Маковая булочка

Я увидел в расщелине тьмы кроткий свет, Вопящий: «Иди же сюда». И счастливей меня никого теперь нет, Летящего прямо туда.

Я не помню, как проносились дни. Не помню, как протекали недели. После смерти Тэхёна всё стало сухим. Даже мысли мои незабвенные.

В моей голове гулким эхом сидело его имя, бесконечно скандируемое моими умирающими нервными клетками. Ничто из того, что содержало меня когда-то, что помогало остаться и существовать в целом, больше не цеплялось за здравый смысл. Я просто медленно умирал секунду за секундой, оставаясь при этом самым живым человеком на планете. Потому что боль могут чувствовать только те, кто живы. Только те, кто всё ещё тут. Я много анализировал произошедшее, происходящее. Я отдал всего себя новым теориям и бесконечному бреду, доносившемуся через мои уста. Сколько раз мне приходилось объясняться перед собой – не сосчитать. Но каждый оказывался точнее выстрела. Я сам себя выел, сгорел за небольшой промежуток времени, точно спичка, зажжённая в вакууме. Меня никто не мог узнать из-за посеревших глаз и впалых щёк. Мне приходилось принимать тот факт, что я действительно болен. Не какой-то неизвестной болезнью, не обычной простудой, даже не Ким Тэхёном. Я всё это время был болен собой. Жалостью неутомимой к себе же, самолюбованием. Я был болен своими мыслями и своими словами. Всё, что делало меня сильнее всё это время – убило меня разом после чуткого осознания. Я, словно машина, заправлялся надеждами и мотивацией, которые в итоге полились через край и просто взорвали меня заживо. Кома тогда оказалась наилучшим решением проблемы возникшей. Вся та демагогия, которая мучила меня почти год и жила под рёбрами страшной болячкой, наконец вскрылась ужаснейшей правдой, которую я боялся услышать. И она произвела на меня впечатление куда более ужасающее, чем я мог вообразить себе на тот период. Кругом каждая пылинка мне начала казаться особенной, напоминающей о нём. На протяжении всех наших отношений я безбожно предполагал, что являюсь самой настоящей жертвой в руках умелого кукловода. Я и правда думал, что он пользуется мной в свою угоду, трепетно придерживая рядом. Мне казалось, что я в его глазах просто «тварь дрожащая», ведь мной можно было помыкать безвозмездно, я против бы ни был. Потому что думал, что любил. Думал, что никого лучше, чем он найти не смогу никогда. Однако, всё оказалось в корне иначе. Ведь всё это время главным насильником был я, устраивая беспричинные скандалы, цепляясь за всё возможное, когда человек любил меня безвозмездно. Это ведь я начал яму рыть, придерживая его за капюшон рядом. Потому что искренне боялся потерять. Чимин был прав, это — не любовь. Это больная привязанность, которая доставляла проблемы спасателю. Моему спасателю. И ведь не отказался, до последнего желал быть рядом, разделяя всю боль, которая меня терзала. Он желал быть рядом чутко, нежно, незабвенно. Его было всегда так много и так отрадно, когда я появлялся лишь редкими секундами в моменты ужасающей боли, дерущей всё моё нутро. Я привык к вниманию, к скандалам, к драме. Искренне ведь верил долгое время, что приучили с детства. Но я сам себя на этом взрастил. На этом кресте распял, да и оставил до лучших времён. По мне плачет дурка? Или по мне плачет Бог? Я устал реагировать на этот мир, бесконечно врезаясь в новые грабли, разложенные всюду, как по минному полю бомбы. Устал слышать голос его, затмевающий всякие взрывы. Устал даже думать, даже просто лежать и ни черта не делать. Всё кругом потеряло цвета в тот день, так и не изменившись никак. Даже пакет с подарком, принесённый тогда Паком, так и валяется на полу неубранный, разбитый, ненужный. Прямо, как я. Жалеть себя, безусловно, куда проще, чем принять. Но даже обладая аргументами, фактами и вариациями, я просто не вижу смысла больше пытаться карабкаться. Если раньше это было просто нытьём и желанием выделиться как-то, то сейчас стало истиной. Даже, если бы я и не существовал сейчас, она бы жила и громко проповедовала всем: «Чонгук сдался». И, как бы то ни было, она чертовски права. Ведь истина, абсолютная истина, ошибок не допускает. Мне так хотелось бы оказаться ею, чтобы предотвратить весь тот ужас, выпавший на моё бремя.

