На самолечении

      Эдд часто бьет Торда. Иногда любя, иногда по-дружески, а иногда лопатой по хребту. Порой так сразу и не скажешь, что они лучшие друзья. Друзья, да? Нет, это не совсем так. Это было нечто большим. Приторное слово «любовь» сюда не вписывалось даже самым обшарпанным краем. Что-то на уровне товарищества с дружбой. Однако в то же время на порядок выше этого. Сложно, правда? Конечно сложно, но это есть. Даже избитые друг другом, после ссоры из-за наиглупейшего пустяка, один обязательно с пассивной агрессией бросит в другого холодной банкой газировки. Затем укажет на опухшую щеку, молча призывая приложить к ней. Хотя всего несколько мгновений назад был готов ушатать его с размаха в челюсть.       Эдд часто бил Торда. А тот не скупился отвечать ему взаимностью. Но если, например, Торд почувствует себя худо, очень худо, подхватит, скажем, какую-то херотень вроде гриппа, Эдд как примерная женушка будет суетиться возле бедненького больного. Однако не стоит равнять это с сюсюканьем со стороны Эдда. «Принести чего-нибудь еще, мой хороший? Чаю тебе с малиной или медом, простыни тебе в горошек или красные, как анус девственника?». Ха, смешно. Нет, Эдд в режиме заботливой наседки был похож на брюзжащую женщину - мать советского происхождения. Все по старой-доброй пластинке, мол ты захерел, а мне теперь ебись с тобой во всех смыслах. «Хули ты широебился непонятно в какой срани мира, еще нас всех перезаражаешь! Жопу блять подвинул свою, ляг нормально. Щас чай принесу, наебенил тебе туда шиповник и варенья. Да, горячо, а хули ты думал, холодное тебе поможет по-твоему? Да не ебет меня, что вкус отвратный! Торд, если врач тебе пропишет пить ослиную мочу с кипятком, и это поможет тебе выздороветь, ты сука будешь ее пить, потому что нехуй болеть, понял, да/нет? И еще поскольку мочи в рецептуре не было, переворачивайся на пузо и подставляй свою сраку. Моча мочой, а уколы по расписанию.» Торду бы понравилось, если бы его холели и лелеяли, как невъебенную принцессу, таскали на ручках, целовали в лобик и кормили с ложки. Гладили по головке и приговаривали «Молодец, мой умничка, ты все скушал, скоро поправишься». Он бы развалился под одеялом, как довольный кошак, и мурлыкал от всего перепадающего ему внимания. Торду бы даже понравилось так болеть. Но от характера заботы Эдда ему хотелось лезть на стену. Желательно, с ней слиться, а потом незаметно вывалиться в окно и заползти под фундамент дома, где его страдания подойдут к концу. И все-таки кое-что забавное в таких условиях лечения Торду нравилось. Например, смотреть, как Эдд шипит на Мэтта, который поблизости что-то шумно роняет из рук, пока Торд притворяется спящим. Или сквозь гул в голове, с холодным полотенцем на лбу прислушиваться к суете за стенкой: вопли Тома, пытающегося отвоевать у здешнего медведя свое законное одеяло. Позже это одеяло будет лежать на горке из себе подобных, в глубине которой большевик обливался семью потами. Впрочем, Торд все равно не захочет укрываться одеялом Тома. А у Мэтта оно странно пахло. Такой затхлый запах забытого чердака с примесью чего-то еще. Не особо приятно. Зато эддовским одеялом укрываться большевик не брезговал. Напротив, находил в этом долю признательности, что тот не жадничал для него даже одеялом. Причем как своим, так и чужими. ***       Торд чувствовал себя отвратительно в тот день, когда они с Эддом собрались сходить на хоккейный матч. Механику нравился контраст в атмосфере льда и горящих сердец болельщиков на переполненном стадионе, а Эдд мог вовремя разжечь у себя в груди такой же огонь за любимую команду, которая соревновалась с фаворитами Эдуардо. Эдд был готов рвать волосы и одежду как на себе, так и на других, но Торд умел вовремя осадить эту двухметровую махину, приговаривая, что не собирается делиться с ним потом своими шмотками. Домой голышом пойдет. И лысым. Пока Эдд взволнованно подскакивал на месте и скандировал название команды, унося свой крик в единый хор с трибун, Торд незаметным движением вытирал испарину со лба красным рукавом. Он еще у входа осознал, что чувствует себя не очень, а среди орущей толпы ему сделалось совсем паршиво. Громко. Шум вгрызался в перепонки, просачиваясь импульсом в голову, и рикошетной пулей отскакивал от стенок черепа изнутри. Иногда пульсирующая боль скатывалась к желудку и поднималась обратно, с добавочным ощущением рвотного позыва. Торд чаще сглатывал и старался дышать глубже носом. Казалось, еще чуть-чуть, и он ебнется среди низких скамеек. Ему хотелось сесть или хотя бы на секунду опереться об Эдда. Несмотря на это, механик всеми силами старался сохранять вид, что все в порядке. Торду даже удавалось выдавить из себя улыбку, когда Эдд к нему оборачивался. Страдальческую такую, но сойдет. Эдд как-то заметил на бледном лице друга отсутствие присущего здесь всем энтузиазма и спортивного безумия. Даже поинтересовался, все ли с ним нормально. Норвежец кивал, отмахиваясь рукой, как от незначительной мелочи. Торд бы из принципа не стал жаловаться и ныть о своем состоянии. Он сегодня герой-великомученик. Поэтому стоически терпел, сосредотачивая свое внимание на игре и тем самым отвлекаясь от недуга. Ну или по крайне мере пытался отвлечься.       