weekdays of the apocalypse

27 августа 2017 года

      Так внезапно наступивший апокалипсис изменил их обоих. Теперь они не могли лежать в уютной мягкой постели вдвоём, крепко сжимая друг друга в тёплых объятиях и нежиться под лучами едва поднявшегося из-за горизонта солнца, струящегося на прикрытые веки. Теперь они не готовили друг другу завтраки по утрам и не уходили на работу, тыкаясь куда-то в шею перед тем, как скрыться за дверью их общей квартиры. Да и общей квартиры у них теперь не было. Ойкава уверен, что и её заполонили эти мерзкие разлагающиеся на ходу твари, от которых настолько сильно разит трупным запахом, что он тут же бьёт в нос и заставляет скорчиться от неприятных ощущений и незамедлительно подступающего следом страха, стоит им появиться хотя бы в двух метрах от них.       — Снова не спишь? — Иваизуми подходит тихо, почти неслышно, поэтому Тоору от неожиданности вздрагивает, уже по привычке хватаясь за заряженный пистолет под кожаным ремнём. Ива тут же поднимает руки вверх и отступает на шаг, совершенно не ожидая такой реакции и только лишь показывая, что это он.       — Дурак, — облегчённо выдыхает Ойкава, — когда в мире такое время, нельзя вот так тихо подкрадываться и пугать. Я же был готов пристрелить тебя! — возмущается тот, пока его руки не накрывают горячие ладони Хаджиме. Они у него всегда такие — мягкие и успокаивающие, правда теперь на них явно ощущаются мозоли и рубцы от работы с холодным оружием, что также напоминает о сегодняшней жестокой реальности.       — Знаю, прости, — возможно, будь сейчас то время, которое было раньше, совсем-совсем недавно, он бы возмутился в ответ и они как обычно подрались бы в шутку, закидывая друг друга подушками, но сейчас сил на такое просто не было, ведь все они были потрачены лишь на поиски провизии, укрытия на ночь, оружия и борьбы с встречавшимися по пути зомби.       Ойкаве безумно нехватало того «раньше», в точности как и Хаджиме. Они оба с лёгкостью могли прочитать это во взгляде друг друга, поэтому обычно обходились даже без слов, прямо как и сейчас — Тоору стоило только взглянуть в глаза Ивы, красиво переливающиеся при свете полной луны за окном, и вот он уже заключён в объятия. Да, конечно они не такие же, как в том самом «раньше», ведь они скорее похожи на спасательный круг, брошенный с корабля обречённым на утопление людям. Они ведь тоже обречены утонуть в этом ублюдском мире. Ойкава знал — они не протянут. Провизии было не так много, как хотелось бы, а высовываться на улицу становилось всё труднее из-за зомби, что каждый день пополняли свои ряды кучей неосторожных выживших. Оружия, считай, не было и вовсе. Единственное, что и имелось из нормального оружия, так это один-единственный жалкий пистолет, болтающийся у Тоору под ремнём джинс, да и тот вскоре станет бесполезным, как только у него кончатся патроны. В данный момент им оставалось только лишь прицепиться друг к другу и попытаться проглотить всю боль, что успела накопиться в груди от потери своих семей, друзей, команды и абсолютно всего, что они имели когда-то.       Стук на нижнем этаже бессовестно нарушает идиллию, на каких-то пару секунд окутавшую их и эту комнату разрушенной и заброшенной многоэтажки, которую точно также как и всё в этом жалком мире поглотил апокалипсис. Леденящие кровь шаги снизу и в руках автоматом сжимается уже ставшее родным оружие. Бесшумно отходя друг от друга на каких-то пару шагов, они вновь говорят без слов — жестикулируют, обозначая свои дальнейшие действия перед тем, как выдвинуться к источнику шума и проверить, что происходит, чтобы в случае чего зачистить и обезопасить территорию.

«я люблю тебя» сказанное Тоору одним движением губ. Хаджиме всё понимает. Он тоже любит и точно также боится в любой момент потерять свою любовь.

