Чужой

Кошкой выкралась на крыльцо, Ветру выставила лицо. Ветры веяли, птицы реяли, Лебеди — слева, справа — вороны… Наши дороги — в разные стороны. Ты отойдешь — с первыми тучами, Будет твой путь — лесами дремучими, песками горючими. Марина Цветаева. Он пришел, лишь на час опережая рассвет. Он принес на плечах печали и горицвет. «Чужой», «Мельница».

      Вся моя жизнь состоит из череды неудач. Несчастий. Неурядиц. И так далее, и тому подобное.       Самой первой моей ошибкой было, собственно, появление на свет. Та ночь была временем первой весенней грозы… Нет, скорее, Грозы. Дождь лил как из ведра, сполохи молний разрывали тёмно-синее полотно неба, и люди, прислушиваясь к грому, шептали с суеверным ужасом: «Видать, сам Бог-Кузнец за молот взялся — лично чью-то судьбу ковать». И выковал ведь!..       Я родилась на восточной околице деревни, в старом, полуразвалившемся и насквозь продуваемом ветрами доме. Отец избивал мать всё время, пока она была на сносях, потому неудивительно, что я родилась настолько слабенькой, что с трудом сделала первый вдох. Соседка, бывшая повитухой при матери, рассказывала, что когда я закричала, раздался последний удар Небесного Молота, и гроза прекратилась в одночасье. Может, примета и не была простым суеверием… А может, бабка приврала. Не знаю, да и неважно это. Счастья мне от этого всё равно не прибавилось.       Говорят, ребёнок, родившийся в ночь первой весенней грозы, непохож на прочих. Его, дескать, ждет иная судьба. Что ж… Я и не была похожа — причём ни внутренне, ни внешне. К моему шестилетию несхожесть с собой разглядел и отец. Так мы с матерью оказались на улице.       Разумеется, нам никто не помогал. Проще было закрыть глаза на происходящее, что они и делали. Причём весьма успешно.       Мать слегла на второй месяц нашей уличной жизни. Её долго лихорадило и, в конце концов, не стало. Примерно тогда же отца зачислили в рекруты армии нашего владетеля, и я переселилась обратно — в старый домишко на околице.       Не знаю, как развернулись бы события, будь дом чуточку добротнее, а подворье — не каменистой делянкой, а пышущим влагой черноземом. Наверное, я, выжитая оттуда соседями, перебралась бы в лес, где стала бы ужином волчьей стаи.       Но всё вышло совсем иначе. Меня никто не трогал. Не обижал, да… Но и не спешил предложить помощь. Будь я простым ребенком, уверена, меня взяли бы в приживалки в одну из семей. Но суеверия оказались сильнее добродетели. А потому я с детских лет крутилась вовсю. Сама. Искала ягоды и съедобные коренья в лесу. Крала яблоки, айву и абрикосы из соседских садов. Бывало, с молчаливого согласия старого добросердечного пастуха, доила коров перед возвращением с выпаса.       Вскоре у меня появились соседи — матёрая, желтозубая крыса Иллария и потрепанный жизнью и псами кот невнятно-серого цвета по имени Ингвар. Они даже не бились, хотя никто не смог бы поручиться за победу кота (Иллария была крупна и зла, а он изможден постоянными драками). Вместо этого вдвоем охотились на воробьёв и таскали кости из собачьих будок. Я частенько наблюдала, сидя на высоком крылечке, как кот и крыса идут бок о бок, сытые, довольные собой. Никогда не забуду эту картину: солнце целует похолодевшую к скорой зиме землю, небо — как осколок синего стекла. И они игриво покусывают друг друга за уши. Именно тогда я поняла, что значит слово «дружба».       Затем пришла зима. Ударили морозы, в окна поскреблись первые метели. Дом, и раньше не бывший уютным убежищем, и вовсе превратился в холодную, продуваемую от стены до стены лачугу. Я куталась в лохмотья, сворачивалась в клубочек и, прижимая к себе Ингвара, молила неизвестные силы о том, чтобы проснуться наутро. Еды стало куда меньше, порой приходилось выкапывать её из-под снега, дуя на обледенелые пальцы. Я не следила за собой, не пыталась наладить отношения с соседями, живя даже не одной целью — вообще без цели.       