Черт и леший

В дремучей чаще, куда не ступала нога человека, жил да был леший по имени Эдуард. Жил один-одинешенек, бродил, слушал пение птиц да говор зверей лесных, собирал грибы с ягодами — проверял свои владения, значит. А под вечер варил себе лосиный суп, полоскался в реке и ложился спать на печке. Мужчиной он был молодым, статным, вот только с ног до головы мхом и листвой поросший, травами да вьюнами. В местах, где их не было, виднелась обыкновенная человеческая кожа, а макушка вообще лысая. Весной растения на его теле цвели, осенью давали плоды и ягоды, зимой, как и вся природа, увядали. Вот только если сорвать те цветы и плоды — кровь пойдет. Жил он так и не тужил, пока в один прекрасный день не вернулся в избу совсем затемно — помогал одной знакомой белке заготавливать орехи на зиму. Глядь, а из зева печи задница торчит, ну точь-в-точь козлиная, только хвост до нелепого длинный, с пучком волос на конце. Взял Эд хвост в руку и выволок донельзя чумазого нарушителя из печи. Сверху к пушистому заду парнокопытного крепился торс обычного юноши, красивого настолько, что ажно сердце екнуло. Но увидев, как черт (а это был именно он) быстро дожевывает припасенную на вечер еду, рассердился и, не слушая жалобного повизгивания, крепко отшлепал его тяжелой рукой, а потом выставил за дверь. Так было в первый, и во второй, и в третий раз. На четвертый черт притулился на крылечке и ждал, когда придет хозяин избушки. Продукты не трогал. — Что ты ко мне привязался, ну, — проворчал леший, отводя взгляд от умоляющих глаз, — Жрать хочешь? Чертик оживился и закивал, потряхивая платиновыми волосами: — Так точно, тятя, заблудился я. Место это как заколдованное — сколь ни ходил кругами, а выйти не могу. — Это потому что не место здесь людям да бесам всяким, вроде тебя, — Эдуард отпер тяжелую дверь, — Заходь. Чертик радостно вбежал вовнутрь, цокая копытами по дощатому полу. Сел за стол и тут же схватил ложку. «Ну наглец,» — подумал Эд, подбрасывая дров в печь. — Меня Ефим зовут. Я черт — ну ты вроде уже догадался. А ты кто? — полюбопытствовал Фима, — Дед-Яга? Эдик ударился затылком о свод печки, выдавая с полсотни разнообразных ругательств. Ефим восхищенно захихикал, раскачиваясь на единственной в доме табуретке. — Ты посмотри на меня, какой я, нахрен, дед? — Эдик пригрозил чертенку кочергой, — Леший я. Эдуардом кличут. Бес дождался, когда Эд затопит печь и заглянул прямо в черные, как тьма под корнями деревьев, глаза: — Так кто ж тебя кличет здесь? Нет же никого. — Неправда, — Эдуард что-то мешал в горшке, — Слеп и глух ты. Толкую я о том о сем с деревьями и с птицами лесными, зверями, грибами и насекомыми. Помогаю им, коли нужда какая. А за это, — Эд поставил горшок в печь и закрыл заслонку, — Лес потчует меня своими дарами. — А у меня нет друзей, — сник Фима, — Можно у тебя остаться?.. Не выдержал леший просительного тона, горестно сжатых пухлых губ, мольбы во влажных глазах. Подумал он и кивнул: — Вместе веселее будет. — Ура! — подпрыгнул черт, — Что там у тебя в горшочке?.. Вот так они и жили вместе — Эдик варил свой лосиный суп и еще всякую всячину, таскал домой грибы да орехи, а Ефим разлекал его сказочками да утехами любовными. Для тяжелой работы он не годился. Поначалу гнал он чертика с печки на лавку, но тот не унимался, и в один момент растаяло замшелое сердце лешего под ласками теплых губ, раскрылось навстречу жадным объятиям. Эмоции он свои никак не выказывал, вот только все вздыхал, да еще на теле не ко времени зацвели весенние цветы. Ефим все понял и уже теперь беспрепятственно пробирался к нему под одеяло, зарываясь носом в яблоневый цвет и чувствуя, как широкие ладони гладят мохнатые