fracture

      Марку было до чертиков волнительно, когда он покупал чуть ли не на последние деньги букет ромашек в богом забытом месте. Думал, что как дурак выглядит, пока ехал в метро до нужной станции. Какие-то школьницы перешептывались и хихикали, люди повзрослее сдержанно улыбались, а Минхёну хотелось провалиться на месте от такого повышенного внимания. Но все это мелочи по сравнению с тем, ради чего он все это делает. Он почему-то уверен, что вызовет этими цветами смущенную улыбку. Правда, он предварительно не уточнял о намерениях Донхёка относительно выходных, а конкретнее сегодня, ведь сорвался, как был, со встречи с Ёнхо. Вдруг Марк приедет, а дома никого? А вдруг родители Донхёка дома и застанут эту странную панорамку? Мама-то вряд ли что-то скажет, чисто по ощущениям Марка, а насчет, как он помнит, довольно строгого мужчины уже не уверен. Но в данный момент Минхён всё же думал о проблемах, возможно последующих в дальнейшем, в последнюю очередь. В соцсетях он, параллельно перехватывая большой букет удобнее, пытался отследить активность друга. Просто напрямую выдавать себя не хотелось — они почти не переписывались все равно, — нравилось, когда Донхёк чему-то удивляется.       Например, Марку на пороге своего дома с охапкой ромашек и глупым выражением лица. Картина маслом заставляет хмыкнуть вслух. И не знает Марк, плакать тут или смеяться. Он давно уже не претендует на лавры смышленого молодого человека. Ну, может, хоть удачливого? Удача ему точно понадобится, чтобы прямо перед дебильной рожей дверь не захлопнули, прищемив бедный веник. По крайней мере, Минхён уже давно не оптимист, и всегда готовится к самому худшему. Но вероятность этого «худшего» стремилась к нулевой вероятности, просто Марку удобнее не отходить от старых установок.       Они ведь любят друг друга. И Донхёк всё ещё ждет его. Вернулся на заднее сиденье потрёпанной, но отремонтированной и бывшей на ходу тачки и ждет, когда Марк вдарит по газам. Пора бы уже.       Минхёну становится все тяжелее унять так не вовремя забившееся часто сердце, стоя напротив заветной двери. Он так редко бывал у Хёка в гостях, что почти позабыл, как она выглядит, на всякий случай посмотрев по сторонам и сверив номер квартиры. Неимоверных усилий стоит нажать на звонок, перед этим переминаясь с ноги на ногу еще добрых десять минут. За дверью все это время выслушивалась абсолютная тишина, хотя что вообще может быть услышано за толстой сталью? Проще говоря, Марк пытался зацепиться за последнюю хрупкую веточку отговорок и сдать назад. Но со вспотевшим от волнения лбом все же нажимает чертову кнопку звонка второй раз. Минуты три-четыре ничего не происходит, и Марк борется с желанием еще раз позвонить. Но вдруг слышится какое-то копошение, видимо из-за снимаемой цепочки, и раздается пиликанье электронного замка. Дверь широко распахивается, являя хозяина квартиры.       Марк нервно сглатывает, прижимая букет ромашек ближе к груди, будто пытаясь отгородиться от внешнего мира. Приятный травянистый аромат ударил в ноздри, заставляя почувствовать себя так, будто он вновь бегает по ромашковым полям, как когда-то в детстве. Марк словно пытался притупить ощущение нереальности такого невероятного Донхёка. Младший с удивлением на лице уставился на обомлевшего и хлопающего безмолвным ртом хёна, все еще держась рукой за дверную ручку изнутри. С влажных волос его капли стекали по бронзовой шее, а с более непослушных прядей, торчащих в стороны, — на пол. — Марк? — чуть хрипло спрашивает парнишка, ёжась от перепада температур.       Только после этого он замечает цветы, и глаза расширяются еще больше. — Это что? — неуверенно и тихо спрашивает он.       Минхён мысленно дает себе кучу пощечин, лишь бы не стоять как истукан, откровенно пялясь на влажные дорожки, стекающие по, он точно теперь знает, мягкой и гладкой коже. — Я тут… , — он жмурится пару раз, но все же отрывает от себя обе руки, протягивая ромашки вперед, неуклюже чуть ли не тыкая ими в чужое лицо. — Т-тебе. Это тебе.       