Маковая булочка

Во снах ко мне часто являлись кошмары, О рифмы мои спотыкаясь нарочно, Во снах мне казалось, что все те удары — Мне смерть наносила досрочно. Ах, как я ошибся и как я наказан, Мне смерть лишь дарила пору дышать, Я умер сегодня, я — ею связан, Мне некуда больше, к счастью, бежать.

Юнги, до этого упорно места себе не находивший, тут же, преодолев небольшое расстояние в пару шагов, зарыдавшего в голос Чимина в свои объятия заключает. Лечит его своей теплотой, своей нежностью, любовью. Одним своим чутким присутствием рядом. Он очень осторожно, будто боясь, что сломает его собой — запускает трясущуюся ладонь в капну его рыжих волос и поглаживает под самую бережную тишину, которую я когда-либо слышал. Тишину, вперемешку с редким хлюпаньем Пака. И моим тоже. Искренность слишком прекрасна, чтобы облекать её в слова. Я где-то в забвении услышал эту цитату, но она так плотно врезалась мне в память, что я просто не представляю… Не представляю, а как вообще можно выразить искренность? Если верить всяким занудным источникам, то это не более, чем один из аспектов честности. Пишут, что это просто отсутствие противоречий между чувствами и намерениями в отношениях между людьми. Да, вот так сухо. А если верить своим глазам, то искренность — это самые прекрасные моменты в жизни. Взгляд человеческих глаз, когда они любят и понимают это до дрожи в руках. Едва ли готовый завтрак на плите из последних продуктов, какие доживали свои дни в стареньком холодильнике. Это мечты, грёзы, печальные вздохи и самые душераздирающие крики. Искренность — это горящие огненным блеском глаза перед восхождением на сцену. Это срывы, признания в чувствах, вера в лучшее, тихие секреты и самые громкие песни под гитару в три часа ночи у его окна. Я так хотел бы увидеть, как ты улыбаешься прямо сейчас, как ты сдерживаешь всю свою злость, потому что знаешь, что я раним. Мне до одурения хочется поправлять твоё одеяло, пока ты спишь и постоянно раскрываешься. Хочется ловить губами каждый твой томный вздох и трогать разгорячённое, но такое податливое тело. Я нуждаюсь в объятиях, словах, даже в тишине. Я нуждаюсь в тебе. Мне просто необходимо быть рядом с тобой. Искренне необходимо, понимаешь? — А что с Тэхёном? Ты так и не ответил, — я нарушаю идиллию парней рядом, беззаконно врываюсь в их мир со своим, разрушенным. — Твои вопросы кончились, забыл? — поворачивается Юнги, утягивая за собой вставать Чимина. Забыл. А может просто не хотел даже думать об этом. Обиженным ребёнком, я с носом зарываюсь под одеяло. Мысли витают кругом ясными цветастыми бабочками, которые вроде видны и так досягаемы, но совершенно не воспринимаются. Не читаются и не чувствуются. Они просто есть. Но к чему вообще? Перед носом хлопочет одинокая идея, пропадавшая часто где-то в пустоте, крича: «Чонгук-и, вселенная не жестокая. Ты ещё не знаешь о том, что такое настоящая жестокость». Может быть и не знаю. Но это даже к лучшему. Потому что, чем меньше я знаю — тем крепче сплю. Раз в кому впал, то, очевидно, узнал слишком много. Запредельно. Мой мозг не справился со стрессом, с количеством информации преподнесённой. Ещё пару таких раз, да даже одного хватит, и кони двину. А там меня уже никакие Чимин с Тэхёном не спасут при всём их «безграничном» желании. Уверен, третьего шанса уже точно не будет. — Сегодня мы пойдём домой, так что ты спишь один. Пожалуйста, если что-то случится, напиши мне. Телефон на тумбе справа рядом с цветами. Писать, надеюсь, ты не разучился, — собирая со стола какие-то вещи, бормочет рыжеволосый. — К твоему счастью и моему несчастью — не разучился.

