fracture

— А знаешь, почему тебя это так бесит? Потому что прекрасно понимаешь, что он лучше тебя.       Слушая самые мерзкие и вместе с тем правдивые в той же степени слова, стиснув зубы, Минхён пялится на расхлябанные шнурки собственных кроссовок, мечтая, чтобы пьяный в задницу Джонни Со захлопнул долбаный рот.

***

      Медленно вышагивая вдоль комнаты, от стены до стены, молодой человек с пепельным оттенком волос выражал одну лишь озабоченность. Он расставлял в задумчивости папки с документами внутри одной большой воображаемой библиотеки. Парень пытался разложить по полочкам все, что чувствует и что чувствовал ранее. Пытался спрогнозировать будущее, строя планы и ставя цели. На самом деле, в этом не было ничего удивительного. Марк всегда был склонен к погружению в долгие и занудные размышления о себе, об окружающих людях и о жизни в целом. Такое чувство, что всегда все контролирует со звуком работающих наручных часов — те тихонько тикают, никому не мешая, но если прислушаться, поднести ухо поближе к циферблату, то непременно уловишь бурную механическую деятельность.       Вот и с Марком Ли так же.       Раздумывая над тем, правильно ли он все делает и живет, Марк уже исходил всю комнату вдоль и поперек, того глядишь и на полу останутся протоптанные дорожки. Такая вот привычка, когда погружен в себя или же если с кем-то разговаривает по телефону. Он пару раз хрустит костяшками, и этот звук заставляет вздрогнуть. В квартире так тихо, что слышно то самое тиканье часов. Марк нервно дергает левой рукой, от чего их ремешок скатывается ближе к кисти, неприятно вонзаясь в кожу металлической рамкой. Поток мыслей странным образом прерван, заставляя вспомнить, что молодой человек совсем недавно вернулся из университета и даже толком не обедал, о последнем услужливо напомнил пустой желудок. Тяжело вздохнув, Марк замирает посередине комнаты. Выпадая из реальности, он действительно может забывать о самых базовых и элементарных вещах.       Парень смотрит на картину в белой потрепанной рамке, вглядываясь в каждый мазок — маслом написанное море каждый раз помогало сконцентрироваться. Все блестящие идеи под маркой «Эврика!» были сгенерированы именно во время внимательного разглядывания холста. Совпадение это или что-то еще — парня откровенно не волновало. Марк, если быть честным до конца, смутно помнит, откуда эта странная картина и кем написана. И она категорически не вписывалась в современный интерьер из темно-коричневого дерева с белыми вставками и таким же полом с потолком. А море ярко-синей кляксой расцветало над рабочим столом. Таким образом, первое, что видел любой человек, заходивший к Минхёну в единственную комнату, покидая коридор, — это произведение искусства с неизвестной хозяину историей.       Марку история своей жизни тоже примерно такой кажется — под полупрозрачной темной вуалью. Все, что он имеет сейчас, было достигнуто под этим призрачным слоем ткани. Да, при желании, он мог вспомнить, откуда привез картину, — вроде из Канады. И эта картина никому в семье никогда не нравилась, мама даже покупать не хотела, на просьбы маленького сына махнув рукой по началу. Собственно, как Марк хочет прожить эту жизнь тоже, наверняка, мало кому нравилось в семье и внимание этому уделялось слишком много.       Потому что Марк, как и картина, для семьи — яркая клякса, выделяющаяся среди серости. А воспитывали старшее поколение так, что лучше не выделяться. Но все же он их сын, поэтому и картину купили, и ребенка не вышвырнули, даже не пытались переделывать под себя. Его дело, ему жить. Хочет он быть, скажем, обычным автомехаником и работать чисто для удовольствия за гроши? Пускай. Хочет, чтобы это «море» было в комнате? Да и бог с ним. Лишь бы не пил и не кололся, грубо говоря. Родителям оставалось находить уже даже такие немного абсурдные плюсы. Они считают такой выбор пути ребенка собственным упущением, особенно переживает мама.       