***

— Что с ним? Я резко глаза открываю и застываю в непонятном для себя ужасе, дрожжи, смущении и состоянии, которое ни одно слово не опишет. — Я спрашиваю, какого хера с ним творится? Неужели мне сниться? Неужели я настолько сбредил, что голос его, такой томный и желанный, прямо сейчас иллюзией разговаривает за стенами моей палаты. Не только в моей голове. — Извините, но нам правда неизвестно. — Я просто так вкладываю деньги в эту больницу? Просто так инвестирую в вашу фирму? Вы сейчас хотите сказать, что не знаете отчего у Чонгука вид, как у покойника? Он, даже пребывая в коме, улыбался широчайшей улыбкой… А сейчас, находясь в сознании, медленно умирает? Вы верите происходящему? Верите своим же словам? Дверь в палату с лёгким, еле различимым скрипом, медленно открывается, пропуская вперёд себя сначала мой самый любимый запах, а затем фигуру, закрывающую свет. Я глаза зажмуриваю и делаю вид, что сплю, а сам дыхание своё еле контролирую, да слёзы, непременно рвущиеся из глаз, сдерживаю самыми жутчайшими усилиями, к каким никогда не прибегал. Я до посинения костяшек кулаки сжимаю под больничным пледом, да сердце своё, из груди норовящее сбежать, успокаиваю старой колыбельной. Я никогда не верил во второй шанс. Я никогда не надеялся. Ведь всегда был до невероятного несчастным человеком. И чёрт знает, проблема во мне, в моём восприятии, в судьбе? Я сам в этом виноват. Терпел, глотал, крикнуть никак не мог. Это проявлялось во всех моих действиях. И влекло за собой самые ужасные последствия, какие только мог вообразить себе этот ёбаный мир. Это просто факт, который нельзя изменить. Непреложная истина. <i>Я получил свой второй шанс. Который я обязательно не упущу. Распахнув глаза в жутчайшем нетерпении, я резко подрываюсь с постели и, запутавшись в своих же неустойчивых ногах, валюсь прямо к нему в руки. Единственное, как я мог бы описать происходящее — это чудесный сон. И даже если это так, то пусть он никогда не кончается. Обращаться к Богу уже бессмысленно, ведь он не раз подводил меня, поэтому сейчас я обращаюсь к самому себе:

Чонгук, прошу тебя, не проеби всё это.

Ким, опешив от происходящего, крепче меня в объятиях зажимает и, проникаясь всем моим нутром, всем моим существованием и раскаянием, к себе крепче притягивает, норовит под кожу засунуть. А я и не против совсем. Он в волосы мои носом своим зарывается и дышит тяжело, отрывисто, так по родному. Я чувствую, как подрагивает его подбородок, как пальцы его мелко скользят по моей спине, очерчивая каждую косточку выступающую. Дверь позади закрывается, и вся комната погружается в тёплую тьму наших с ним чувств. Мысли сплетаются в один большой неразвязный ком, в котором изредка мелькают его извинения, вперемешку с моими. Слова здесь вовсе не нужны. Слова здесь явно лишние. Я всегда знал, что нашим звуком, нашей с ним песней, является тишина. Всеобъемлющая, такая огромная тишина, которая живёт в каждом действии нашем, в каждом вдохе и выдохе. Тишина всегда была нашим спасением, нашим самым главном врагом. Тэхён часто говорил мне, что боится спотыкнуться в этой ужасающей мгле, поэтому постарается сделать всё возможное, чтобы этого не допустить. Как жаль, что я вспомнил об этих словах лишь сейчас. Лишь сейчас, когда мы оба, на ледяном полу, наконец встретились в той реальности, в которой оба можем по-настоящему жить. — Я люблю тебя, — тихо шепчет мне в макушку, сжимая в объятиях до ужасного хруста, при этом делая это так бережно, так нежно, — ты даже не представляешь, как я долго ждал нашей встречи, постоянно сторожа твои сны по ночам. И я, как маленький ребёнок, начинаю громко, прямо в голос плакать. — Я сам потерял сон, постоянно находясь рядом с тобой. Я так боялся, что потерял тебя навсегда из-за ужасной случайности. Мне жаль, правда жаль, что тебе пришлось всё это пережить. Я никогда не отказывался тебя, никогда не переставал любить, никогда не уходил. Всегда жил только тобой и твоим размеренным дыханием ночами. Твоей улыбкой, когда приходил, — он ладонями своими разгоряченными хватает меня за щеки и увлекает в поцелуй. Сопливого, заплаканного, со сбитым напрочь дыханием. — Извини меня, моя маленькая звёздочка, — лбом ко лбу, — извини меня за всё. — Это мне… Н-нужно… Из-звиняться… — Я уже всё знаю, можешь не говорить, я по твоим глазам, наконец загоревшимся, всё прекрасно вижу. — Я люблю тебя, — протягиваю болезненно, так вымученно. — И я тебя… Всем своим сердцем.

