Чужой

      Прошла неделя. Две. Три. Горицвет послушно выполнял все мои задания (вскоре половицы перестали скрипеть, крыльцо увенчала новая добротная дверь, поленница и погреб наполнились дровами под завязку), но работы почему-то меньше не становилось. Вдобавок в окна поскреблась осень, сорвала листья с деревьев, позолотила покров леса… и добавила забот.       Тем не менее наши отношения понемногу наладились. Я стала более открытой, он уже не срывался из-за мелочи.       Постепенно мы узнавали друг друга всё лучше и лучше. Так я с удивлением открыла для себя, что Горицвет играет на лютне, правда, так и не сумела застать его во время песни — едва я приближалась, мужчина тут же прятал инструмент и на все мои просьбы сыграть отвечал отказом. Впрочем, мне грех его судить — я и сама не была готова поделиться самым потаенным, сокровенным… не была готова и не считала нужным. Я слишком хорошо осознавала: рано или поздно, но он уйдёт. Уйдёт и даже не вспомнит обо мне, очередной остановке на его бесконечно долгом пути. И всё же…

***

      — Здравствуй, Полынь, — певчей птичкой защебетала Ирма, хорошенькая белокурая хохотушка, приходившаяся Мелите племянницей и иногда забегавшая к ней погостить. Мы встречались довольно редко, а если боги и сводили нас вместе, ограничивались вежливым поклоном. И тут вдруг такое радушие… Не к добру это, ох, не к добру. Впрочем — слава богам! — вскоре всё встало на свои места. — А где же твой… ну… постоялец?       Я испытующе взглянула в притворно наивную синь её глаз. Вот такие нравятся парням — в меру глупенькие, по-женски хитрые, умеющие и подставить щечку под поцелуй, и дать увлекшемуся ухажеру оплеуху, да позвонче. Может, и вправду, познакомить их с Горицветом? Понравится ведь ему, наверняка понравится… А там, глядишь, размякнет и удастся уговорить остаться на зиму — ради меня, конечно, он этого делать не станет, а вот если в соседнем доме будет жить такая вот Ирма…       — Да вот, — начала я, оценивающе окидывая взглядом точеную фигурку в домотканом платье и узорчатом переднике, и доверительно наклонилась ближе. — Заскучал что-то. Говорит: «Тоска, мол, тут у вас, и повидать нечего». Я ему в ответ: «Знал, куда шел, что, думал, тут у нас песни с плясками?». А он возьми и отвернись к стенке. Вот думаю, чем бы занять парня. Сгорит ведь, постоянно работая, без передыху. Я ж не то чтобы его заставляю, нет… Сам, умница, с утра пораньше — и за топор, и за вёдра!..       Я приостановилась, чтобы перевести дух. Это был мой первый опыт общения с подобными Ирме людьми, и я боялась переборщить… Но, увидев загоревшийся в глазах девушки огонёк, поняла, что зря переживала.       — А ещё на лютне играет, — поспешно добавила я. — И бренчит, и бренчит целыми днями… Баллады там всякие…       Взглянув на Ирму, я с трудом удержалась от улыбки — ну всё, Горицвет, окольцуют тебя, как пить дать. А пока будут кольцевать, я тем временем с твоей помощью всю работу закончу… Может, ежели останешься, ещё и забор новый поставлю… Спасибо будешь потом говорить, что свела с такой кралей!       — Полынь, а, Полынь… А где он, говоришь? А то, может, мне сходить? Вдруг я ему глянусь? Всё же мы с тобой не одного поля ягоды… Ты не сердись только, — Ирма снисходительно мне улыбнулась. — Да и, пойми, с того, что Горицвет на меня глаз положит, и тебе будет толк — всяко от стенки отлепится. А парни, знаешь ли, они такие… Стоит влюбиться — и словно бес в них какой вселился, работают с утра до ночи!       