      Иваизуми покрепче сжимает в руках топор, который они с Тоору смогли найти в старом гараже одного из домов, что послужил им временным убежищем, как и эта комната многоэтажки. Его рукоять неприятно ощущается в руках из-за въевшейся в древесину крови ходячих мертвецов, что он успел прикончить. Ойкава же хватается за привычную биту с гвоздями, сделанную самолично им в том же доме. Пистолет они уже давно договорились использовать только в крайних случаях, ибо его использование привлекает только больше внимания тварей к ним. Сердце бешено стучит в груди, буквально ломая изнутри рёбра, а мысли о возможной смерти гуляют где-то на подкорке сознания, бешено крича о том, что выходить за порог комнаты опасно. Только вот Тоору и Хаджиме уже не знают такого понятия как «опасно», с такой жизнью оно просто размылось. Если «опасно» — значит сидеть в этой комнате и ждать, пока мертвецы настигнут и сожрут обоих, то они скорее выберут встретить их прямо там, откуда они зашли, и разобраться с ними вместе.

«Двое» — жестами показывает Ойкава, стоит им только подобраться к коридору, из которого доносились шумы, — «слепые»

      «Принято» — кивает Ива в ответ.       Они действуют по уже привычной им схеме, определив подвид зомби — без лишних движений и звуков выясняют, сколько мертвецов им придётся убрать, затем выполняют привлекающий их манёвр и нападают вдвоём с разных сторон, для начала оглушая резким ударом по голове, а после и добивая. Слух — их зрение, поэтому действовать нужно ещё тише, чем с обычными зомби, и именно поэтому первым делом стоит их оглушить.       Ойкава поднимает с пола камень и получив согласный кивок выкидывает его в коридор — твари тут же реагируют на громкий звук, стремительно приближаясь к его источнику, чего парни только и ждут. Только вот, что-то идёт совсем не по плану, а понимают они это слишком поздно, из-за чего сориентироваться не успевают от слова совсем.       — Блять, среди них бегун! — внутри Иваизуми что-то ломается, стоит услышать этот крик, полный чувства вины за ошибку и отчаяния. За секунду он понимает, что ничего уже не изменить.       Бегуны опаснее всего для выживших — они видят, слышат, бегают намного быстрее людей и заражают одним только укусом, а трансформация наступает почти мгновенно, спустя всего каких-то семь минут.       И, по новым законам этого мира, бегуны забирали самое дорогое прямо у тебя перед носом. Но Тоору не мог позволить этому закону забрать у него самое дорогое, что у него когда-либо было.       Бегун вцепляется Ойкаве прямо в плечо, заставляя его прикусить губу до крови, лишь бы не закричать, не взвыть так громко, как сейчас хотелось бы. Боль расходится от раны и парализует всё тело, чувствуется, как ядовитая слюна смешивается с кровью и протекает внутри, заставляя вены гореть, а на глазах наворачивается солёный хрусталь слёз. Кажется, последних в его жизни. «А так хотелось бы, чтобы это были слёзы счастья от предложения руки и сердца, допустим» думалось ему. И какие же планы на жизнь они обычно строили перед тем, как уснуть… Сейчас воспоминания Тоору быстро пролистывались одно за другим перед глазами, а смерть уже дышала в затылок.       Иваизуми же видел всё как в замедленной съёмке в тот момент:       Прекрасно видел, как бегун отцепляется от Ойкавы, вырывая клыками куски плоти следом, видел огромный укус на всё плечо у Тоору, упавшего на колени — один из признаков удачного заражения — но продолжал защищать то, что ему дорого. Прекрасно видел, как его рана кровоточит только сильнее. И прекрасно видел, как на шум сбегается ещё больше слепых мертвецов, но не отступал даже тогда, в этот раз уже закрывая собой Ойкаву, обменявшись с ним ролями.

Глупый! Глупый! Глупый! Глупый Дуракава!

