчины слегка дернулась, но он быстро взял себя в руки, обернувшись к Витторио. — Ты всегда любил шавок, — итальянец испытал жуткое желание прибить чем-нибудь горячо любимого родственника. Он даже дернулся вперед, но от резкого движения рана заболела, и он поморщился. Олдман же удовлетворенно улыбнулся. — Выздоравливай, — и на этой фразе ушел. — Чтоб ты собственным ядом подавился, — устало проговорил итальянец, падая на кровать и закрывая глаза. Тарвер молча зашел в комнату, решив дать немного времени возлюбленному, чтоб прийти в себя после столь приятного разговора как этот.