***

Утро наступало долго, отражаясь в его карих глазах ярким солнцем. А воздух вокруг пах пряной корицей и свежими пряниками, так невообразимо ассоциирующимися у меня с самыми прекрасными моментами в жизни. Мы оба спустя время перебрались на скрипучую кровать. Просто долго лежали и держались за руки, улыбаясь друг другу сумасшедшей улыбкой. Потому что оба истосковались безумно и безудержно. Никто не имел право нарушить нашу тишину, разбавленную лишь уже размеренным дыханием — он выдыхал, а я вдыхал — да трепетно бьющимися сердцами в унисон. Я слышал когда-то давно, что у людей, обязательно любящих друг друга, незаменимых вторых половинок, созданных вселенной, сердца бьются одинаково. И каждый раз поэтому вслушивался в наши ритмы. Но до этого дня они никогда не совпадали. Потому что до этого дня я его и не любил вовсе, не знал, не ощущал сполна. Моя вина перед ним соизмерима с пропастью — она бесконечна. Однако, он уже простил меня. К ногам моим лёг. Топор в руки всучил. Но я вежливо отказался. Мы могли бы с Тэхёном пролежать так вечность, просто вслушиваясь в тишину, веря искреннему взгляду и подрагивающим губам. Мы могли бы умереть в такой позе, в таком счастливом состоянии, застыв в этой больничной комнатке мумиями. Думаю, нас бы не тревожили, а прямо здесь замуровали, принося к дверям цветы, да маковые булки. Нашей любви бы поклонялись поколениями. Вот только Чимину с Юнги так не казалось никогда. — Картина маслом, — усмехнулся Пак, остановившись в дверях, — две шлюшки лежат в обнимку. — Никого не напоминает? — подталкивает его светловолосый, заходя в палату и заваливаясь на кушетку. — Заткнись, а?... Мы с Тэ тут же подскакиваем и вытягиваемся в струнку, как застуканные маленькие мальчики за чем-то недопустимым и безрассудным. Оба взгляд друг от друга отводим, да улыбки сдержать не можем, покрываясь ядрёным красным румянцем. Всё кругом нагревается до беспредела и уже кажется, что в стенах палаты сажариться можно, прямо как на солнце летним днём. Рядом с Кимом у меня теперь каждый день станет летним, я уверен. — Да успокойтесь вы, — и мы оба выдыхаем, слушая Мина, — чё, как не родные подскочили? Расслабьтесь, все свои. — Кстати... Чонгук-а, извини меня за ту ложь… Врач посоветовал солгать тебе, чтобы ты наконец понял себя, разобрался и больше не терзал. Сделал выбор, который так упорно отторгал всё это время. Мне правда жаль, что пришлось поступить так жестоко. И ты, Тэхён... Извини, что не предупредили... — Спасибо, — на выдохе, — Я так тебя ненавижу, Чимин... — Ну, Чонгук-аааа, прости меня, ради всего святого!!! Я за сердце хватаюсь и тут же заваливаюсь на колени к Тэхёну, наигранно сводя брови к переносице и постанывая от боли в грудине. Ким поддерживает мою плохую актёрскую игру своей, тут же начиная обмахивать меня своими огромными руками. Честно говоря, мне кажется, что он мог сдуть меня ими, если бы ещё чуть-чуть постарался. Однако, к счастью, это не произошло и я остался жив. К счастью, я остался здесь. — Как вы могли меня так водить за нос? И вы знали, что Тэхён всё это время приезжал по ночам? — Вообще-то, я тут жил, — улыбается Ким, поймав меня за нос. — Как это жил? Тут жил Чимин. — Делать ему нечего, как с тобой жить. Он мой вообще-то, — парирует Юнги, притягивая рыжеволосого к себе. — Так ты купил ему звезду? — рыскает в пакетах на столе, тему незаметно для всех переводит, — А то всё распинался, рассказывал нам тут с Чимой, а на деле нихуя никто не увидел. — Купил, — гордо парирует Тэ, а затем за плечи меня осторожно приподнимает: — Я купил тебе самую яркую звезду, какую только смог разглядеть в ночном небе недавно. К сожалению, на руках нет сейчас нужных бумажек, но ты ведь веришь мне? А я могу не верить? — Звёзды, которые мы так надеемся увидеть, появляются только во тьме, — Мин достаёт из пакета бутылку с соджу, — Наконец для вас эти звёзды стали чудесным светом, как и для нас. Предлагаю выпить! — Мы в больнице, придурок, быстро спрячь бутылку, — серьёзно говорит Чимин и с размаху отвешивает парню леща.

Вся комната заливается смехом и теплом, о котором каждый из нас мечтал так долго. В окно ярко светит солнце, озаряя собой каждый тёмный угол. И нет никого счастливее меня, окружённого своими людьми. Своими самыми любимыми людьми.