Как-то само собой вышло, что в их семье все вместе, но одновременно порознь. Нет, родители никогда не плевали на детей, просто те воспитывались в атмосфере перманентной самостоятельности. Причем самостоятельность постигалась ими самостоятельно же. Отец и мать работали, как не в себя, что в Канаде по контракту, что в Корее. А в Корее трудиться нужно было вдвойне усерднее, так как тут очень дорого растить больше одного ребенка — образование не из дешевых. Поэтому Марк и старший брат были предоставлены сами себе чуть ли не с младенчества. Для родителей они были очень «удобными» детьми, с которыми проблем почти никогда не было. И поэтому, хоть матери и отцу и не нравилось то, чем хотят мальчики заниматься дальше (старший сын ушёл в искусство фотографии, но все равно был не такой яркой кляксой, как младшенький), они не встревали, считая, что сами виноваты в выборе сыновьями не самых почитаемых, как медицина, и высокооплачиваемых, как адвокатское дело, специальностей. Скажем так, «бить ремнём» их уже поздно.       Минхён оторвался от картины, зацепившись взглядом за узкий стеллаж от пола до потолка в углу комнаты. По правде говоря, это даже не стеллаж, а непонятно что на ножках, отдаленно напоминающее упомянутый вид мебели. Марк сам сделал эту конструкцию из железных штанг и деревянных досок, найденных где-то на просторах строительного магазина, самых дешевых. Доски вколочены в четыре штанги, располагающиеся друг от друга сантиметров на двадцать-двадцать пять, собственно, на том и держались. А на себе каждая полка умещала по пять-шесть моделей автомобилей, сверкающих своей идеальной чистотой и глянцем, — характеризуют их владельца как чуть ли не самого аккуратного человека на планете. Но это лишь по отношению к тому, что дорого, а так Марк может надолго и часто забывать про уборку той же самой квартиры.       Каждая машинка чуть больше ладони. Нет, Марк их собирал не собственноручно и по детальке. Какие-то подарены на дни рождения и другие праздники — Марк искренне считал, что ему повезло с родителями в этом плане, ведь те всегда интересовались у сыновей, что каждый хочет получить в подарок. На какие-то машинки парень копил уже карманные деньги. А все потому, что без ума от машин, поэтому слова об автомеханике не были выдумкой или рандомным примером. Парень действительно бредил этим и всем, что связано с «железными конями», включая и коллекционирование мини-копий раритетных автомобилей, годов так тридцатых, сороковых и далее. Ему еще не хватало несколько штук, но это было не страшно.       Это увлечение не воспринималось всерьез в семье, а когда Минхён прямо заявил, что собирается связать жизнь с машинами и большую часть времени проводить под капотом, то от отца был услышан только тяжелый и усталый вздох. Но в конечном счете было озвучено «мы думаем, что ты знаешь, что делаешь». Конечно, они и думать не могли, что и правда можно пробиться в такой сфере, ведь все места у кормушки заняты. Если и работать, то только простым автомехаником, и это в лучшем случае. Родители хотели для Марка профессию получше, и при этом чтобы было «как у всех». А Марк всегда знал, кем хочет быть и чего хочет, старается идти по прямой напролом. И поступил в восемнадцать на машиностроительный. Следуя примеру старшего брата, в двадцать два съехал от родителей на съемную квартиру, совмещая учебу и работу.       Здесь он сейчас и находится в задумчивости. И картину с собой прихватил, без нее не думалось.       А думать всегда было о чем. Потому что когда живешь с родителями, то как-то не особо переживаешь на тему взрослой жизни и не интересуешься тем, что именно она из себя представляет. Не ощущаешь ее тяжести, ты же под крылом в любом случае. Вот когда Ли переехал на съемное жилье с машинками и картиной, даже не понял сначала, что случилось. Он потерял ориентацию в бытовых заботах о себе и квартире. Он приходил уставший после университета, перехватывал что-то из еды, затем нёсся на работу, после которой без задних ног отключался в кровати. И так день за днем, сил не оставалось ни на что, даже на выходных.       Приходилось учиться самостоятельности будто бы заново. Самостоятельности другой, именно взрослой, и выстраивать режим, это оставляло за собой странное чувство диссонанса. Вроде вот, ты рос сам по себе, все должен уметь. Но все-таки, как оказалось, не до конца, родительская невидимая рука всегда была приложена к жизни Минхёна, как подорожник. С помощью этого и была иллюзия собственной полноценности, а на деле Марк даже не мог приготовить ничего без помощи других людей. Приходилось жрать чуть ли не каждый день переваренный рамён быстрого приготовления.       