Брови Хёка взметнулись вверх, как и уголки губ. Он поражен, можно прочитать, как в открытой книге. Он осторожно касается чужих пальцев, со всей силы сжимающих стебли, и обхватывает чуть ниже букет за «ножку». — Отпускай, я держу, — вкрадчиво сообщает он, наблюдая, как мышцы лица напротив заметно расслабляются.       Минхёну хочется продлить это самое интимное прикосновение, что было в его жизни, еще дольше. Но понимает, что тянуть нельзя — Хёк начинает более заметно дрожать. — Давай зайдем внутрь? Ты простудишься, — почему-то шепчет Марк, выпуская букет из рук.       Донхёк молча отходит в сторону с какой-то непонятной улыбкой, пропуская его в квартиру. Дверь с негромким хлопком закрывается с очередным пиликаньем замка. Коридор освещался только светом настольной лампы из-за приоткрытой двери комнаты Донхёка. Потоки белого света ложились узким лучом прямо на лицо Донхёка, зарывшегося носом в ромашки. — Тебе нравится? — Минхён нервно прикусил нижнюю губу, внимательно наблюдая, как Донхёк топит в цветах довольную улыбку. — Очень. Спасибо.       Они стоят друг напротив друга так, что Марк может даже полностью руку не вытягивать, чтобы коснуться потемневших от влаги отросших волос. Но он сдерживает себя, вместо этого почему-то наклоняясь немного вперед, еще ближе. Хёк поднимает, наконец, голову, и парни неловко сталкиваются носами. — Ты знаешь, я почему-то знал, что ты придешь, — тихо, на грани слышимости, выдыхает младший, смотря в полуприкрытые глаза. — Ты всегда чувствовал меня очень хорошо. — Как и ты меня, — Хёк сдержанно улыбается, чувствуя теплое дыхание мяты на губах. Ему всего лишь нужно было преодолеть эти жалкие пять сантиметров, чтобы почувствовать ее вкус, но вместо этого он кивает на цветы, чуть отстраняясь, чем вызывает разочарованный вздох, — мне нравятся ромашки больше роз.       Марк смущенно хмыкает, глядя под ноги, вспоминая, что Сончан дарил розу на той самой идиотской и судьбоносной прогулке.       За следующий час не происходит ничего существенного. Они смущенно, как маленькие дети в первый день знакомства, топчутся в коридоре какое-то время. Затем они маленькими шажочками добираются до кухни. Позже Донхёк находит где-то вазу, которой давно никто не пользовался, и ставит, наконец, бедные цветочки в воду. Марк за всеми манипуляциями молча наблюдает, сидя на диванчике и попивая чай, любезно приготовленный донсеном. Все в абсолютной тишине, как будто так и нужно. — Как ты? — все же не выдерживает Марк, делая один из последних глотков. — Я? — Донхёк вопросительно наклоняет голову вбок. — Неплохо. А если учесть, что ты пришел, то отлично. А ты?       Марк сдавленно выдыхает сквозь глупую улыбку. — Я так же.       Донхёк пару раз кивает на это, пряча ответную улыбку в своей зеленой кружке. — Донхёк-а, я хочу спросить кое-что. Это насчет нас, — замялся Минхён, нервно облизывая губы.       Младший молчал с минуту, посерьезнев в мгновение. — Давай. — Это правда, что ты окончательно отшил Сончана? И что ты хотел поехать ко мне тогда?       По Донхёку было заметно, что он еле сдерживается, чтобы не закатить глаза. Парень тяжело и шумно вздохнул, потирая лоб. — А сам-то ты как думаешь, правда это? — неожиданно с вызовом уставился на него донсен. — Ну… — Марку стыдно признавать, но почему-то он не до конца верил Ёнхо, хотелось бы услышать все из первых уст, чтобы окончательно успокоиться. — Боже, я поверить не могу, — с отчаянным стоном бросает Хёк, поднимая глаза к потолку. — Ты серьезно сейчас? Сколько раз мне стоит повторить, что я люблю тебя?       Люблю тебя.       