Да, трудятся и трудятся на сеновалах, себя не жалея, рук и других частей тела не покладая. И, как ты верно заметила, Ирма, с утра до ночи, с утра до ночи!..       — Он дома сидит, — вслух сообщила я. — Ты приди, глянь: если там, значит, подходи…       Мы улыбнулись друг другу, и племянница Мелите (вся в тётку, выдра!) удалилась в сторону моих ворот, зазывно покачивая бёдрами. Я проводила её весьма далёким от приязни взглядом. Признаться, я начинала жалеть о своей задумке. А ведь поначалу всё выглядело так удачно…       Последующие два с половиной часа я решительно не могла ничем себя занять: всё валилось из рук, пряжа выходила неопрятной, а, просмотрев найденные в подлеске грибы, я с удивлением обнаружила среди груздей возмутительно красный и упитанный мухомор — и как только сподобилась?..       Прошёл ещё час, а Ирма всё не спешила покидать дом. Горицвет тоже не появлялся — видимо, настолько увлеклись, что забыли о времени. Примостившись на приземистой покосившейся скамеечке у ворот, я уже устала повторять себе всю выгоду от зимовки Горицвета в деревне; устала корить себя за очевидную глупость; устала даже ждать, пока Ирма выпорхнет из дома, довольно улыбаясь. Хотелось просто освидетельствовать состоявшееся знакомство, устало кивнуть на прощание красотке и лечь спать, спать, спать… Потом можно и поплакать в подушку о том, что нет на свете счастья таким, как я… Потом…       — Полынь?! Ты что тут делаешь?       Я встрепенулась, встала с пригорка, чинно оправив юбку (хотя, по-моему, единственное, что с ней можно сделать после нескольких лет непрерывной носки — выкинуть). Горицвет стоял у ворот, скрестив руки на груди, и с интересом ждал ответа.       — Я устала, — скупо буркнула я, отметив его хорошее настроение (моё отчего-то стало ещё более паршивым), и, оттеснив мужчину в сторону, направилась к дому. — Ирма заходила?       — Ирма? — нахмурился Горицвет, словно пытаясь вспомнить. Ну вот зачем врать?! Не верю, чтобы он не спросил у той, кого обихаживал, имя. Кстати…       — Да, Ирма. Когда она ушла? Я и не заме…       — Не заметила? — насторожился Горицвет. — Полынь, я чего-то не знаю?       — К тебе должна была прийти девушка, — глухо произнесла я, поднимаясь по ступеням. — Ирма, племянница Мелите, белокурая такая… Неужели не заходила?       — Заходила, — кивнул Горицвет, останавливаясь и пристально глядя на меня. — Просила спеть ей что-нибудь. Вот только я не пою чужим людям.       — Понятно, — только и сумела вымолвить я. Пожалуй, именно крайнее удивление и заставило меня понести околесицу, выдавая себя с головой. — Но ведь она же… такая… ну…       — Какая? — устало спросил он. — Самоуверенная и настырная? Да, не отнять. Я вот только не могу уяснить, с чего ты решила, будто такая девушка рядом сделает мою жизнь ярче и интереснее.       — Я ничего не решала, — взяла себя в руки я. — Просто Ирма к тебе неравнодушна, я и подумала… Может, вы бы глянулись друг другу, откуда я знаю? — я отвернулась и открыла дверь, стремясь в тепло натопленного дома, к горячему отвару и одеялам. Но ответ Горицвета заставил меня замереть от неожиданности.       — Хочешь, я спою тебе?       Не оборачиваясь, я мысленно сосчитала до десяти и согласилась, стараясь, чтобы голос не выдал охватившее меня волнение:       — Хочу.