Но все же был небольшой лучик света, заезжающий периодически в потрепанную в обитель. Лучший друг, имевший с самого начала код от квартиры, захаживал, чтобы приложить уже свою и очень даже зримую руку к кастрюлям и другой кухонной утвари.       Донхёк — парень довольно веселый, но все же очень надоедливый, чем часто действует на нервы. Марк познакомился с ним еще в школе после переезда из Канады. И как-то так получилось, что общаться после ее окончания не перестали. И Марк искренне недоумевает почему. Почему он все еще общается с этим шумным непоседой? А Хёк, вслед за Марком, поступил в тот же университет, хотя из него технарь никакой. Но поступил на АТП*, с помощью какой запретной магии именно Марк так и не понял. Поступил, и вновь заимел возможность доставать своей любвеобильностью и дурачеством Минхёна, только уже там.       Марк выдавливает улыбку. Да уж, в его жизнь насильно краски вносят и это порядком достало, даже удивительно. Он действительно слишком серьёзен, и порой может показаться, что Донхёка не переваривает. Может посмеяться, когда действительно приколы в тему, он всё-таки не камень, но до беснования не доходит. Старший Ли помнит прекрасно, каким ужасно приставучим может быть мелкий. То ненавистный кетчуп ему подсунет в шутку, то на день рождения подарит самоучитель по английскому с вредной, но довольной улыбочкой. Демонёнок. Марку приходилось отвечать на такие идиотские подарки тем же, как бы мстя. Но, на самом деле, не имел никакого удовольствия издеваться над кем-либо, поэтому после глупого подарка сразу же шел нормальный. Все вокруг говорили про старшего Ли, что тот слишком добрый для этого мира.       Большое и доброе сердце, но с пустотой по размеру.       И это далеко не все, что бесило в Донхёке. Например, Марка бесит, что его вечно трогают и шутливо бьют по плечу или спине. Он бьёт в ответ, не рассчитывая силы, что донсену, очевидно, совсем не нравится. Тот сразу начинает хныкать «что так больно?!». А еще канадец не любит, когда на него вешаются. Марк не тактильный от слова совсем. Ему не нравятся бесцельные касания к собственной тушке, а Донхёк всегда плевал на это с высокой башни, закономерно получая тычки и пихания. И это при богатом терпении Минхена, которого может хватить и на десятерых. Донхёк даже давненько знатно получил по заднице несколько раз так, что, по его же словам, после остались красные отпечатки. Это произошло при самонадеянной попытке поцеловать Марка в шею и щёку в окружении ржущих общих друзей. Парни потом долго не разговаривали. Точнее, это Минхён коптился в собственной злости, не подпуская к себе приставучку и на пушечный выстрел.       Вообще, вопросов к Хёку была масса. Почему тот все еще общается с таким, как Марк? Который не имеет нормального чувства юмора, чересчур обстоятельный и вообще полная противоположность по характеру? Не чувствует ли себя тот балластом или еще чем-то, что подразумевает собой «лишнее»? Интересно ли ему с Минхёном? И он даже спросил об этом всем еще в школе, на что получил простой и честный ответ «Хён, ты слишком крутой и милый, как можно отстать от тебя?». Марка такой ответ не устроил, разумеется, да еще и вогнал в краску. Но больше эта тема не поднималась. С течением времени Минхён стал понимать, что людей тянет к своим противоположностям, потому что в них они находят то, чего им самим не достает.       А еще он никогда не мог понять, почему Хёк все же не перестанет изводить, порой специально? Почему он не перестает заниматься этой детской чепухой, особенно, когда чуть ли не прямым текстом твердят «не трогай меня»? Марк честно пытается терпеть эти руки с воображаемыми присосками то на плечах, то на боках, или просто когда Донхёк начинает играться с чужими пальцами. А ведь может сильная дружба в этом и выражается, просто парню об этом неизвестно? Если посмотреть на Тэёна и Джэхёна, их общих друзей, то очень много не состыковок. Те обожают подшучивать друг над другом, лапать. Броманс, все дела, как они говорят про себя. А у Марка чистой воды непонимание, как же так? Это нормально? И продолжает отталкивать, дергаться в раздражении, когда Хёк наклоняется слишком близко, продолжает нервно смеяться, когда тот говорит странные вещи или пытается непонятно зачем флиртовать с собственным другом.       