На этой фразе Марк кончается, как человек, задыхаясь и утопая в твердом и уверенном взгляде. — Как бы мне не хотелось превращать все это в сопливую дораму, но могу бесконечно повторять, Марк, — шатен сам отвечает на свой же вопрос. — Поэтому скажу еще раз, мне не сложно, — я люблю тебя. И никакой Сончан мне не нужен. Забудь ты уже про него, он не лезет ко мне больше, пускай мы и общаемся. Я чётко обозначил свою позицию в отношении него. И «да» на оба твоих вопроса. С тобой нужно прямо в лоб, все никак не могу приучить себя, — под конец Хёк уже с наигранным недовольством бурчит перед глотком чая.       Пока Марк переваривал полученную информацию, то тяжелое молчание затягивалось. В голове всё еще звенело «люблю», избивавшее похлеще резиновой дубинки. И Минхён готов полностью принимать все, что эта любовь принесет в его серую и безвкусную жизнь. — И вообще, я по тебе скучал, — раздается шепот, отталкивающийся о стенки ставшей маленькой почему-то кухни.       Хёк смотрит так, что земля из-под ног уходит, и Марк почти давится чаем. — Мне тебя действительно не хватало, Марк. Я каждый чертов раз дергался от бабочек в животе, когда видел твой взгляд. Он был таким оценивающим, волнующим и таким… влюбленным.       Уши Марка в миг загорелись, пока он вспоминал все события за прошедшие месяцы. Как он откровенно пялился на запрокидывающего голову в приступе смеха Донхёка, как он облизывал его ноги в узких черных штанах. Как он жалел, что все это время был дебилом. Сейчас же младший Ли лишь улыбнулся нежно, отставляя кружку в сторону. Парнишка заметно успокоился, и поясницей оттолкнулся от кухонной тумбы и медленно подошел за несколько шагов к Минхёну. — Донхёк-а, ты мне очень нужен, — преданно смотрит на него снизу вверх будто бы очнувшийся после сна Марк, тут же располагая ладони на талии, скрытой белой футболкой. — Ты самый потрясающий человек, которого я знаю. Веришь? Я тебя недостоин совершенно точно.       Блондин притягивает к себе несопротивляющегося парня, утыкаясь лицом в подрагивающий живот. — Верю. Но ничего не происходит просто так.       Хёк ладонями зарывается в чуть жесткие волосы и закрывает глаза, вслушиваясь в тиканье настенных часов и шелест листвы дерева за окном. Шатен глубоко вздыхает, жалея, что не умеет останавливать время, Марк был примерно в тех же мыслях. — Марк-я…? — Да? — Не отталкивай меня больше, — Донхёк тянет голову за светлые волосы немного назад, заставляя посмотреть на себя. — Пожалуйста.       Минхён завороженно смотрит. Румянец на щеках, пробивающийся через природный загар, темно-розовые губы, по которым пробегается кончик языка, распаляющийся огонь в темно-карих глазах, — все это Марк готов вечность разглядывать. Он вместо ответа проводит ладонями вдоль боков назад, крепко хватаясь за поясницу. Пару раз легонько кивает и вновь утыкается в живот, вдыхая свежесть постиранной футболки и еле различимый запах самого Хёка вперемешку с цитрусовым гелем для душа.       Донхёк упускает момент, когда длинные пальцы медленно сползают вниз на ягодицы, не торопясь оглаживая и сминая. Над головой Марка пролетает судорожный выдох, а кисти в волосах усилили хватку. Марк не смотрит на него, прекрасно понимая, какую прекрасную и волнующую картину пропускает. Но, откровенно говоря, думать адекватно не получается, как бы старший не старался. Он приподнимает край домашней футболки, оголяя широкую полоску бархатной кожи, и припадает губами в мокром поцелуе, не отдавая себе отчета в том, насколько пошло и страстно это выглядит. На плечах его сквозь ткань рубашки останутся полумесяцы коротких ногтей — настолько сильно сжал пальцы Хёк, — но это после, а пока шатен сдавленно стонет от затягивающегося узла внизу, еле держась на ногах. Колени предательски слабеют под натиском влажного языка, проходящего вдоль линий проступающего пресса от напряжения. Минхен целует неторопливо, вкладывая то самое тепло и все желание, оставляя следы от слюны и не сильно втягивая местами кожу, будто хочет пометить, впитать собственный запах под кожу. Шумное дыхание Хёка вытесняет ненавистную и порядком доставшую за последнее время тишину, пока пытается собрать себя по кусочкам. Возбуждение покалыванием пробегается по позвоночнику, растворяясь и оседая где-то в грудной клетке и в паху, от чего тонкая ткань штанов натягивается и сдавливает наливающийся кровью член.       