***

      — Почему ты живешь одна?       Я замерла, не поднеся ко рту кружку. Вот что за привычка расспрашивать!       — Какая разница? — к моему удивлению, прозвучало это почти миролюбиво. Видимо, всё же привыкаю. Привыкаю к его постоянному присутствию под одной крышей со мной, к самым неожиданным вопросам… да и к нему самому тоже. Даже стала получать удовольствие от простого, незатейливого общения — вот так, вдумчиво, неторопливо, за кружкой горяченького; когда за окном воет ветер, а дом впервые за много лет не продуваем им насквозь. Большую часть времени мы просто молчали, думая каждый о своём, но иногда… — Зачем тебе это всё? Неужели не всё равно?       — Нет, не всё равно, — покачал головой он, отставляя свою кружку. — Ты дала мне приют, ты кормишь меня и поишь. По всем законам я имею право знать, кто является моим благодетелем.       — Если уж на то пошло, то не благодетелем, а работодателем, — с улыбкой отозвалась я. — Ты мне ничем не обязан, Горицвет. Ты честно отрабатываешь свой хлеб. Наоборот — это я должна бы сказать тебе спасибо за то, что ты согласился на мое предложение. Ты видел, в каком состоянии дом, и…       — Где твой отец? Брат? Жених, в конце концов? — перебил меня он. Разговор приобретал неожиданный поворот. — Почему они тебе не помогли? Видели ведь наверняка, что перезимовать в этом доме — верная смерть. Где они вообще?! Полынь?..       — Я не собираюсь обсуждать это с тобой, — я с большим трудом вернула себе спокойствие. Нельзя, нельзя вот так, запросто, залезть в чужую душу, захватать её руками, вывернуть наизнанку… Нельзя. По крайней мере, не со мной. — Пожалуйста, больше не поднимай эту тему. Хорошо? — Нельзя, понимаешь?!       — Нет, не хорошо, Полынь. Не хорошо! — Горицвет вскочил и стал расхаживать по комнате, отчего она словно уменьшилась в размерах. Я непонимающе наблюдала за ним. — Почему ты мне так не доверяешь? Почему ты никому не доверяешь? Я хочу тебе помочь, я…       — Не надо мне помогать! — ну всё, довольно. Надо уметь испортить даже такой хороший вечер. Поздравляю, Горицвет — у тебя настоящий талант. — Я. Всем. Довольна. Понимаешь? Всем! И мне ничего не надо. Прожить бы на запасы, уцелеть бы зимой — и мне хватит. Не надо мне ни дружбы, ни поддержки… Ничего мне не надо!       — Это неправильно, — настаивал он. — Ты не можешь жить вот так вот, закрывшись от всех в своей ракушке и иногда высовываясь оттуда. Не можешь и не должна.       — Мне лучше знать, что я должна делать, а что — нет. Хочешь знать, почему я живу одна? Да потому что мне никто не нужен. Никто из тех, кто будет указывать и подстраивать под себя. Кто будет пытаться меня изменить. И ты мне тоже не нужен! Ты чужой для меня, слышишь? Чу-жой!       Я с силой брякнула кружку о стол и выскочила из комнаты, хлопнув напоследок дверью. Глаза жгло слезами. Забежав в свою комнату, я сползла по стене, наконец, дав себе вволю наплакаться. Ну зачем, зачем было лезть туда, куда я сама лишний раз боюсь? Зачем было говорить об отце… женихе? Зачем? Я и так знаю, что не сахарная, что не уживусь ни с кем… Что ни один мужчина в своём уме на меня не глянет лишний раз. Что я ни для чего не годна, кроме как для выживания — о да, это я умею!.. Это единственное, на что я способна… Ну зачем было…       — Полынь? Полынь, я… Прости, я не должен был… Ты слышишь меня? Ты здесь? Полынь!..       Я обхватила себя руками, покачиваясь в такт рыданиям. Уходи, пожалуйста, уходи…       — Полынь, прости, я войду… О боги… Тише, тише…       …Или просто войди, сядь рядом, обними, прижми к себе — без желания, без вожделения… просто так. Меня никто не обнимал просто так. Даже мать в своё время — она вообще редко обращала на меня внимание. Просто обними, неумело вытри слёзы, поцелуй в висок… Мне хватит. Ты и так сделал для меня слишком много. Теперь и вправду — стоит тебе поманить, и пойду, пойду, как дура последняя, как пропащая, на край света пойду… Но ты не поманишь. Знаю, не поманишь. А жаль.       — Я так обидел тебя?.. Прости меня, дурака…       Наверное, я обманывала себя с самого начала. Ещё когда предложила тебе работу, я уже где-то там, в глубине души, знала, зачем это делаю — чтобы получить повод вырваться отсюда в мир. Да, он жестокий, холодный, да, в нём мало добрых людей… Но здесь всё то же, только в меньших количествах.       — Милая моя, хорошая… Только не плачь…       А потом всё изменилось. Так бывает… наверное… Привыкла. Понадеялась. Зазвучала в лад. Я стала твоей лютней, Горицвет. Ты точно так же наладил меня под себя — или это я сама подстроилась? Может, это и зовётся любовью? Когда становишься созвучным другому? Не знаю… Не знаю. Я ничего не знаю!       Я заплакала ещё горше, вцепилась пальцами в рубашку Горицвета, уткнулась в плечо. Он попытался меня успокоить, неловко прижал к себе, прошептал что-то неразборчивое… Очнулись мы уже в постели. И, встретившись взглядами, поняли, что останавливаться глупо. Да и незачем.