Несколькими часами позднее Эдд в приподнятом расположении духа и почти вприпрыжку вышагивал до парковки. Он в голос распевал мотив победной песни, делая акцент на проигрыш своего соседа. Вернее, его команды, простите. – 2:8, сучки! Сосни-ка, Эдуардо! Ха! Кто лошары, вы лошары! Рататата! Пока двухметровый болельщик нараспев горланил ликующие кричалки, выплясывал по пути к машине свой победный танец, тот еще умудрялся размахивать при этом одной рукой в губке-перчатке с клеймом "#1", а другой раскручивать ключи на длинном пальце. В это время Торд плелся где-то позади. Иногда подавал признаки жизни, поддакивая радости друга. Но ему был абсолютно по боку сейчас исход матча. Лишь одна навязчивая мысль ютилась в голове, как личинка в мертвой плоти: как бы скорее доползти до дома и упасть на койку. Эдд был слишком возбужден, чтобы заметить апатичное состояние Торда. Он даже нашел время, чтобы пособачиться с оппонентом по-соседски через приоткрытое окно автомобиля. Удивительно, что даже на стоянке они заняли места рядом. – Эдд блять, поехали уже... Торд сдержанно выдавил из себя недовольство, когда Эдд уже сранные десять минут кривлялся напротив окна соседней машины, так и не тронувшись с места. Благо ему два раза повторять не пришлось, и Эдд с таким же приподнятым настроем включил нужную передачу, выезжая с парковки. – Ты чего не радуешься?! 2:8, Торд! 2:8! Это когда такое было последний раз! Эдд переполнен страстью и ликованием, он совсем не думал о других машинах на дорожной полосе или о равнодушии со стороны друга. Торд сморщил вспотевший лоб и поежился, слегка оттягивая от себя застегнутый ремень кресла. – Да, отыграли нехило. Я после первой шайбы думал откинусь...уфф, сука-а... – А я о чем! Видел, как третий раунд круто повернулся? Кому-то даже в ебальник нокаутом прилетело на трибуны! Ебать! Красное ведро с гайками завело влево, избегая столкновения с бампером чужого гиганта, похожего на гребанный танк. Парней в сидениях от этого тоже дернуло, а бледный коммуняка схватился за нижнюю часть лица, едва удержав содержимое своего желудка от живописного проливания на панель и закрытый бардачок. Транспорты вокруг заревели противными сигналками. – Эдд, ебаный свет, следи за дорогой! – Да, да, знаю! Извини. Просто... ааа, это же такой пиздец! В хорошем смысле! – Пиздец будет, если мы въебемся в один единственный столб на весь район, - Торд более менее ровно выдыхает и вытирает красным воротником испарину под носом, - Так что сделай одолжение, угомонись, и отвези нас целыми домой. – Ладно, ладно. Эдд недовольно зацокал языком и относительно притих, все равно продолжая мурлыкать себе под нос веселые мотивчики своих ребяческих песен.       Домой они вернулись ближе к ночи. Пыл Эдда заметно поубавился, но все равно оставил после себя приятный осадок хорошего настроения. Торд же почти вывалился из машины и поспешил в дом вперед художника. Тот же ничего на это не сказал, поскольку был занят вытаскиванием сумок с задних сидений. Разве что ворчал, что помощи ни от кого не дождешься. Еще выронил один пакет, допинывая его лениво ногой до дверей и неглядя закрывая машину кнопкой сигнализации. Уже у самого порога шатен наконец подобрал пакет с полотенцами в прозрачных упаковках внутри и бросил его ко всему остальному добру в прихожей, а ключи - на тумбочку. На полу он заметил ботинки Торда, с почти не развязанной шнуровкой и вываленные частично изнанкой наружу. Снятые, будто второпях. Торд доковылял до гостиной, с трудом, держась за дверные косяки и мебель по пути. Еще самую малость – и его сломит. Механик удерживал лицо рукой, впиваясь в него пальцами и промаргиваясь от заплывшей картинки перед глазами. – Блять, как же...мать твою.. Другой рукой он хотел опереться о комод, но вспотевшей ладонью только проскользил по гладкой деревянной поверхности, смахнув удачно вазу с декоративными цветами. Кто их вообще сюда притащил? Размытая картинка, как в слоумо-шоу, полетела вниз и погасла. Затем – грохот. Эдд в недоумении поднял голову, неспешно вылезая из своих зеленых кед и принимаясь запихивать разбросанные упаковки новых полотенец обратно в пакет. Прозрачная обертка миролюбиво шуршала у него в руках. – Ты че там уронил? Эдд на секунду приостановился и навострил уши, когда ему не ответили. Он сгреб в охапку остальные сумки, высовываясь наконец из коридора. – Торд? Че ты уро- Вдоль стены, у стоявшего вплотную к ней комода, растянулся красный силуэт на таком же красном ковре. Эдд мгновенно узнал в этом силуэте Торда, роняя все из рук и через доли секунды оказываясь возле него и разбитой вазы. Острые колени в оливковых брюках звонко стукнулись о пол, когда Эдд потянулся переворачивать парня к себе боком. – Торд? Эй...эй! Какого хуя...приди в себя, придурок! Зеленый думал привести друга в чувство похлопыванием по щеке, но с ужасом заметил исходящий от него жар. Затем приложил руку более плотно к чужому лбу, нехотя убеждаясь в своих догадках. – Твою налево, Торд...