Марк смутно понимает, что делает, когда пальцами играет с развязанными шнурками спортивок, а после поддевает широкую резинку. Он лишь мельком глядит на тонущего в непонятных чувствах младшего, а затем сжимает выступающее возбуждение перед собой. Это все было в новинку, но трепет дает уверенности и гонит вперед. Попробовав единожды, Марк больше не может остановиться. Ему кажется, что сделать счастливым Хёка, доставить тому удовольствие, довести до края света — вот они, главные цели жизни. Минхён тянет за резинку вниз, приспуская штаны до середины бедра, пока целует живот уже через опустившуюся обратно футболку. — Не надо, Марк, — Донхёк догадывается обо всём, и щёки полыхают алым. Парнишка слабо пытается протестовать, отталкивая и пытаясь худо-бедно отодвинуться подальше.       Но у него ничего не выходит, так как Марк крепко держит за бедра сзади, зубами уже кусая и отодвигая резинку нижнего белья вниз. Перед глазами сверкают мушки от колотившего изнутри череп возбуждения. В джинсах уже давно было тесно, еще с того момента, как он увидел блестевшую влажную шею. Старшему Ли не было неловко или страшно, хотя опыта в таких делах почти не имел. С девушками спал несколько раз, да, но чтобы такое — впервые. Он видел в порно много всякого и теоретически понимал, что нужно делать.       Ему хотелось это сделать.       Конечно, если бы это был кто-то другой вместо Донхёка, то ни за что в жизни не решился бы. А пока он окончательно стаскивает вниз белые боксеры к штанам, из-за чего всё слетает с худых ног вниз. Блондин старается не обращать внимание на дико возбуждающие стоны почти сдавшегося Хёка. — Остановись, — шатен вцепился в чужие волосы на затылке, без особого, прямо скажем, энтузиазма пытаясь отодвинуть от себя спятившего хёна. Возбуждение сдавливало сознание, пытаясь заманить в ловушку. Пытаясь заставить бедного Донхёка толкнуться навстречу. Поддаваться так просто не хотелось, но чем дольше в нем боролись две сущности, тем четче он понимал, что выигрывает демон, давно запертый в клетке, еще со школы. Наивное предположение, что можно долго сопротивляться, разбивается вдребезги о, наконец, твердую решимость Минхёна.       Правой ладонью Марк обхватывает крепко стоящий член и отодвигает крайнюю плоть вниз, ожидаемо вызывая протяжный громкий стон. У младшего дыхание перехватило, будто горло со всей силы сжали, дыхательные пути горели от уксуса ни с чем несравнимых ощущений. Никогда еще никто не касался его там. А уж Марк — недостижимая некогда мечта. Хёк будто вживую слышит, как последний рубеж обороны взрывается и кривыми обломками обваливается где-то далеко за пределами разума. Он чувствует, как головка погружается в горячий и влажный рот, где ее касается изгибающийся язык. Младший вздрагивает всем телом, не удерживая равновесия, и, заваливаясь немного вперед, опирается левой рукой о столешницу рядом. Минхен держится за донхековы бедра, большими пальцами упираясь в тазовые косточки. Парень не сразу привыкает к специфическому вкусу, но торгуется с собой недолго, так как голос наслаждающегося Хёка — лучшее, что он получал в награду когда-либо. Марк хочет, чтобы его мальчику было хорошо, и сделает все максимально возможное. Ведь Ли Донхёк этого заслуживает.       