***

      Меня разбудил солнечный лучик, пощекотавший щёку и заставивший открыть заспанные глаза. Некоторое время я лежала неподвижно, не решаясь протянуть руку туда, на другую половину кровати и ощутить там чужое тепло. Наконец решилась и… заскользила ладонью по холодным простыням. Прижимая к груди одеяло, я резко села и оглядела комнату. Как и следовало ожидать, Горицвет не прятался за спинкой кровати и не сидел в шкафу. Что ж… По крайней мере, всё предельно ясно. И никаких сомнен…       — Доброе утро, соня.       Дверь открылась, впустив Горицвета с подносом в руках. Хм, это что-то новенькое.       — Твой любимый отвар, — улыбнулся он, присаживаясь рядом со мной на кровать и не отрывая внимательного взгляда от подноса, словно тот был драгоценной короной на бархатной подушке. — Отвар и гренки. Надеюсь, угадал?       Я молча изучала его. Ночью было как-то… не до того, что ли…       Мужественный подбородок, упрямый, немного выступающий лоб, прямая линия носа. В синих глазах, осененных светлыми, видимо, выгоревшими на солнце ресницами, застыло странное выражение — нежность? Забота? Или, может, тщательно скрываемая насмешка над мечтательной дурочкой, пустившей в постель так скоро?       — Почему ты молчишь? — настороженно и вместе с тем растерянно спросил он. — Я что-то сделал не так? Полынь? Я что-то сделал не так, да? Отвар? Или гренки?.. Что?       Да всё ты сделал так, Горицвет. Веришь? Всё. Только вот… Как бы выразить точнее… Не верю я в сказки. Не верю в то, что тебе действительно хотелось сделать мне приятное, а не просто откупиться за сегодняшнюю ночь. Не верю.       Разумеется, я не стала говорить ему о своих подозрениях. Мы мирно позавтракали и разошлись по своим делам — он принялся обтесывать доски на забор, я захлопотала по дому. Ни лишнего слова, ни жеста… Ничего из того, что могло бы напомнить о… Впрочем, неважно. Так и должно быть. Это правильно. Нечего мешать деловые отношения со вздохами на луну. Он доделает забор — и уйдёт. А мне что делать? Лить по несбывшемуся слезы и тихо угасать от тоски? Как бы не так!..

***

      Закат выдался красным — завтра будет ветрено. Небо постепенно заволакивала сумеречная мгла, клубилась чернильно-синими тучами. Ветер трепал концы старой шерстяной шали, дергал за подол юбки. Пахло осенью…       — Осенью пахнет, — произнес за спиной Горицвет; я и не заметила, как подошёл. — Я так понимаю, мне осталось только доделать забор — и всё?       — И всё.       — Подумай, — улыбнулся он, садясь рядом. — Потом не догонишь.       А ты и рад будешь поторопиться.       — Не догоню, — вслух согласилась я. — А надо?       Остаток короткой закатной поры мы просидели молча. Затем Горицвет встал и ушёл, аккуратно притворив дверь. Я подождала, пока проклюнутся первые звёзды и лишь тогда направилась следом. Мне ни к чему было слышать его ответ — я знала его и так. «Не надо».