бедра. Прошла зима, вслед за ней наступила весна. Притащил Фима корзинку, полную речной рыбы: — Не посылай ты меня больше к водяному. Не любит он меня, нечистым называет, водой тухлой брызгается. — Да ты же и есть он самый. — Неправда, — Ефим показал длинный раздвоенный язык, — Чистый, только сегодня утром в чужой бане был. Перевернул там все вверх дном — еле смылся, когда хозяин за лопату взялся! Леший даже не хмыкнул, только смотрел в окно, а неяркий свет лучины отражался от его лысины. Фима опустил рыбу на пол и подбежал к Эдуарду, пытаясь поймать взор, но Эд упорно отворачивался: — Тятя, ты чего грустный такой? — спросил Ефим, игриво накручивая кончик хвоста на палец. — Так масленица же, а мы без блинов сидим. — Эка печаль, — нахмурился черт. — Тебе не понять, — леший наконец-то повернулся к нему, глаза холодные-прехолодные, как ночное озеро, Фима аж вздрогнул, — Тебе лишь бы пакостить, а я вот с людьми раньше дружен был, приходили они ко мне, почтительно обращались, угощали блинами. Не то, что сейчас — рубят деревья и жгут без меры! Эд сжал кулаки, лицо побледнело: — Поэтому ушел я от них. — Тятя Эдик… — попробовал прикоснуться к нему черт, но леший оттолкнул его, пожалуй, слишком резко. — Ты лучше не трогай меня сейчас, — пробухтел он. Фима растерянно смотрел на него, но потом его осенило: — Блины… будут тебе блины, — сказал почти неслышно. Схватил чистую корзину и слинял. *** На следующий день Эд вернулся поздно, Фима уже успел прикорнуть за столом. Но как только дверь скрипнула, он встрепенулся, заглядывая в суровые, полные глубокой едкой грусти глаза. Хвойные брови его были нахмурены, можжевеловые усы топорщились грозно. — Тятя, добро пожаловать к столу, — ластился к нему Ефим, обнимая за опущенные плечи. Эдик кинул взгляд на столешницу и поднял брови, более никак свои чувства не выражая. На ней лежала стопка блинов, крынка молока и пачек двадцать сливочного масла. Эд сел, жуя молча блины и запивая молоком. Спросил только: — А масла зачем столько? Фима не мог ответить, потупив взгляд. Украл он немного яиц, муки и молока, а масла столько прихватил просто из жадности. И вообще. Он ему блины испек, а тот за масло спрашивает. Фима обиженно выпятил губу: — Да неужто не понадобится? Ты же все время что-то готовишь. Наевшись, Эдик тяжело встал. — Ложись-ка на лавку. — Тятя, не надо… — заныл Ефим, понимая, что его сейчас будут пороть за воровство. — Ложись — и не спорь, — глаза лешего метали молнии, и чертик счел, что лучше подчиниться. Хоть обида и клокотала в груди. «Сам ведь людей не любишь, ругаешь за их расточительность и невнимательность по отношению к богатствам природным,» — хотелось сказать, но ком в горле мешал. Эд отбросил хвост ему на спину, и Ефим зажмурился. «Страшно…» Но Эдик лишь положил кусочек сливочного масла на оголенную промежность и смотрел, как оно тает и становится теплой лужицей в лунке ануса. Потом взялся за основание подрагивающего хвоста и потянул его вверх, раскрывая розовую дырочку, чтобы масло стекало внутрь. Ефим пискнул, вонзаясь в лавку длинными ногтями и скребя по полу копытцами в отчаянной попытке встать на цыпочки. Эдик наконец отпустил его, Фима плюхнулся на живот; хвост, трепеща, свалился на бок, подметая доски под ногами. — Тятя, так больно же… — пролепетал он. — Это тебе за воровство, — строго сказал Эд, разводя бледный у сердцевины мех и растирая большим пальцем сжатое колечко, — А это — за хорошие блины. Эдик широким жестом провел языком по расселине. Фима застонал, чувствуя, как шерстка намокает и сзади, от слюны Эдуарда, и спереди, от собственных соков. Кончик языка погладил чувствительную кожицу, потеребил приветливо приоткрытые створки. Шерстинки