Марк с каждым движением чувствует себя увереннее, беря до середины и с пошлыми звуками обсасывая ствол, помогая рукой. Донхёк больше не протестует, только лишь рот прикрывает тыльной стороной кисти и кусая тонкую кожу, лишь бы сдерживаться хотя бы немного. Свободной ладонью он настойчивее давит Марку на затылок, заставляя двигаться быстрее. Пальцы Минхёна скользят по мокрой от жары коже то и дело напрягающегося в рваном ритме живота под мешающей футболкой. — Сними ее, — хрипит Марк, ненадолго выпуская член изо рта и нетерпеливо дергая хлопковый подол, — Ну же…       До Хёка слова его еле дошли сквозь густой туман какого-то неземного наслаждения, в которое до конца не верится. Он дрожащими ладонями стаскивает через голову предмет одежды, откидывая куда-то на пол. Минхён же языком широко мажет по мокрой от слюны головке и резко берет на половину длины, прижимая за голые ягодицы Донхёка к себе ближе, вынуждая того расположиться между разведенных ног. Если бы Марку кто-нибудь сказал, что он будет до помутнения рассудка, до растущего дискомфорта от тесноты в собственных джинсах самозабвенно отсасывать кому-то, то он ударил бы этого человека, если не убил. Однако же, ему уже пару месяцев как начал сниться по ночам Донхёк, толкающийся в его кулак или трущийся членом о бедро и выстанывающий имя любимого хёна так сладко, что иной раз Марк просыпался в мокром белье. Это невозможно было вынести, и чем дольше Минхён думал о том, что преград никаких нет, ему дан зеленый свет после признания, тем сложнее становилось контролировать самого себя. — Марк, боже…       Старший продолжает активно сосать, плотно смыкая губы, под аккомпанемент поскуливания над головой. Донхёку кажется, что он совсем не здесь, и, больно прикусив запястье, он мычит неожиданно громко, когда чувствует первые волны приближающегося цунами. Уши и щеки краснеют еще больше от хлюпающих влажных звуков, а когда Донхёк случайно сгибает правое колено и упирается в стояк Марка, то чуть ли не теряет сознание от гортанного стона, вибрацией проходящегося по члену. — О, да… — протяжно стонет он, отрывая покусанное запястье от губ и выпрямляясь с задранной головой к потолку.       Марку хочется зашипеть от продолжающегося и уже намеренного давления. Не столько от боли, сколько от странного и приятного ощущения, разливающегося по каждой клеточке тела. От того, как Хёк зарывается пальцами в волосы, слегка царапая кожу, Минхён уже готов покинуть этот мир навсегда. Но он ни за что не прервется, когда Хёк так близко у обрыва, а бездна нирваны так и норовит сожрать. Марк жмурит глаза, пока берет больше половины и ускоряет темп рукой. Стоны ломаные то и дело слетают с покрасневших от укусов губ, Донхёк вообще ни о чем не думает, кроме как о горячем рте хёна. В стонах он еще ни разу не повторился, каждый отпечатывался в сознании последнего как чернилами по бумаге. Неожиданно наступает момент, когда Донхёк чуть ли не плача, задыхаясь, стонет особенно высоко: — Я… сейчас…       Он пытается оторвать от себя Марка, хватая за волосы довольно болезненно из-за сопротивления — старший уже все для себя решил, хотя и не знает, чего точно ожидать. — Марк, не надо, я же…       Минхёну неописуемо тяжело сейчас не посмотреть на машущего рукой остаткам разума Донхёку, поэтому поднимает глаза вверх, все еще двигая головой. Он не может пропустить это зрелище, когда донсен закатывает глаза, прогибается в пояснице, а затем толкается несколько раз самопроизвольно вперед, пытаясь протолкнуть член еще глубже, чем задыхающийся Марк мог принять. У Донхёка звездочки перед глазами и над головой, и он изливается прямо в обжигающий рот. Он почти что кричит, но уставший голос подводит, срываясь на сиплый стон. Он судорожно пытается вдохнуть как можно больше кислорода, как-то подозрительно быстро закончившегося в кухне. А Марк, кажется, украл пару звездочек, быстро проглатывая семенную жидкость. Необычный, немного горький вкус оседает на корне языка, и парень отрывается, наконец-то, от Хёка, борясь с гипервентиляцией. Минхён закрывает глаза, все еще не веря в происходящее. Он только что сделал минет лучшему другу. И ему это понравилось.       По подбородку стекает немного слюны, которую пришедший в себя Донхёк вытирает большим пальцем. — Ты сошел с ума… — только и может выдохнуть он, ласково поглаживая пунцовую левую скулу старшего.       