Старинный мотив

      Незнание Истины не освобождало от необходимости ей следовать. Инга прекрасно знала, что истины никакой не существовало. Истина была лишь в глазах видящего ее: Ведуны же высокомерно навязывали волшебным существам свои идеалы, убеждая, что под покровительством их безопасность и покой будут основой их жизни. А большего для носителей магии и не желалось.       Луна появилась в небе семьдесят тысячелетий назад.       Не то, чтобы Фейри знала всю хронологию мира — это была ее смелая догадка.       Она сопоставила истории Тимати и Пуха о Луноликой. Женщина, которую когда-то полюбил сам Ночь, что пела на берегу Океана, а затем убила себя на болоте, на котором они сейчас жили. Это бы объяснило, почему Ночь не в силах заметить их тут — он не может противостоять желанию любимой, для которой это место было единственным пристанищем множество тысячелетий.       Сама же Лерала рассказывала Пуху, своему мужу, что ее вознесение в Ведуны — проклятие, разделившее ее душу надвое, — исходило от Ночи без каких-либо романтических к ней чувств. Это в свою очередь объясняло нынешнее равнодушие Ночи к судьбе бывшей возлюбленной.       Чего же ты ищешь, дитя Ночи?       Инга вздрогнула от неожиданного голоса.       Если ты найдешь свой ответ сейчас, то ради чего станешь двигаться вновь?       — Луна?       Инге слабо верилось: последний раз она шла с ней на контакт, когда та покидала Авалон — по ее же зову, следуя песне, которую она ей пела.       Зачем ты спрашиваешь, если прекрасно знаешь?       Инга улыбнулась.       Почему-то Луна представлялась ей доброй молодой девой. Почему она неожиданно решила заговорить?       Как ты себя чувствуешь?       Инга оторопела. Луна… неравнодушна к ней? Ей казалось, что Ведуны только и знают, что командовать: Туман велел ей спасать, Ветер — воевать. Сама Луна недавно призывала покинуть отчий дом. Так почему сейчас…       — Я слышала тебя. Твой тихий шепот из темноты, — Инга закрыла глаза. Ей вновь показалось, что она что-то слышит — лишь показалось. — Я шла твоим путем, принимала его. Почему я здесь? — Инга подняла голову. С холма хорошо было видно звезды.       Ты нужна миру, дитя Ночи. Лишь в тебе есть чувства столь нежные, что способны даровать единство миру людей и миру чаровников.       Чаровники? Их так давно не называли.       — Я не желала этого.       Молодая Тень, молодая, красивая, неопытная Тень…       — Я давно не связана с Чернокнижниками!       Про них никто и не говорил.       Луна представлялась Инге великолепной восточной девой.       Дева танцевала с лентами, выводя в воздухе узоры — созвездия, а ее дети-звезды придерживали эти ленты для переполненности небесного полотна. Ее огненно-рыжие на свету, и столь глубоко темные в ночи волосы извивались в такт движениям великолепного танца с лентами, что казалось, на мгновенных просветах волос образовывалось пламя. Когда одна ее ножка стучала оземь — с неба падал крупными каплями дождь, когда другая — все обращалось в снег и лед. Когда ее руки, крепко, но одновременно так легко сжимавшие ленты, вздымались вверх: сам Ветер подхватывал ее движения, становясь рядом, отплясывая свой хаотичный, на ходу выдуманный танец, так неаккуратно выглядевший в сравнении с плавными движениями Луноликой, что становилось смешно. Когда ее руки расходились в стороны, и из-за спины проглядывались лепестки ее вуали, даже Туман, казалось, вечно безучастный, окутывал ее в своеобразном танце, скромном и все еще столь негармоничном рядом с ней.       Луна танцевала в окружении своих детей, однако не принимала ни одного мужчины рядом.       Стала ли она Ведуньей по своей воле? Ведь она так отличалась.       Луна представлялась Инге до чудного доброй.       Озаряя весь их небольшой мирок своей улыбкой, она освещала им тропы, словно бунтуя против темноты Ночи. Мнилось ей, как Луна, впервые появившись на небесном своде, посчитала необходимым даровать всем детям Ночи, не видывавшим света, несколько лучей — так и повелось, что Луна освещала им путь в сумерках, положенных создателем.       Какая ирония: детям Ночи понадобился-таки свет.       Инге думалось, что Луна — удивительная.       