вокруг ануса натянулись, прилипая к потным ладоням, усиливая чувство уязвимости, наготы, полной самоотдачи дяде Эдику. Когда он отстранился, Фима изогнул хвостик, подразнивая себя бархатной кисточкой промеж ягодиц. — Невтерпеж уже? — Ой, тятя, нет мочи терпеть, хочу тебя так, что в глазах темнеет, — проскулил Ефим, задирая зад выше. Эдик сел на скамью, подтягивая черта к себе на колени. Шершавые пальцы поиграли с головкой, багровеющей на фоне облепившего член меха. — Да не елозь ты! Ефим не выдержал и все-таки развернулся лицом к Эду — опять хмурому, будто недовольному чем-то. — Тять… — глаза блестели, словно Ефим готов был разрыдаться. — Да ладно тебе, — с грубоватой лаской произнес Эдик. Он просунул влажные от растопленного масла пальцы в узкое нутро, вырвав блеющий вскрик из горла чертика — пусть наполовину, но он все-таки был козлом. Фима терся своим маленьким членом о живот лешего, пепельные волосы разметались, открывая крохотные рожки, которые редко кто видел. Эдик разводил в нем пальцы, намеренно уворачиваясь от поцелуев, чтобы только видеть эти бездонные глазища с поволокой. Усики мха, окружавшего член лешего, приятно щекотали промежность. От него пахло элеутерококком, можжевельником, мокрой землей, хвоей. Фима зарылся пальцами в мелкие травинки на его спине, порывисто двигая бедрами. Он приподнимался так, чтобы в его чреве оставалась только головка, и с размаху насаживался по самые яйца, кусая губы острыми зубками. Пытался выбить из Эдуарда хоть звук, но тот не сдавался, лишь сгорбился, как медведь и смотрел пристально. Да еще и отстранил зачем-то от себя, укладывая на лавку. — Тятя Эд… — смотрит обиженно, из покрасневшего ануса так и течет масло, пачкая скамью. — Чшш, тише, — Эдик снова пристроился к нему, — Не могу, когда ты так… скачешь. Быстро уж больно. Леший не дал ответить, наконец-то целуя истосковавшиеся губы. Во рту сладость и сливки от украденного масла, и Ефиму невероятно вкусно. Эд берет его в своем темпе, глубоко и ровно, вжимаясь чреслами в пушистую козлиную задницу. Черт выпростал придавленный хвост из-под себя, маслянистой кисточкой дразня Эдика между ягодиц. — Доиграешься… ты… у меня… — с трудом выдохнул Эдуард, сопровождая каждое свое слово не по-человечески сильными толчками. Сраженный таким убойным трахом, Фима выгнулся и громко захныкал, пропитывая и без того мокрую шерсть на животе своим семенем. Но Эд, хоть и замедлился, продолжил иметь его, а Фима извивался, точно дождевой червяк на лопате. — Эдик, пощади! — всхлипнул чертик, и только тогда леший остановился, целуя лихорадочно вздымающуюся, покрытую испариной грудь. — Ну как, понравилось? — хрипло спросил он, взъерошивая волосы Ефима. — Ой, тятя… — Фима не сразу смог подобрать слова, — Очень. Эдик хмыкнул и встал, водя по своему крепкому стволу рукой. Несмотря на якобы сонное состояние самого Ефима, его хвост не дремал, бессовестно пролазя куда не следует. — Гаденыш, — беззлобно выдал Эдуард, — Получишь ты у меня по самые помидоры… Но Фима знал, что все это пустые угрозы и поэтому не переживал. Приподнявшись на локтях, он раздвоенным языком ловко пробежался по пальцам, стискивающим возбужденный член, вобрал соленую головку в рот и сосал ее в унисон с движениями руки. Почувствовал, как другая ладонь Эдика скользит по волосам и упирается в рог: — Тьфу ты, нечистая сила… Семя потекло по губам, подбородку и шее беса; Фима лег обратно, вытягиваясь и красуясь перед пыхтящим лешим. Немного понаблюдав за ним, Эд подобрал чертика со скамьи, прижимая к своей груди: — Будешь теперь кажную ночь отдуваться, пока все масло не потратим. Ясно тебе? — Яснее ясного, тятя, — промурлыкал Ефим, обвивая его руками и хвостом.