Минхён ловит его пальцы, поворачивая голову, и несколько раз коротко целует каждый. — Я думаю, это не новость, — хмыкает он, продолжая покрывать легкими поцелуями тонкое запястье.       Он не видит, но чувствует, что на губах Хёка играет уставшая улыбка. Младший переминается со ступни на ступню, отпихивая съехавшие с бедер штаны и трусы куда-то назад. Уставший, выжатый как лимон, Хёк пошатывается от слабости затёкших ног. Он стоит так еще минуту прежде, чем тихо зовет: — Хён? — М? — Я сейчас просто упаду на тебя, — пьяно смеется Донхёк, чувствуя, что колени посылают его нахер. — Иди ко мне.       Марк двигается немного назад, облокачиваясь на спинку дивана, и тянет донсена за вспотевшие ладони на себя, заставляя расположить колени по обе стороны бедер и сесть прямо на него. Донхёк даже не задумывается, как это смотрится со стороны — он полностью голый сидит на Марке и будто отпускает все свое тело, как те самые деревянные игрушки с режимом «нажми и тряси». Он тянется к губам напротив, намереваясь сорвать-таки нормальный первый поцелуй, но Минхён заметно нервничает, подставляя щёку. — Не надо, я же только что тебе… — Можно подумать, ты меня слушал пару минут назад, — усмехается Хёк. — Поцелуй меня.       И он говорит это так требовательно, уверенно, что у Минхёна не остается иного выбора. Он наклоняется вперед и целует осторожно, будто на пробу, неглубоко и совсем по-детски. Но Хёку, кажется, этого было достаточно, чтобы приглушенно вскрикнуть от приступа взмывающих от чувствительного паха к горлу тех самых бабочек и вцепиться неслушающимися пальцами в многострадальные плечи хёна мертвой хваткой. Наверняка там добавится еще синяков, но Марк даже внимания не обращает. У Хёка выдержки — кот наплакал, поэтому он впивается через несколько секунд в желанные губы. От переизбытка эмоций Марк стонет протяжно в губы, чувствуя, как между собственных проникает язык. Хёк слишком долго ждал, чтобы медлить сейчас. Это слишком хорошо ощущать вживую, а не в фантазиях. Он проникает языком внутрь, очерчивая ровный ряд зубов, а затем сталкиваясь с чужим языком. Сопротивления никакого не встречает. Собственный вкус только разжигает потухшее кострище страсти заново. Парни дышат через раз, но оторваться сейчас было бы очередной ошибкой, которую допустить оба не могли. Донхёк вёл только в самом начале, удивленно промычав что-то, когда Марк неожиданно подался вперед и перехватил инициативу. А еще хён всё еще был возбужден до нельзя. Он ерзал на чертовом диване, пытаясь то ли уйти от вынужденного трения, то ли наоборот прильнуть как можно ближе и сильнее к голым загорелым от природы бёдрам. Марк терял голову от расслабленного после оргазма и такого трогательного в своей едва уловимой застенчивости Донхёка. Минхён плавно двигает языком по пухлым губам, совсем легонько покусывая то верхнюю, то нижнюю.       Марк решает вжать педаль газа в пол, с визжащим звуком трения резины об асфальт трогаясь вперед. — М-Марк, — несдержанно стонет ему в рот вновь раскрасневшийся донсен, красноречиво двигая бёдрами прямо по каменному члену. — Люблю, — целует коротко и одновременно с этим глубоко ещё раз, широко мажа языком по другому. — До безумия люблю.       Старший всё же отрывается после последнего слова с громким чмоком от чужого рта и бегло осматривает шатена. Губы того покраснели и припухли до цвета молодой вишни, в уголках рта блестела слюна. Донхёк выглядел потрясающе, но это далеко не предел, считает Марк. Он хочет увидеть больше. Мокрая от поцелуев и языка кожа краснеет с каждой миллисекундой сильнее. Это немного отрезвляет, но недостаточно для того, чтобы отдавать себе полный отчёт в происходящем. Марк с силой сжимает двигающиеся ягодицы и вновь припадает к губам, тут же добавляя язык и ловя приступы гребаной аритмии, ощущая подушечками пальцев нежную чистую кожу ниже копчика, от чего Донхёка ведёт.       