***

      Время текло быстро и всё как-то… мимо. Деревья растеряли листья, запорошил первый, ещё не колкий снег. Иней разукрасил оконницы, покрыл блестящей наледью колодезный сруб.       Теперь Горицвет работал с утра до ночи, прилаживая доски забора. Торопился. Спешил наконец продолжить путь, чтобы навсегда выбросить из памяти нежданную остановку.             Меня.       Я не пыталась его остановить. Во-первых, у меня ничего не вышло бы — чай, не Ирма, чтобы ради меня мужчина забыл обо всём на свете. Во-вторых… я и не хотела, чтобы он задержался, сжалившись над моими мольбами. Захочет — останется, не захочет — будет загонять себя, пытаясь закончить работу до настоящих морозов. Теперь мы говорили мало и в основном о мелочах. «Не застудился на сквозняке?» — «Жив, не беспокойся. Как насчет ужина?» — «Что будешь: суп или рагу?» — и прочее в том же духе. Пожалуй, так было проще нам обоим. По крайней мере, мне.

***

      Горицвет примерился и аккуратно, почти нежно, ударил молотком по гвоздю. Тот вошел в древесину легко, как в масло, прикрепив последнюю доску к поперечному брусу. Вот и всё.       Я кивнула своим мыслям и ушла в дом.

***

      Ночь выдалась вьюжной. Разгулявшийся ветер бросал мне в лицо пригоршни снега, хлестал по раскрасневшимся щекам. Луна скрылась за тучами, звёзд тоже не было видно, и я, боясь зажечь прихваченную в последний момент лампу, не видела дальше собственного носа. Зато на ощупь чувствовала превосходно.       С первой доской пришлось повозиться, всё-таки Горицвет потрудился на славу. Чтобы не придралась. Чтобы не пришлось переделывать заново. Вторая и третья отошли с не меньшим трудом, а вот четвёртая поддалась на удивление легко… Дальше я вошла во вкус, круша всё, что только попадалось мне под руку. Ветер крепчал, сбивая меня с ног, в рот набилось снега. Я уже не чувствовала рук.       Наконец я выдохлась. Осела в сугроб, тщетно пытаясь укутаться в шаль. Конечно, это было очередной глупостью — направиться ночью ломать собственный, только что поставленный забор, да еще в такую метель. Я и сама не знаю, как мне пришло в голову подобное — я просто проснулась и, набросив на плечи шерстяной плат, пошла во двор. Никакого плана, никакой подоплёки. Просто я не могла иначе, вот и всё… Не мо…