И тем не менее я пережила её, ту страшную зиму. Первую, из проведенных в одиночестве. Пережила и Иллария, всё же крысы умеют цепляться за своё существование.       А вот Ингвар пропал — я догадывалась, что он либо замерз насмерть в одном из бесчисленных сугробов, либо стал добычей оголодавших волков.       Весна выдалась холодной, но после зимы ее отстраненные объятия казались необычайно радушными. Потекли зеркальные ручейки, зазвенели капелью. Вернулись птицы, проклюнулись первые подснежники. И вышли из зимней спячки люди. В холодное время мало кто может уделить кроху внимания сироте — свои бы выжили, потому мое здравие удивило многих. Я не обращала внимания на пересуды, отвыкнув от необходимости считаться с чужим мнением. За такую отчужденность меня прозвали Полынью.       Сейчас мне семнадцать. Время сватовства — для других, но не для меня. Если парни ещё и поглядывают в сторону Горечи-Полыни, то их добродетельные матушки и вовсе воротят нос при встрече. Что ж… Я всё равно не собиралась ни с кем связывать свою жизнь. А тем более — с кем-то из здешних…       Мочало выпало из окоченевших рук, норовя утонуть в ведре с грязной посудой и отвлекая от бесполезных раздумий. Ну и ладно, всё равно собиралась оставить работу на вечер…       Стук раздался внезапно, а оттого — вдвойне громко. Уверенно, непривычно. Затем еще раз. И ещё… Другая уже давно либо открыла бы, либо стала заполошно звать родных. Впрочем, будь у меня родные, я бы тоже не преминула заручиться их поддержкой — люд бывает разный, никогда не поймешь, кто за воротами — простой перехожий или озверевший за зиму дезертир. А таких много: владетель не больно-то щедр…       Я наконец решилась и встала, вытирая мокрые, покрытые гусиной кожей руки о передник. Мочало воспользовалось промедлением и сползло с края ведра, коварно уходя на дно, чтобы затаиться там, между сковородой и казанком. Теперь лезть в пронзительно холодную воду…       — Кто?       Спустя миг промедления (видимо, незваный гость уже совсем отчаялся) послышалось откашливание, и незнакомый мужской голос произнес:       — Мне бы еды, хозяюшка. Я заплачу.       Еды, как же. Самим бы кто дал.       — Еды нет.       — Ясно, — мне вдруг показалось (чего только не причудится!), будто путник устало улыбнулся. Видно, не впервой его так встречают.       — Ты не понял, — несколько смягчилась я — знаю, каково это: ходить от двора ко двору, прося хоть немного хлеба… — Никто не даст ни краюшки. Даже за деньги — самим надо. Лето неурожайное выдалось, закрома пусты…       Я оборвала себя, зло дернула за юбку — нечего откровенничать с перехожим. Шёл себе — и пускай идёт!.. Всё равно, даже если бы и хотела, ничем не смогла бы помочь — сама едва концы с концами свожу, с воды на коренья перебиваюсь…       — Ну что ж, спасибо, хозяюшка.       Я кивнула, забыв, что путник всё равно не сможет увидеть меня через ворота, и пошла обратно — к скамье и постылому ведру с посудой. Там не только моя — ещё и соседки, старой Каржины, которая в обход своего стола делится со мной остатками овощей из погреба. Я у неё убираюсь, мету дом, в солнечную погоду — стираю… Только вечера и свободны…       На мгновение мне захотелось закричать. Опрокинуть это ведро, так, чтобы утварь разлетелась по подворью, звеня, как дорогое монисто. Но я не могу. Я, Горечь-Полынь, не могу!..       …Выбежать за ворота было легко. И крикнуть вслед удаляющейся фигуре: «Постой!» — тоже. Куда сложнее оказалось подобрать слова, когда перехожий повернулся, внимательно глядя на меня.       — Ты… Вот что… Оставайся у меня. Не думай, не просто так, — поспешно добавила я, скорее для себя. — Платить будешь. Но не деньгами — работой. Дров там наколоть… Крышу подлатать… Что еще мужчины делают…       Он некоторое время молчал, и я уже готова была развернуться и уйти, вернуться к одним лишь чудом уцелевшей посуде, когда…       — Я согласен.       — Согласен, — повторила я, до конца не понимая значения этих слов. А когда поняла… Что же я натворила-то? Мужика здорового сама зазвала! А если он мародёр? Или просто грабитель, из тех, что вначале обирают-насилуют, а потом жгут вместе с домом? Или…       — Показывай дом, хозяюшка, — неожиданно произнес он совсем рядом. И когда только успел?..       — Входи, — кивнула я на ворота, запоздало оглядываясь по сторонам. Впрочем… А есть ли разница? Ну добавится ещё одна сплетня вроде той, что я непослушных детей ем… На фоне этих слухов дать приют мужчине не выглядит таким уж страшным грехом…       Я подождала, пока он переступит порог, и вошла следом. Привычно напружинив мышцы, закинула тяжёлый засов. Сама делала больше года назад, в самый разгар лета, когда от таких вот «перехожих» просто спасу не было. Коров угоняли, топтали посевы, дочке кузнеца и вовсе подол на голову завернули… Пришлось как-то выкручиваться, вот и нашла бревно. Отцовым ножом еле обтесала — несколько раз пришлось лезвие затачивать — и приладила на ворота. Конечно, сам забор хлипковат, оголтелую ватагу, ясное дело, не удержит, но от одного незваного гостя точно спасет. Если, конечно, не выносить его головой да с разбегу…       Я поймала себя на мысли, что все мои рассуждения направлены на то, чтобы подольше оттянуть момент объяснений, и назло сомнениям обернулась, вскинула голову. Тут же встретилась взглядом с синью чужих глаз и стиснула зубы, борясь с желанием выпроводить «работничка». Вот только такого выпроводишь… Вроде и ничего особенного, мельников сын и в плечах шире, и общей статью ладнее, но вот такой выправки у него нет. И спокойствия, необъяснимой уверенности в собственных силах — не пустого бахвальства, а именно уверенности. Ладно, сейчас скажу, пусть уходит…       — Живу я одна, но соседи, если что, в обиду не дадут, — произнесла я и сама удивилась своим словам. Я ведь хочу, чтобы он ушёл! Или нет?..       — Я и не думал обижать тебя, хозяюшка, — склонил голову он, наметив поклон. — Задай мне работу, чтобы я показал, что недаром хлеб буду есть.       — Гм… — выдавила я. Чтоб ему такого задать, чтобы не сладил?.. — Крышу починить сможешь? Протекает. Только не доломай, — предупредила я, увидев его оценивающий взгляд на дом. — Не справишься — уходи, мне толковый работник нужен.       — Справлюсь, — улыбнулся краешками губ мужчина. Ну-ну. — Молоток есть?.. А доски?       — Доски есть. Под крыльцом лежат, для согреву готовила, но, если крышу мне наладишь, и топить проще будет. А хворосту я наберу.       Я понимала, что слишком много говорю — много не нужного ни ему, ни мне. Какое ему дело до моих дел? И какое мне было дело до него самого?..       — Вот и славно, — я направилась в дом — убрать самое ценное подальше от глаз. Конечно, настоящими сокровищами я похвастать не могу, но кое-какие сбережения есть. К примеру, несколько гульденов, полновесных золотых гульденов, найденных мною в кошеле у замёрзшего в сугробе солдата. Или торбочка с зерном, плохим, порядком отсыревшим, несмотря на все мои старания, но — зерном. Да и овощи, полученные от Каржины, было бы жаль…       Когда я наконец управилась, вдобавок сметя пыль со стола, послышались первые удары молотка. Я выбежала во двор, уверенная в том, что ослышалась, и «работник», к примеру, уронил доски… Несколько раз подряд… Нет у меня молотка! Нет, и взяться ему неоткуда!       Мужчина уже обосновался на крыше, приладив доски на шатком коньке, и сильно, но довольно скупо бил по первой, должной закрыть собой самую большую дыру — над кухней. Молоток сидел в грубой, загоревшей руке, словно влитой.       — Откуда молоток? — прокричала я. Он остановился и вопросительно взглянул на меня, видимо, не расслышав. — Откуда молоток?       — У соседа спросил. Напротив, — новоиспеченный плотник кивнул на дом Витара, отцова приятеля и жуткого скряги. Я только рот разинула. На моей памяти постоялец был первым, кто сумел добиться от соседушки хоть чего-нибудь: такой скупердяй и снега зимой не одолжит. Когда я была маленькой, именно он нашептал отцу о нашей несхожести, позже зарился на дом, но соседи решили, что после моего двора придёт и их черёд, и всем миром отбились. Сейчас мы с Витаром лишь здоровались, и то изредка — поделом ему!       — Как? — только и сумела выдавить я.       — Просто подошел и спросил, — пожал плечами мужчина. И тут же насторожился. — Что-то не так?       — Всё так, — покачала головой я. Может, и к лучшему, что приютила. Хоть крышу в лад приведёт… — Я к соседке выскочу. В дом заходить и не думай. Понял?       Он только кивнул, вернувшись к работе. Собственно, займись он чем другим, не на крыше, я бы и не подумала уходить, пусть даже и на минутку. Но видно его издалека, так что вреда от того, что я забегу к Каржине, никакого не будет.       У соседки я надолго не задержалась — минут на пятнадцать-двадцать. Узнав о моем госте, старуха только нахмурилась, но ничего не сказала. И не надо. И так напророчила судьбу — не приведите боги!       Выйдя из дома соседки, я мельком глянула на крышу — и застыла. Мужчины не было. Подбежав ближе, я увидела распахнутые настежь ворота. Сердце замерло, подкосились ноги, и я едва осталась стоять, оперевшись на забор. Всё. Пропали мои сбережения. Пропали гульдены, пропало зерно, на которое я так рассчитывала. Права была Каржина, ещё и больше надо было хмуриться…       — Что с тобой? Хозяюшка!..       Ноги окончательно потеряли чувствительность, и я наверняка бы осела в грязь, если бы догадливый постоялец не подхватил меня под мышки.       — К соседу твоему ходил, — пояснил он, улыбаясь краешком губ, в ответ на мой взгляд. — Молоток относил.       — Вот и славно, — выдавила я, осознав, что разгоряченный мужчина еще и рубашку снял — и как ему не холодно! Хорошо хоть штаны оставил, но соседям, думается, и так разговоров будет на всю неделю — вон Витар уже уши навострил, образина…       — Помоги мне дойти до дому, — шепнула я. — Ноги…       Мужчина нахмурился, но промолчал, послушно подхватив меня под руку и доведя до крыльца.       — Закрой ворота… пожалуйста, — попросила я, присев на ступени, и принялась растирать ноги, к которым постепенно возвращалась чувствительность. Постоялец смерил меня взглядом, который я так и не смогла прочесть, и направился к воротам. Захлопнул их, легко, на зависть мне, наложил засов и, вернувшись, сел рядом.       — Что с ногами?       — Затекли, — огрызнулась я, не прекращая растирания. Обычно помогает, отчего сейчас не поможет?..       — Болезнь? — не унимался «работник».       — Тебе какое дело?!       — Никакого, — согласился он. — Просто любопытствую.       Не говорить же ему, что никакая это не болезнь — просто от недоедания чаще немеют руки и кружится голова, а ноги не хотят идти. А если и говорить, то какими словами?..       — Всё хорошо, — произнесла я, уверяя, в первую очередь, саму себя. Медленно, осторожно встала. — Спасибо за крышу, не думала, что это так быстро.       — Что же сосед не помог?       — Не помог и не помог, — вновь разозлилась я. Значит, не хотел помогать. Значит, даже и не думал. — Пойдём в дом, накормлю тебя. Только не обессудь — разносолов не жди, что себе варю, то и тебе дам, но на большее не рассчитывай. Ясно?       Он промолчал, и я направилась в дом, пытаясь придумать, что бы такого приготовить из пары водянистых бурачков и нескольких горстей гречневой крупы.