Это должно быть смешно? Но не смешно как-то. Ему не противно, просто раздражает, когда вечно дергают и пытаются вывести из себя. И внутренности не покидает какой-то непонятный страх. Этот донсен, казалось, занял добрую часть жизни, без церемоний однажды в нее ворвавшись в средней школе. Но если бы не он, то Марк не выжил бы один среди каменных джунглей Сеула. Донхёк — единственный, кто всегда первым бросался на помощь.       Марк, действительно, очень многое терпит, но не может перестать общаться. Это тоже одна из способностей Ли Донхёка, ну вылитая черная магия, и тоже бесила, потому что обезоруживала. А ещё то самое притяжение противоположностей играет весомую роль — недаром Марк не может не общаться, потому что ему самому не хватает такой раскрепощённости, как у Хёка. Но, вообще, обижаться долго невозможно. Младший Ли ювелирно испытывает терпение каждый божий день, начиная от скидывания всякой глупой ерунды в какао-токе, заканчивая шутливыми приставаниями. Он очень много заставляет краснеть, особенно, когда в университете называл хёна «оппой». Девчонки мимо проходящие смеялись робко, Донхёк светился ярче солнца, а Минхёну хотелось сдохнуть. Идиллия.       Но все же Марк его любит по особенному, у него словно есть младший брат. И вагон вопросов к самому себе. Куда Марку до понимания чужих чертогов разума, когда в своих ужасный беспорядок, что черт ногу сломит?       Мобильный прерывает молчание, разрядившись громкой вибрацией со стандартной мелодией. Марк, коротко почесав затылок, забирает телефон с рабочего стола и, не посмотрев на дисплей, принимает вызов. — Да, алло? — Бро, здорово, — в трубке слышится возбуждённый голос радостного Тэена, — Как сам? — Не сдох, — хмыкает Марк, — Что-то праздновать собираешься? — Очередную пятницу! Ты на календарь давно смотрел?       Минхён хмурится, переводя взгляд на работающий ноутбук — на «рабочем столе» монитора отображались дата и время. Действительно, пятница, а Марк за работой и учебой совсем не заметил, как пролетела очередная неделя. А тут Ли Тэен гремит об очередной вечеринке по случаю пятницы, которая просто случилась, как и все остальные. Это же Тэён. Ему особый повод выпить не нужен. — Точно, не заметил… — Хэй, Донхека тоже позови, будет весело. Народу приглашено — тьма. Хотя, как будто его звать надо. Где ты, там и он, — смеется в трубку старший Ли. — Донхек… — устало вздыхает Марк, потирая переносицу, а перед глазами встает солнечная улыбка, — Да, скажу. — Круто. Жду вас у себя часикам к семи-восьми. У меня появилось куча новых знакомых, я же на кафедре ассистент теперь, помнишь, говорил? — Было такое. Постарайся на ногах стоять к тому моменту, как мы приедем. — Ничего не обещаю! Пока!       Тэен отключается, а Минхён так и замер с мобильником у уха. Он скажет Донхёку, да, но Тэён прав — того и звать не надо, у него нюх на Марка Ли, как у первоклассной гончей на кроликов. Кинув взгляд на еще не погасший дисплей, оторванный, наконец, от уха, блондин фиксирует время — 17:40. А он еще не ел ничего с самого утра, убитый гастритом желудок жалобно скулит вновь. Лучше что-то в него закинуть, потому что на вечеринках Тэёна обычно больше алкашки, чем чего-то съедобного. Через минуту Марк уже стоит перед холодильником в кухне, с грустью оглядывая содержимое. Которого, собственно, не было, если не считать бутылочку соевого соуса.       