***

— Я правда чувствую, что умру во сне, может мне выпить каких-то успокоительных? — Чонгук, вы не умрёте, просто успокойтесь и засыпайте, — медсестра, уговаривающая меня просто полежать с закрытыми глазками уже не без малого — час, уже и сама в полудрёме находится, откинувшись на аккуратно застеленной кушетке. — Я всегда буду рядом, буду следить за вашим состоянием. Поэтому, если что-то и случится, то мы обязательно быстро предпримем соответствующие меры. — То есть вы не отрицаете, что что-то может случиться? — завожусь, с кровати осторожно встаю и, опираясь на тумбу, осторожно перебираюсь к окну. — Мне просто никак нельзя умирать или в кому впадать. У меня столько вопросов, которые требуют ответов. Столько дел и заморочек… А на улице самая темень. Если верить часам — сумерки. В детстве бабуля говорила, что в это время, самое страшное перед рассветом, все твари выползают из загробного мира и бродят по улицам в поисках неспокойных детей. Странно, ведь я всегда был в тревожном состоянии, всегда умирал ночами от бессонницы, но жив до сих пор и ни разу не видел никого из жутких чудищ. За исключением ведений всяких на фоне стресса. Я имею в виду, никого более реального, чем людей — ещё не повстречалось. Туман, плавно покрывающий землю пуховым одеялом, бродит вдоль деревьев, редких машин на большой открытой парковке и фонарных столбов, время от времени страшно помигивающих. Атмосфера города тишины всегда пугала, потому что в тишине рождаются мысли. А в мыслях рождаются сомнения. Худшее, вероятно, из того, что может существовать. Впервые я засомневался по-настоящему, когда шёл на ужин к родителям после долгой разлуки из-за учёбы в университете, чтобы рассказать о своей ориентации, о своих чувствах и своём выборе. За то время, пока я шёл по узкому тротуару вдоль посадки, мне удалось насчитать ровно восемьсот сорок восемь шагов. Столько примерно нужно сделать, чтобы дойти от автостанции до нашей скромной обители. От дома до тюрьмы. Эту цифру я никогда не забуду, потому что она у меня теперь на веках набита страшным клеймом отторжения и непонимания. Комнату озаряет яркий свет от фар небольшого чёрного джипа, уверенно заезжающего на стоянку. От неожиданной вспышки, слепящей и до боли навязчивой, меня сначала покачивает, а потом и вовсе отбрасывает в никуда. Глаза начинает неприятно щипать и я, в попытках справиться со всем этим, падаю на кровать, чудом не промахнувшись мимо. — Я в порядке, если вы вдруг начали переживать, — отшучиваюсь, прикрыв глаза руками.

