jangma.

Горечь. Именно ей были наполнены наши поцелуи. Виной тому дешевый табак из лавки на углу дома, где продавец, по совместительству — владелец, седой старик, бывший морпех с выцветшими узорами татуировок на руках и шее. Он уже знает тебя в лицо, как родного, называет по имени и всегда откладывает последнюю оставшуюся пачку. Не продает никому другому, зная, что ты придешь ровно через неделю после последней покупки, точно по расписанию. Зловонный дым этого табака намертво въелся в твои волосы, смешиваясь с ароматизированным ментоловым шампунем, и я всерьез подумывал обрить тебя налысо, пока ты спишь, чтобы этот запах наконец выветрился из синтепоновых подушек и перестал раздражать обоняние. Мы перегорели. Пламя, когда-то ненасытное и обжигающее, теперь оставило за собой лишь сухие черные стволы, которые вот-вот повалятся на дымящуюся обезвоженную землю, рассыпятся на крупные тлеющие угли. Любовь, когда-то бушевавшая в сердце, оставила за собой серую безжизненную пустошь. Тлеющая в твоих руках папироса так или иначе полетит в небольшую жестяную банку из-под консервов тунца, специально оставленную на балконе, присоединится к кучке таких же, только уже вымокших в воде, утопленных в собственном никотиновом соку. Видимо, и мне придет время оказаться там, когда ты сделаешь последнюю затяжку, получишь последнюю дозу, прежде чем, удовлетворившись, выбросить и меня тоже. — Бэкхен. Я должен уйти. Прямо и четко. Смотришь равнодушно, губы напряженно дрожат, а руки сжаты в кулаки до побелевшей на костяшках коже, из-под которой еще чуть-чуть и выступят острые металлические лезвия; как будто бросишься в атаку, если я вдруг посмею возразить озвученному только что, эгоистичному, твоему решению. В голосе — стекло, которое разбивается, осколками рассыпаясь под ногами и царапая голые заледеневшие ступни. Гулкий хлопóк железной входной двери звучит, как приговор на Страшном суде, и мне остается только покорно склонить голову, встать на колени и молча принять свою участь; собрать наспех вываленные тобой из шкафа вещи, отыскав пару больших футболок, ненавязчиво оказавшихся в моем гардеробе за все то время, что мы были вместе, и укутаться в темно-синий поношенный свитер крупной вязки. Кажется, он все еще хранит в растрепавшихся шерстяных волокнах едва ощутимый запах горького табачного дыма. Пусто. В квартире. В душе. Ты забрал с собой что-то очень важное, но даже спустя несколько долгих месяцев я так не понял до конца, что именно. Телефонная книга по-прежнему хранит в себе заученный наизусть номер; я уверен, он служит тебе до сих пор, но позвонить и убедиться в этом никогда не решался — панически боялся, что единственная связывающая нас до сих пор, пусть и протянутая между городскими проводными столбами, нить вдруг оборвется, лишив меня источника питания, обесточив окончательно. Обесточив, как механического робота, ведь моя жизнь и впрямь превратилась в прописанный алгоритм, шаги которого ограничены: сном, работой и скудными приемами пищи, больше по принуждению острых вспышек боли в желудке, чем по собственному желанию. Мой привычный маршрут в офис пролегает через мост. Наш Мост, где мы впервые встретились глазами в полупустом трамвае, возвращаясь поздно ночью с какой-то пьяной университетской вечеринки, и вышли на одной остановке. Выяснилось, что не я один живу у черта на рогах, куда, как мне казалось… — Иногда мне кажется, что дорога сюда занимает тысячу лет, — возмущался ты. А я уже внутренне надеялся, что следующую тысячу лет проведу с тобой. — Слушай, мне завтра ко второй. А тебе? Или, может даже, вечность. — Мне тоже. Трамваи здесь не ходят и заменены автобусами, а трамвайные пути давным-давно демонтированы, освобождая широкую полосу дороги. Но даже она не спасает от затяжных утренних пробок. Сезон дождей только добавляет остроты в и без того паршивое настроение — тонкие изношенные дворники попросту не справляются с обилием стекающей по лобовому стеклу воды, а крупные капли вдобавок шумно стучат по стальной крыше. И это во всех смыслах «капает» на мозги. Время поджимает, как и автомобиль сзади, что вот-вот въедет мне в настрадавшуюся задницу, а пробка и не думает рассасываться или хотя бы двигаться вперед ни на метр. — Куда ты прешь! — вырывается совершенно непроизвольно, но я тут же осекаюсь, добавляя чуть тише, — Чтоб тебя… Все это слишком знакомо. Как будто кто-то положил на проигрователь старую, поцарапанную вдоль и поперек виниловую пластинку. — Куда ты прешь, ублюдок! — ты свирепо выплевывал эти слова почти каждое утро, закрепляя ударом по ни в чем не виновному рулю. — Чанёль, он все равно тебя не слышит, — хотелось добавить: «как и ты меня», но слова каждый застревали где-то в трахее, чуть выше — почти поперек горла, отчего нужно то ли сглотнуть, то ли окончательно выблевать вместе с пищеводом и этим осточертевшим мне и не нужным тебе, давно забытым чувством. — Мне наплевать. Да кто бы сомневался. Нетерпеливый гудок раздается откуда-то сзади. Раздражение блуждает под кожей крохотными иголками и неприятно зудит, и я рефлекторно нажимаю на свой в ответ. Кому — непонятно. Я даже не уверен, что это мне не послышалось, границы между сном и реальностью в моем сознании давно размылись. Тем не менее это становится последней каплей — гребанным катализатором, от которого все водители в радиусе тут же теряют и так едва удерживаемое равновесие, как по нажатию спускового крючка на револьвере. Стадное чувство. Противные гудки разной высоты и тембров раздаются один за другим, сливаются в отвратительном, совсем неблагозвучном ансамбле. Полная додекафония. — Бэкхён, ты придешь? — ты догонял меня на лестнице университета каждую пятницу в преддверии концертов своей группы, проходивших в одном из неприметных баров где-то на отшибе города. Мне никогда не нравился рок — он слишком тяжелый, гремучий и резкий. — Я уже ответил тебе. — Это было на прошлой неделе, — каждый раз повторял один и тот же жест — крепче перехватывал черный, на вид плотный и тяжелый чехол с гитарой и вновь вешал на крепкое плечо, хмуря брови и сосредоточенно, но с такой искренней мольбой глядя мне в глаза. — Приду, — на прошлой неделе. На этой. И на всех последующих. Каждый концерт оставлял после себя острый звон в ушах и неутихающую до утра головную боль, но мне безумно нравился ты, и я бы отдал все, чтобы еще раз услышать твое гитарное соло. Исключительно отважные (или окончательно отчаявшиеся) водители повыходили из своих автомобилей, даже привстали на носочки, надеясь разглядеть хоть что-то впереди. Но почти сразу удрученно качали головой, махали на всё рукой, забираясь обратно в салон — промокшие насквозь и чуть более озлобленные, и вновь продолжали нетерпеливо давить ладонью в центр руля от безысходности. Очередной вопящий гудок режет по ушам, и тут же сменяется мерзотным рингтоном мобильного. Рука бездумно тянется к приборной панели, на автомате смахивает пальцем по сенсору, отвечая на звонок. Не нужно даже смотреть на абонента — наверняка начальник с очередной претензией за опоздание в офис. — Слушаю. — Бэкхён?