Кодовый замок срабатывает на входной двери довольно громко. По клавишам очень быстро стучали, словно сто раз уже вводили, что вселяет спокойствие в Минхёна. С замедленной реакцией он выглядывает в коридор, откуда уже доносился шорох вошедшего человека, и шум закрывающейся двери. Там, вещающий ветровку на один из крючков, уже находился немного хмурый Хёк. По-особенному привлекательные черты лица в данный момент искажала угрюмость, но, завидев старшего, она тут же исчезает бесследно, оставляя после себя милую улыбку. — Привет. — Привет, — отвечает Марк, прислонившись к стенке, — Не ожидал, что зайдешь сегодня. — Мне приснилось, что в твоем холодильнике мышь повесилась, — пыхтит шатен, снимая кроссовки. — Серьезно? — сдержано улыбается Марк, не веря ни единому слову. — Ладно-ладно, я заезжал сюда, пока ты был в универе, — бормочет Хёк, кивая на пакеты на полу, — Забирай. — Не нужно было, — ворчит Минхён, но все же одергивает себя, — Спасибо. Сколько я должен? — Нисколько, — легко отвечает Донхёк, шмыгнув розовым носом, и проходит за хозяином квартиры в кухню.       Марк закатывает глаза. Вот так всегда. Да, Донхёк из обеспеченной семьи и всегда имеет достаточно денег на карманные расходы, что позволяет не работать и часть тратить на такой пункт, как покупка продуктов перманентно забывающему об этом Марку и всегда просить ничего не возвращать. Минхён с первого раза зарубил себе на носу, так как донсен сильно обиделся.       И, кстати, то, что поговорка «вспомнишь солнце — вот и лучик» была определенно точно про Ли Донхёка — в этом даже сомневаться не приходилось. Он удивительно точно чувствовал Минхёна, что последний давно заметил, еще у них частенько проскакивала синхронизация. И на первый план хоть и выходят дурацкие приколы, но та самая забота в виде купленных продуктов и готовки уравновешивает. Марк это очень ценит, как бы не отнекивался. И сдерживать снисходительную улыбку, полную теплоты, никогда не мог.       Хёк болтал без умолку, что-то трещал про учебу, про Джонни, Джэхёна и прочих общих друзей, с кем проводил время на неделе или же играл в игры по сети. В общем, обо всем понемножку, а то Марк на буднях выпадает из жизни. Тому оставалось только молча кивать, раскладывая продукты по полкам холодильного ящика. Речь младшего была успокаивающей, а уникальный тембр голоса убаюкивал уставшего студента, заставляя клевать носом. — Тебе неинтересно, что ли? — насупился Хёк, но едва сдерживая смех, потому что Марк с закрытыми глазами достает продукты и по наитию кладет на стол. — Я не сплю, — тот резко вздрагивает, широко открывая глаза. — Да я, собственно, и не это спросил, — заливается Хёк, — Милаха.       Минхёну режет ухо последнее слово, заставляя покраснеть. Но все тяжелые мысли уходят, стоило заметить в пакете мороженое с наполнителем из печенья. Улыбка не заставляет себя долго ждать. — Всегда знаю, что может заставить тебя убрать кислую рожу, — тут же поддел его друг, оказываясь рядом. — Что, все настолько плохо с лицом? — спрашивает Марк, сильно сжимая маленькое ведерко мороженого в пальцах — было больно от холода.       Хёк всегда помнит о том, что любит старший, это тоже один из плюсов в копилку лучшего друга в виде Ли Донхёка. — Шучу, ты красавчик. Но улыбаться тебе идет еще больше, — хмыкает донсен, помогая раскладывать продукты дальше. — Кстати, Тэён-хён звонил, — отмирает Минхен, пытаясь делать вид, что не услышал смущающего комплимента, и отворяя, наконец, морозилку в верхней части холодильника, прямо над головой Хёка, чтобы положить мороженое. — М, у него опять алкашный кутёж? — задумчиво тянет Донхёк, пытаясь уместить на одной из полок все овощи сразу. — Да, сказал, народу будет много. Велел тебя позвать в обязательном порядке. — Да без проблем, ты же меня знаешь. Куда я тебя одного отпущу, вдруг заберут? — вновь растягивает уголки губ Донхёк в привычном жесте, закрывая холодильник.       Марк закатывает глаза. — Да кому я нужен, боже, — кидает он вяло без вопросительной интонации. — Мне, — Донхёк меняется в лице слишком резко, от чего хён впадает в ступор, а в кухне воцаряется неловкое молчание.       Прерываемое тиканьем наручных часов обоих парней. — А еще Юджу, она по тебе тащится, — Хёк быстро переводит тему, разряжая обстановку смешком. — Мда, точно. Она звала несколько раз на свидание, — бормочет старший Ли. — Ну, а ты что? — Что «что»? Мне не до этого.       Донхёк поджимает губы и подходит чуть ближе, чтобы заглянуть в серое от усталости лицо. — Как ты вообще? Мы мало виделись на этой неделе.       