      Хаджиме был зол. Нет, он был в ярости. Он злился на себя. На Ойкаву, за то что тот закрыл его собой. На мерзких тварей, которых прямо сейчас разрубал топором на куски в гневе. На этот вирус. На этот мир. На всю вселенную и фортуну, которая так подло, как только она умеет, отвернулась от них, вильнув хвостом перед носом. Опомнился он только тогда, когда снёс голову последнему — у Ойкавы оставалось мало времени. Стоя перед ним, он стёр поганую кровь с лица одной рукой и отбросил оружие в сторону, обессиленно опустившись на пол напротив него.       — Я скоро превращусь, — констатировал тот необратимый факт. В глазах читалась паника и откровенный ужас с примесью отчаяния.       Тоору не мог наладить дыхание. Он понимал, как и Иваизуми, что это часть обращения, они вместе как-то наблюдали такое зрелище и знали, что новообращённые сильнее. Они крушат всё на своём пути и могут сожрать абсолютно любого, не оставив даже костей, стоит кому-то только оказаться на пути, что представляло сейчас для Ивы огромную опасность. Тоору представлял для него опасность. Они сидели среди кучи (дважды) трупов, все в крови, с разбитыми сердцами и без каких-либо надежд во взгляде. Снова они понимали всё по глазам друг друга. Понимали, что из каких бы задниц они не выбирались раньше, из такой им точно не выбраться.       — Беги, я прошу, — вторая стадия обращения уже начиналась. Чернели и распухали вены, кожа белела до цвета фарфора, а белки глаз вслед за венами приобретали такой же чёрный оттенок, постепенно заполняя этим цветом весь глаз целиком.       Хаджиме не мог, не хотел оставлять его одного справляться с этим, чтобы последними его воспоминаниями из осознанной жизни были неистовый страх, паника и отчаяние.       — Пожалуйста, Хаджиме, уйди, — капилляры постепенно почернели, а глаза, как и должно было быть, заплыли точно чернилами.       Он не хотел уходить. Нет. Он не хотел. Ему оставалось только держать его за руку и сдерживать слёзы, чтобы Тоору вдруг не запечатлел его таким плаксой в своих последних воспоминаниях.       Тоору хватался за раздирающее болью горло руками, сжимая изо всех сил и кашляя при этом. Когда на Иваизуми попала кровь своего возлюбленного, которой он только что откшалялся, то тот сразу понял, что теперь пришло время третьей стадии — кровь из глаз, рта, ушей и носа, а также стремительный рост клыков для разрывания жертв на куски и заражающих укусов.       — Я, — начал было Иваизуми, но вовремя остановился, пока слёзы не хлынули из его глаз так, как кровь сейчас лилась из глаз Ойкавы. Он сглотнул ком в горле и попытался продолжить, шмыгая носом, — я не хочу, чтобы ты запомнил меня плаксой. Лучше запомни, что ты дорог мне, Дуракава.       Тоору в этот момент уже плохо слышал из-за звона и крови в ушах, но опять же понимал всё по его губам, которые, к всему сожалению, поцеловать было уже никак.       — Ты должен убить меня сейчас, пока обращение ещё не прошло, — с горечью слетело у него с губ, вместе с каплями густой крови, — ты ведь помнишь, насколько сильны новообращённые, — дрожащими руками он вытащил из-под ремня пистолет и вложил его в руки Ивы, — пожалуйста, сделай это. Я не хочу убивать тебя и других людей, обратившись.       Иваизуми понимал, что должен сделать это хотя бы ради Ойкавы. Из-за своей нерешимости он уже и так заставил его вытерпеть три стадии обращения, которое должно проходить очень болезненно, судя по опыту их наблюдений за этим. Больше его мучать он не хотел, как и оставлять. Вариант Тоору был единственным выходом. Взяв себя в руки, он сжал вложенное в ладони оружие и поднялся с пола, сопровождаемый тяжёлым взглядом Тоору, который следил за ним уже полностью почерневшими глазами — ещё немного, и трансформация будет окончена.       В последний раз он наклонился к Тоору, чтобы поцеловать его на прощание в лоб, щеки, губы (плевать, что изо рта всё ещё идёт кровь) и куда только дотянется, лишь бы запомнить и отложить это в памяти, в разделе «самое драгоценное». Припадая губами к уже фарфоровой, белоснежной и холодной коже, слёз Хаджиме сдержать всё-таки не смог, ведь те сами собой покатились вниз по щекам, капая прямо на руки Ойкаве.       — Давай тут не плачь, — он выдавил улыбку на грани истерики, обхватив мягкое лицо напротив. Всё-таки, он правда был невероятно сильным человеком, — я же люблю тебя, плакса.       Времени оставалось катастрофически мало.       Иваизуми отошёл на небольшое расстояние. Он физически не мог стрелять в свою собственную любовь впритык, приставляя ко лбу дуло ебучего пистолета, которое сейчас хотелось выкинуть из рук, как что-то мерзкое и ненужное.

Раз.

Два.

Три.

      — Я тоже люблю тебя, Тоору.       Ойкава успел разобрать слова и это главное.

Выстрел.