***

— Доброе утро, я принёс тебе самый лучший завтрак и нет, это не маковая булка, можешь расслабиться, — Чимин открывает дверь и застывает в проходе. — Ты какого чёрта стоишь? — Только пришёл с реабилитации. — А почему под глазами такие синяки? Тебя ногами там били? — Не мог уснуть, — я иду на встречу к парню и, едва ли не оступившись, опадаю с объятиями ему на плечи, — привет, я скучал. Чимин никогда не пользовался духами или одеколоном. Сколько я его знаю и помню — он предпочитал лишь природный аромат всяким мерзким заменителям. Даже в те моменты, когда вонял хуже свалки. А сейчас… От него пахнет самыми спелыми яблоками, какие росли в том самом саду около нашей старшей школы. Я носом зарываюсь в его шею, стараясь уловить каждую нотку, каждый еле различимый оттенок... Словом говоря, просто тону во всём этом безобразии нового мира. — Тебе нравятся мои духи? — Они просто невероятны, — пожимая плечами, Пак хватает меня под локоть и тащит на кушетку, с которой я сегодня утром соскребал себя по частям, потому что ощущал себя самым странным образом. Я был в прострации одиночества, вслушивался в своё дыхание, которое каждый раз неведомым образом сбивалось. Иногда, я даже забывал, а как правильно вообще дышать? Язык каждый раз неудобно лежал во рту, а пальцы переплетались удивительнейшим образом. Но при этом, я ясно ощущал чьё-то присутствие рядом… И это с учётом того, что мед сестра ушла из палаты сразу же, как только я притворился спящим. Мне абсолютно точно чудилось, будто я не один сейчас нахожусь в этих реалиях. Конечно же, кругом другие пациенты, врачи на дежурстве, да вообще много душ по сути. Под окнами то и дело бегали кошки, завывая свои песни. Но это совершенно не то чувство присутствия. Оно такое тёплое, родное и тревожное одновременно. Будто это Тэхён сидел всё время рядом, боясь коснуться меня своими тонкими холодными пальцами. — Меня попросили передать тебе это, — он вытаскивает из горчичного бумажного пакета небольшую коробку с подарочным набором женьшеня и пару гематогенок, аккуратно завёрнутых в голубую, очень символичную, ленточку. — Просто милый жест для милого парня. — От кого? Если бы знал Чимин, как сильно я хочу услышать только одно имя прямо сейчас. — От хорошего друга Юнги, который очень вдохновлён твоей силой воли и твоей музыкой, которую я слушал на репите двадцать четыре на семь, если был не рядом с тобой. И если бы он только узнал, сколько фальши я вложил в эту улыбку и в эти слова благодарности. — Предлагаю начать нашу терапию «время вспомнить о настоящем» с помощью вопросов. Твой счётчик обновлён, так что я жду очередные пять вопросов! — Где Тэхён? Я сам от своих слов вздрогнул. От нетерпения мои колени задрожали, а глаза заблестели неугомонно подступающими слезами, что вот-вот вырвутся наружу. Меня пугают мои же мысли и та правда, которая таится в ответе. Предчувствие настолько ужасное, что хочется потеряться в мимолётных пылинках, спокойным сном плавающих в воздухе. Пак чувствует себя также, перебирая в руках в тысячный раз проклятую ленточку. Он ёжится весь, будто мёрзнет на улице в грозу, елозит на месте и глазами бегает по комнате, или по мыслям своим внутренним, я не понимаю. Ничего не понимаю. Разряжённая атмосфера пронзает обоих страшнейшим кошмаром, внезапно воцарившимся в комнате одного самого больного в мире человека. Больного неизвестной врачам болезнью. Но это только врачам. — Утречко, — чуть прохрипев, выдал в своём стиле Юнги и уже хотел было договорить, как остановился напротив вздрогнувших нас, — вы чего тут сидите такие напуганные, как два маленьких мальчика, которых застукали за взаимной дрочкой? — Порядок, — машу рукой, да открываю коробку женьшеня. — Надеюсь, что этот кофе в твоих руках для меня, потому что ещё немного и я умру. Целый год без этого вкуса меня уничтожил. — А ты им во сне своём напиться не успел? — фыркает парень и протягивает напиток. — Не успел. Я вообще ничего не успел во сне. И сейчас не успел узнать информацию, которая необходима мне, как, мать его, воздух. Из-за тебя. Твоих глупых кошачьих глаз, выжженных волос и винтажного чёрного пальто. Глупый Мин Юнги, почему ты всегда появляешься так не вовремя и от твоего нахождения рядом всегда остаётся самый ебанутый осадок на планете? — Единственное, что мне известно — во время твоей госпитализации и даже спустя много времени, он ни разу не пришёл. Даже не позвонил на твой телефон, не написал. Он пропал юркой тенью меж улочек Сеула, поэтому мне ничего не удалось узнать о нём. А я пытался, правда пытался. Ходил в то кафе, надеясь встретить его там. Пару раз даже ездил в поле, но никого там не заставал, кроме отдыхающих горожан. — Я уверен, что он приходил сегодня, — в сумасшествии заявляю я, хватая друга за руки и игнорируя вопросительный взгляд Юнги в стороне. — Я ощущал его всем своим телом, понимаешь? Кажется, я даже слышал его дыхание. И машина ещё эта приехавшая... Не совпадение ведь обычное............ — Этого просто не может быть, — парирует Мин, облокотившись на стену. — С чего бы? — глаза в искреннем непонимании на него направляю, ладони рыжеволосого всё сильнее и сильнее сжимаю, — Я чётко знаю это чувство, когда Тэхён рядом стоит. Я, блять, так хорошо его знаю, как никто другой. И дыхание его, соответственно, тоже. Он, понимаете ли, выдыхает всегда очень томно, будто обижен чем-то. Но на деле у него просто такая привычка из-за работы и постоянного переутомления. — Потому что в тот же день мой друг по работе сообщил, что его брат скончался во время автомобильной аварии, — ещё больше непонимания, неверия, отторжения и злости, — недалеко от твоего дома кстати. Бывшего дома. — Да что твой друг может знать? — Раз он его родной брат, думаю, многое. — Блять, Юнги… — выдыхает Чимин. Блять, Юнги… Отличное описание моего состояния. Если бы я сейчас был подключен к аппаратам и биение моего сердца транслировалось звуком, то всю комнату непременно поразил бы жуткий одночастотный писк. Сердце Чонгука больше не бьётся. Весь мир потерял цвета, залившись чёрно-белыми оттенками, став еле различимо серым. И только взгляд мой может выразить весь спектр душащих меня эмоций, один лишь взгляд, отражающийся от каждой поверхности этой проклятой комнаты. Время смерти... Сколько там сейчас времени?... Купол отчаяния, о котором я раньше только слышать мог, да читать вдоль, накрывает меня и придавливает к полу своим ужасающим давлением, тишиной и звуком собственной крови, медленно застывающей в жилах. Меня волной накрывают отчаяние и вера одновременно, желание повернуть время вспять, воспрять ото сна и сорваться за ним на ту самую трассу, чтобы спасти. Или там же полечь рядом и уснуть вечным сном, держась за такие любимые тонкие руки. Я ведь был прав, он скрипач. На его счёт я ни разу не ошибся. Практически. Только в день тот злополучный подумал, что бросил. Что ушёл. Что слова его серьёзностью были, что Тэхён действительно считает меня ребёнком, который не дорос до такого. Как я вообще мог не разглядеть иронии в его словах? Как мог так легко поверить в то, что он отказаться от меня готов после всего того, что так упорно вкладывал день за днём? Я врал себе безбожно и упорно, так уверенно и жадно, что плоды оказались слишком ядовитыми. Как пожимать всё это? Как мне просыпаться теперь утром и понимать, что я никогда больше не смогу отправить ему смс? Как мне жить дальше с мыслью, что он больше никогда меня не прижмёт к себе крепко-крепко и не прошепчет о том, как сильно дорожит? Да как я вообще могу ходить по этой земле ногами с пониманием того, что рядом со мной его больше не будет. Плевать, что рядом. Его ведь вообще не будет больше… Меня будто электрическими разрядами прошибает раз за разом, когда мысль заходит слишком далеко. Агония охватывает своими большущими пламенными руками и сжимает так сильно, как только может. Соображать запрещает. Чимин поникает, словно цветок, выдернутый из плодотворной земли и брошенный под ноги прохожим. Юнги, кажется, вообще больше не дышит. Вместе со мною. Сознание потихоньку начинает удаляться, выжигая во мне всё то последнее, самое последнее. Обещал же, что не бросишь никогда. Обещал, что до последнего рядом будешь. Хотя, ты ведь и был, да? Это я, самый конченный придурок на планете, отказался за какие-то секунды, поверив в послевкусие вина. Поверив незнакомцу. Это ведь я недооценивал тебя, всякий раз сомневался и отторгал. Моя вина в том, что всё так вышло, потому что всё это время жертвой был ты. А палачом оказался я. — Этого не может быть, он точно жив. Ким Тэхён не из тех, кто закончил бы так просто в аварии, — я встаю с кушетки, но ноги тут же подкашиваются, и я опадаю на колени, прилипая к холодной больничной плитке. — Я не верю в эту чушь, потому что его убить мог только он сам, ну или старость. Тэхён слишком осторожный, он не мог. Не мог. Не мог. Не мог. Понимаете? Вы — оба, понимаете это? Воображаете себе? — Нам очень жаль, — замерев на месте, одними губами шевелит Чимин. — Некого жалеть, раз все живы, — покачиваясь, повторяю, сам себе внушаю, — некого жалеть, раз все живы, некого. Некого. Вам просто некого жалеть. — Я позову врача, — шёпотом.

Мне не нужен врач, позовите Бога. Я должен задать ему последние пару вопросов, что у меня остались. Хочу спросить почему моя самая светлая любовь обернулась ужаснейшим проклятием. И почему меня так поздно об этом предупредили.