Марк вздыхает и в который раз за день чешет затылок. — Жив, но порой забываю об этом. — Вот и пойдем, хоть развеешься. Юджу там тоже будет, наверняка. Мой тебе совет — харе херней страдать, она сто процентов не против переспать с тобой, расслабишься хоть. — Айщ, — цокает Марк, неодобрительно зыркая на друга, — Что ты городишь? Я не буду пользоваться ею. — Так она что, не нравится тебе? — удивляется Донхёк, продолжая допытываться до истины, зажевывая нижнюю губу. — Что-то много вопросов. Да какая разница? — раздражается Минхён, чуть хмурясь, — Мне вообще трудно понравиться, ты прекрасно знаешь. — Да. Я знаю, — напряженно отвечает Донхёк, дёргая уголками рта будто в смирении.       Марк хмурится еще больше, не понимая, что за американские горки в чужом настроении, но решает не обращать внимания. Посмотрев несколько секунд на притихшего паренька, грызущего коротко подстриженные ногти по детской привычке, — значит нервничает, — он тянется правой рукой к смуглой ладони у рта и, крепко перехватив, настойчиво оттягивает бедные и немного дрожащие пальцы. — Не грызи, и так от ногтей ничего не осталось, — Марк сжимает теплую и немного влажную от пота кисть, а Донхёк смотрит растерянно то в чужие глаза, то на сцепленные руки.       Донсен осторожно высвобождает свою, сжимая и разжимая после этого несколько раз будто занемевшие пальцы, потупив взгляд. — А вообще спасибо, что заехал, приятная неожиданность, — сконфуженно благодарит Минхён, лишь бы заполнить чем-то эту неловкость. — Ва! Что я слышу?! — хлопнул в ладоши неожиданно повеселевший Донхёк, словно забыв о напряженности, висевшей в воздухе, — Всё для тебя, Марк-оппа!       Паренёк стремительно обрушился на обомлевшего канадца, сгребая в объятиях. Эгъё заполонило собой всю кухню, от чего Марк растерялся, не зная, как реагировать по началу. Донхёк прижимался отчаянно, до тесноты, касаясь носом открытой шеи и что-то щебетал о том, что ему нравится заботиться о своем классном хёне. У Марка задергался глаз от этого тонюсенького «оппа». Это должно было быть забавным. Но ему отнюдь так не казалось. Мягкие пальцы слегка сжимали футболку между лопаток, а чужой подбородок удобно устроился в ямке на месте перехода плеча в шею. Марк буквально ощущает чужое биение сердца, слышит его, потому что это слишком громко — в такт часам. А еще это всё очень интимно. Друзья так не обнимаются-обжимаются в понимании Марка. В кухне стало слишком жарко до такой степени, что дышать было нечем.       Донхёк уже пару минут как молчит, просто легонько массируя сквозь футболку напряжённую спину хёна, и не думая отлипать. Пальцами проводит вдоль позвоночника так, что непрошеная дрожь пробирает. Марк прикрывает на секунду глаза, глубоко вздохнув. Приятная нега раскатилась по твердым и болевшим мышцам.       Спустя мгновения только начинает соображать, что позволяет все это с собой делать. И не то, чтобы ему неприятно, просто… Ему нужно оттолкнуть, ведь это слишком близко. Что, собственно и делает. — Да отстань уже!       Он отпихивает Хёка довольно резким движением так, что шатен стукается уже своей спиной о холодильник с болезненным шипением, и тут же начинает потирать поясницу. Он не смотрит на Марка. А последний испуганно шарит глазами по кухне. Он не хотел быть таким грубым, но получилось как всегда. — Извини, — сипло роняет он, начиная нервно выламывать пальцы с редким хрустом.       И все же решается посмотреть на друга. Донхёк горько улыбается, будто через силу, а в глазах притаилась грусть. — Ничего. Я привык.       «Я привык».       И Минхёну каждый раз хочется отвести взгляд, потому что не выносит затравленности там. Минхён почему-то прямо сейчас чувствует себя уродом, который только и делает, что грубит и причиняет боль. Очень сложно объяснить себе такую реакцию на обычные дружеские прикосновения или, на самом деле, безобидные шутки. И он не хочет обижать Донхёка, но отчего-то не может по-другому, тело отчаянно сопротивляется так, будто знает какую-то тайну. Ему не хочется испытывать каждый раз эту пугающую слабость к прикосновениям.       Ему не хочется испытывать каждый раз это пугающее до чертиков чувство, напоминающее влечение, которого быть не должно и в помине.