У шатена на поцелуй с Марком совсем не та реакция, какая была с Сончаном. Маленькое тщеславие где-то глубоко внутри канадца празднует победу, радуется и кричит. Но это все абсолютно неважно. Здесь будто природой было предусмотрительно заложено интуитивное понимание друг друга. Марк будто всегда знал, как именно нужно целовать, чтобы Хёк чувствовал себя не на этой планете, как банально бы это не звучало. Где нужно гладить и с какой силой, чтобы от наслаждения поджимались пальцы на ногах. Как можно прижать Донхёка к себе, чтобы вызвать новые стоны, переходящие в умоляющие мычания. О чем конкретно молил его Донхёк сейчас понятно не было, доносились только жалкие обрывки фраз, утопающих в продолжающемся ненасытном поцелуе. — Марк… пожалуйста…       Они неустанно сталкиваются языками и пропадают в друг друге. Комнату заполнили шумное дыхание на двоих и звонкие прикосновения влажных губ. В перерывах между поцелуями, когда воздуха совсем перестает хватать, Марк не слышит ничего абсолютно, но, кажется, разбирает собственное: — Хочу тебя…       Это заставляет забыть о том, что такое тормоза. Марк давится пустотой, от удивления чуть расширяя глаза. Это вырвалось так естественно и правильно, что дух захватило. А перед ним Хёк улыбается нежно и целует в кончик носа. Донсен плавно оглаживает сильные плечи, которые несколько минут до этого терроризировал ногтями, затем переходит на чуть подкачанную часто вздымающуюся грудь под рубашкой. Парень нетерпеливо начинает неслушающимися пальцами расстегивать раздражающие маленькие пуговицы, пыхтя и ёрзая еще чаще. Минхёну кажется, что всё это — мираж, пар над разгоряченным асфальтом, искажающий действительность. И что все это — плод его больного воображения. Как так произошло, что Донхёк любит и хочет его до чертиков абсолютно так же, как и сам Минхён его? Марк чувствует это буквально, так как опавший минут пять назад член после оргазма вновь твердеет и упирается ему в живот. Марк отпихивает негрубо смуглые кисти, расстегивая рубашку намного быстрее. Несдержанный восхищённый вздох заставляет посмотреть на лицо Хёка. Тот был впечатлен голым торсом и тут же начал водить ладонями по всем открывшимся участкам кожи, слегка сжимая в лёгком пощипывании. Задевая розовые соски, он заставляет Минхёна вздрогнуть и простонать что-то неопределенное. — Ни за что бы не подумал, что когда-нибудь смогу трогать тебя так, — шепчет как в бреду заведённый вновь Донхёк.       Он спускается пальцами до пряжки ремня джинсов, возясь с ней недолго, пока изнемогающий от перевозбуждения Марк исступлённо гладит его поясницу, то и дело возвращаясь к ягодицам, сжимая их и несильно раздвигая по инерции. Марк чуть приподнимается, когда требовательные, — а Марку еще предстоит узнать, насколько требовательным бывает его парень, — руки тянут расстёгнутые джинсы с боксерами вниз. Нет, Минхён просто отказывается нормально дышать, когда теплая ладонь ложится на высвобожденный из плена одежды будто каменный член и пару раз двигает вверх-вниз. Кажется, что у хёна искры из глаз посыпались, пока Хёк одновременно с этим жарко и чуть насмешливо шептал на ухо: — Ты такой красивый, оппа.       «Да он издевается».       Понимая, что Минхёна надолго не хватит, так как тот начал стонать откровенно в голос и подмахивать бедрами вверх, насколько возможно под весом Хёка, последний неожиданно всё прекращает, отстраняясь. — Что ты делаешь…? — непонимающе склоняет голову в бок Марк, смотря из-под полуопущенных век.       Донхёк коротко целует его в нос и немного неаккуратно поднимается с колен. — Я сейчас, — бросает он, пока на негнущихся ногах доходит быстро до кухонной зоны.       Марк неосознанно облизывается, оценивающе глядит на стройные худые ноги и подтянутую задницу. Это невероятно заводило, настолько, что рука сама собой ложится на член, начиная лениво двигаться. Донхёк что-то искал в одном из навесных шкафов, приподнимаясь на носочках. Марк готов был взвыть от картины напряженных мышц под невероятно красивого цвета кожей. Старший с тихим шипением сжимает член у основания, стараясь сдерживаться. Но ничего не остается, как признать, что готов кончить просто смотря на Ли Донхёка. — Убери руки, — бросает насмешливо Хёк, даже не оборачиваясь.       