***

      Мне снилось что-то очень хорошее. Тёплая постель. Медвяный запах трав. Знакомый успокаивающий шепот. Нет никакой метели. Нет. Её вообще не существует… Слово-то какое странное: ме-тель. Метель. Метель…       Открыв глаза, я обнаружила, что лежу на кровати в доме, заботливо укрытая несколькими одеялами. В ногах — я пошевелилась, пытаясь понять, что тычется в пятки — лежала давно остывшая грелка. На тумбочке стояла запотевшая кружка.       Всё было как во сне. Не было только Горицвета.       Выпутавшись из шерстяного плена, я привстала, но затем, подумав, опять соскользнула внутрь, в нагретый кокон из одеял и устало закрыла глаза. В окно выглядывать бесполезно — забор отсюда всё равно не виден. А Горицвет… Ушёл и ушёл. Хватит. Пусть хоть пожар, но я не вылезу из-под одеял и тем более не побегу за ним. И так достаточно сделала для того, чтобы он пожалел о своей минутной слабости, точнее, о двух — что вначале согласился работать на меня, а затем не смог устоять перед сомнительными прелестями нанимательницы. И так небось драпает без оглядки, загоняет лошадей, лишь бы…       — Я бы не уехал, не попрощавшись.       Как же я ненавижу эту его привычку подкрадываться…       — Как ты догадался, о чём я думаю?       — Твоё лицо говорит само за себя.       — Я сильно изломала забор?       — Не так чтобы. Я его уже починил.       Уже!..       — Быстро.       — Я старался.       Вот и расставлены последние точки в нашей истории. Чего ты ещё хотела? Чтобы он напрямую сказал: ты мне не нужна?       Я без слов отвернулась к стене, слыша напряженным до крайности слухом, как он пересекает комнату и уходит, оставив дверь открытой. Нет. Я не побегу следом, упрашивая остаться. Перебьешься. И я… перебьюсь.       Я не…       Я скинула одеяла и, не пытаясь нашарить под кроватью туфли, вышла из комнаты. Заглянула на кухню. В его спальню. Выбежала во двор.       Пусто.       Медленно, не чувствуя босыми ступнями холода от заиндевевшей земли, прошлась по двору к воротам. Выглянула на улицу. Затем так же медленно, уже никуда не спеша, вернулась внутрь. Закинула засов, даже не ощутив его веса. Постояла немного, прислонившись к воротам, и направилась в дом. Мне еще многое предстояло сделать…

***

      Первым делом я вымыла полы. Как водится — натаскала из колодца студёной воды и окатила ею деревянные настилы. Тщательно прошлась щеткой, выскребая их, выдраивая до блеска. Затем выстирала в бадье всё бельё, всю одежду — всё, к чему он притрагивался. Пыталась было перемыть и посуду, но случайно уронила одну из мисок, а потом стала бить их уже целенаправленно — всё равно не вычищу, пусть будет на счастье. Выскоблила ножом стол и тумбочку в спальне. Вывесила выстиранное на крыльцо — день ясный, хоть и морозный, пускай бельё пропитается этой свежестью и окончательно уничтожит его запах.       Наконец я нагрела воды и сама окунулась в бадью, смывая с себя его прикосновения, его ласки… Жаль, из памяти всё выбросить гораздо сложнее. Но ничего, я справлюсь. Я сильная; потому Полынью и прозвали. Степная трава… она ведь не только горькая. Она ещё и живучая, на зависть другим. Вот и пускай завидуют.

***

      Весна пришла нежданно. Казалось, зима никогда не уступит ей свои права, вечно будет вьюжно гудеть над крышами. Но нет: настал и её, разнотравной, черёд. Зазвенела капель, срываясь в свой бесконечно долгий полёт с крыш, приветливей стало солнце. А ещё изменилось небо, стало каким-то… особенным, глубоким-глубоким и пронзительно синим, как никогда раньше. Теперь ветер нёс не промозглую стужу, а запах распускающихся почек и тающего снега. Неповторимый, любимый мною с детства запах.       Я вывешивала белье на крыльце, когда услышала стук в ворота. Сперва даже не поверила — решила, почудилось. Но когда стук повторился, отставила бадью и аккуратно, боясь оступиться на скользком, пошла открывать.       Некоторое время мы стояли друг напротив друга молча, подмечая все изменения, произошедшие за это очень, слишком долгое время.       — Ты всё такой же, — заметила я.       — Не могу сказать того же о тебе, — глухо произнес Горицвет, не отрывая от меня взгляда. Я не смогла удержаться от улыбки.       — В некотором роде это твоя вина.       — Скажем так: это следствие обоюдного решения, — поднял глаза он. И тут я не выдержала — качнулась вперёд, обняла крепко до боли, с радостью и каким-то облегчением чувствуя, как спустя несколько секунд его руки оказались на моей талии.       — Теперь я тебя никуда не отпущу, — пригрозила я, запрокинув голову, чтобы видеть его лицо.       — Я больше не чужой? — улыбнулся он.       — Теперь ты мой. — И, боюсь, это скорее приговор, чем повод для радости…