Веснушчатая восточная леди, улыбавшаяся ей с небесного свода, утянувшая из дома и с тех пор молчавшая — Лерала при жизни, Луна — по истечении своего времени, получившая благословение самого Ночи, их Творца, перенявшая его волю — и вносившая такие серьезные коррективы в его мир.       Луна, горделиво вздернувшая подбородок, смотрела прямо на Ингу.       Почему ты не в порядке, дитя Ночи?       Это было не так легко объяснить.       Она слышала мягкий голос Луны, столь чувственный, что хотелось плакать. Словно голос покойной матери, сопереживающий, и пускай Инга была почти уверена, что это ее фантазия, она была не против на мгновение посчитать это разговором с любимой матушкой.       — Я не желаю судьбы, что уготована мне Ведунами.       Ты из-за этого спасла того волчонка наперекор словам Ветра? И так усердно игнорируешь мудрость Мирддина, которой он стремится с тобой поделиться в знак своего искупления?       — Да. Судьба — плод высокомерия Ночи.       Ты живешь в мире, созданном Ночью. Ты сама — дитя Ночи.       — Я хотела идти за тобой и Ночью. Но ни ты, ни он — вы не обещали вести меня. Вы говорили, что я должна идти своим путем, но я следовала пути, что показала мне ты, так? Ты не давала мне обещаний. Ты рассказывала о возможностях, — наполненные горечью слова были почти беззвучны, но Луна точно поняла, о чем говорила дева. — Я не хочу умирать ради судьбы, уготованной мне. Ночь был несправедлив ко мне.       Никто не говорил о твоей смерти, дитя Ночи.       — Мирддин предлагает мне магию, которая меня убьет, как магия, убившая когда-то мою мать. Кстати, сам он был причиной смерти моего отца, и причиной же использования моей матерью той магии, что забрала ее душу. Недостаточно причин доверять ему, тебе так не кажется?       Ночь забрал меня на небо, когда я хотела лишь забыться в смерти.       Инга дрогнула. Голос Ведуньи переменился, стал слегка горек, танец прекратился.       Ночь пожелал меня — и Оборотни привели меня к нему, и Океан помог ему предать мое тело земле, а душу — небу. Потом, когда я, казалось, обрела свое счастье в браке с Пухквингерхтом — он не препятствовал, ведь знал, что я зависима от тепла небесного свода, и вскоре вернусь к нему. Ты знаешь, что случилось.       Ночь не высокомерен. Лишь жаден. И жажда его необъятна, будто все существующее он создал из жадности, и лишь она двигала его вперед. У меня тоже немного причин доверять ему, тебе не кажется?       — Тогда почему?       Потому что дело его — правое. Лишь он мог создать нечто столь великолепное и придать себе тем самым столь нечестивый окрас. Пусть действовал он из не столь благородных побуждений, творение его — вселенная, — поражает воображение. Не мне тебе рассказывать.       — Я не видела вселенной, что он создал. Я сама — созданное им творение. И могу быть уверена, что я не так великолепна, какой могла бы быть, если бы не существовало всех этих проклятых древних преданий, появившихся задолго до моего рождения, и пророчеств, написанных для меня моей матерью. Я не могу быть свободна, пока мне предначертано что-то.       Инга зажмурилась. Она была уверена: Луна все еще здесь, слушает. Ей просто нечего ответить.       — Почему ты рассказала мне о том пророчестве?       Луна безмолвно застыла на небесном своде, словно вовсе не она только что отплясывала с лентами.       — Бы была первой, помнишь? «Вечер трепетный, вечер пламенный; край тумана, закатом плавленый; ждут вдали огни небывалые — в тех краях мы еще не плавали.» Та напущенная тобой свобода позвала меня и Тимати покинуть Авалон, последовать, как я думала, своей воле — мы пришли к Пуху, поведавшему нам, что он нас ждал, и что ему поведали о нашем появлении за восемь веков до нашего рождения, — Инга начала срываться на крик. — Дарованное тобой пророчество в строках песни моей матери оказалось проклятием, предсказавшим мою судьбу! И ты считаешь, что я должна ей повиноваться? Да черта с два!       Ты запуталась, дитя Ночи.       — Я разобралась. И поняла, что все живые существа — ведомые, но не так, как думали; нас ведете не вы, хоть, казалось бы, Ведуны — нас ведет наша судьба, и она недостижима. Я не запуталась. Я наконец поняла.       — Тогда, может, объяснишь получше?       Инга вскрикнула. Тимати умел подкрадываться, и, кажется, стоял невдалеке за ее спиной уже довольно долго.       — Зачем ты пришел?       — Проверить, в порядке ли ты. Ты сейчас с Месяцем говорила? Или на Ночь кричала?       — Мне бы хотелось еще пожить, так что — с Луной. Назовем это дружеской беседой, которой ты помешал.       — А, да? Извиняюсь. Я не знал. Со стороны выглядело так, будто ты бросаешь вызов Богу.       Молись, чтобы Ночь не слышал этого, мальчик Оборотень.       — Да, родная, прости!       Инга изумленно глянула на оборотня. Он назвал Луну… Родной?       Кажется, Инга слукавила, когда говорила, что их беседа с Луной — дружеская. Оборотень, улыбаясь во все тридцать два зуба, щебетал что-то, направляя лицо лунному свету.       Он рассказывал о своем дне: о том, что волчонок, которого принесла Инга, оказался Оборотнем, и Тим теперь, на правах старшего брата, обязательно обучит малышку азам пользования их магией.       Он делился с Луной всем сокровенным: Луна внемлила, ничего не давая взамен, кроме скупых ответов и неяркого света.       — Моя подруга — довольно интересная? — Тимати смерил Ингу своим любопытным взглядом. — А то! Она удивительная!       Бесстыдство: прямо при ней обсуждать ее с одним из Ведунов.       Неожиданно Тим посерьезнел: кивнул лунному свету, встал и повернулся к Инге, продолжавшей сидеть на траве.       — Больше не груби сестрице Месяцу.       Инга нахмурилась.       — Сестрица Месяц понимает тебя. Но ты слишком эксцентрична: вот зачем тебе нужен я. Я — не защитник, я — рассудок. Тебе следует заново обдумать концепцию мира, созданного Ночью, чтобы осознать свое место и место судьбы в нем.       С этими словами он ушел, не собираясь даже оборачиваться, чтобы удостовериться в выражении лица Инги — негодующем и злом.       Луна теперь представлялась Инге двуличной. Когда-то светлая улыбка, как оказалось, была направлена не ей — она, Туманная Фейри, не была ведома Луной. Она была во власти Тумана, а срывалась на Луну, что хотела протянуть ей руку.       Инга знала, что в том нет вины восточной девы с огненными волосами.       Разумеется, Инга знала и о том, что Ночь не вкладывал высокомерия в свой мир: лишь стремился направить его в нужное русло.       Но смириться с этим она не могла.       Так, отчего же твое лицо, смотревшее только вперед, ныне опущено вниз, дитя Ночи?       — Почему Тим общался с тобой так нефамильярно?       Оборотни — моя отрада на земле. Они были созданы, чтоб привести меня на небо. Я — их ориентир, их вечный маяк. Я буду направлять их на верный путь.       — Они как дети тебе?       У меня достаточно детей. Все звезды, которые ты видишь на небе — наши с Пухом милые детки. Мы лепили их вместе, во время моей второй жизни.       Инга вспомнила, что Пух правда рассказал: дети их рассыпались вместе с матерью.       Так отчего же ты не весела, дитя Ночи?       Инга сжалась.       Отчего ты поникла головой, обычно гордо вздернутой, а, дитя Ночи?       Инга припала лбом к коленям, накрывая голову руками. Голос не исчезал.       Куда пропал огонь из твоего взгляда? Ответь, дитя Ночи.       Дитя Ночи смотрела на шар бледного света, пока не стало больно. Потекли слезы, картина звездного неба смазалась, поплыла по краям.       Луна представлялась Инге матерью.       Будучи в ответе за Оборотней и каждую звезду ночного неба, в объятиях Луны нашлось место и для одинокой Туманной Фейри, лившей слезы под ее светом.       Ее отец умер, исполняя мирную миссию на переговорах с людьми; ее мать отдала свою жизнь, колдовав чары, поднявшие Авалон в воздух, скрыв его от людских глаз в пустоте над Ла-Маншем. Она закрылась в себе, и лишь веснушчатая восточная дева с лентами, навсегда сковавшими ладони, открыла свои объятия, принимая все слезы, что проливала Фейри. Она шептала слова утешения, обводила тело Фейри несуществующими ладонями в попытках согреть ее в эти холодные предрассветные мгновения.       Молодая веснушчатая леди, танцующая под небесным сводом, наблюдающая за движением созданной Ночью вселенной. Восточная дева, с волосами цвета предрассветного неба на свету, и глубоких сумерек в темноте.       Дева с глазами столь темными, что сам Ночь готов был пасть ниц перед их взором, подарить ей всю вселенную, которую она не приняла.       Дева с глазами столь ясными, что в мгновение, когда ее очи открывались, в них сверкали искры предрассветного Солнца.       И Океаны внемлили ее песне, понимая: «Она здесь».       И Оборотни выли, говоря: «Мы нашли ее».