Минхён обреченно вздыхает, слушаясь в тот же момент. Он даже не удивляется, что Донхёк почувствовал его спиной. — Есть, — мило воскликнул младший, доставая что-то небольшое, похожее на коробку, Минхёну плохо было видно.       Хёк с удовлетворенной улыбкой оборачивается и несется к Минхёну обратно на колени. Когда он усаживается поудобнее, то отбрасывает найденное что-то мелкое и характерно шуршащее рядом на диван. Минхён видит фольгированный квадратик бело-фиолетовой расцветки, и выгибает бровь в непонятках, от чего парнишка смеется низко и коротко. — Что? Мои родители не такие уж и целомудренные.       Минхён не успевает обработать полученную информацию, как его вновь целуют с глухим стоном.       А, к черту всё, думается Минхёну. Когда Хёк так извивается и трётся влажной головкой от смазки о пресс, то вообще становится на всё плевать, из сознания улетучиваются все адекватные рассуждения — что для Донхёка, скорее всего, это первый раз, и он не должен происходить на неудобном маленьком диване в кухне. Минхён считает, что он в первую очередь ответственен за комфорт партнера. Только вот Хёк не собирается никуда слезать и имеет вполне определенные намерения. Младший наклоняется и целует Марка в шею, а затем в мочку уха, слегка прикусывая. И тут все «можно» и «нельзя» трещат по швам. У Минхёна настолько сильное возбуждение, что оно отдается пульсацией по вискам. Он осторожно отстраняет от себя Хёка за волосы, прижимаясь ко рту в непродолжительном, но влажном поцелуе. Когда он отстраняется, то видит донельзя довольную улыбку. Марк касается ее большим, а затем боковой поверхностью указательного пальца, пытаясь запомнить, выгравировать на подкорке эту магическую красоту. А затем выдает быстрее, чем успевает отфильтровать: — Оближи их.       Донхёк дергается от пощёчины удовольствия и на пару секунд закатывает глаза от хриплого любимого голоса. И вбирает указательный палец в рот, тут же начиная посасывать и обильно смачивать слюной. Подрагивающие ресницы на опущенных веках отбрасывают пляшущие тени. — Боже… — шепчет ошарашенный Марк, приставляя к губам следом средний, а затем и безымянный. — Видел бы ты себя, Донхёк-а.       Марк не осознает, что он несет. Незанятой рукой он вновь касается возбужденной чужой плоти, размазывая каплю выступающей смазки по головке. Младший мычит что-то, продолжая вбирать пальцы до костяшек. Через минуту Марк вытаскивает их и слышит разочарованный вздох запыхавшегося Хёка. Блондин теоретически знает, что делать дальше, поэтому заводит эту руку за спину младшему, протискиваясь между ягодицами и касаясь сжатого кольца мышц. Марк ловит губами удивленный вздох парня, пока слюной смазывает вход. — Ты же не против? — задает глупый вопрос Минхён, целующий покрасневшие щёки. — К-конечно… Сделай это, — с придыханием выдавливает Донхёк.       Пока Марк проталкивал первый палец, то не ощутил ожидаемого сопротивления. Это вызвало закономерный вопрос: — Ты уже делал это? — шепчет Марк, пытаясь заглянуть в бегающие туда-сюда глаза от невесть откуда взявшегося стыда. — У меня есть некоторые… некоторые игрушки. Ничего серьезного, — краснеет Хёк. — Ты можешь не бояться делать это увереннее, я не слом… о, господи! — он протяжно и громко стонет, когда Марк довольно несдержанно проталкивает полностью указательный палец.       У Минхёна едет крыша, от новой волны уколов возбуждения он всасывает кожу прямо под мочкой уха, оставляя расцветать багровый засос. Он бы покрыл ими всё тело Хёка, а потом любовался как бесценным предметом искусства. — А сегодня… ты делал это сегодня, Хёк-и?       Донхёк сводит колени от пошлого шёпота на ухо, и сильнее сдавливает бледные бёдра. Он стонет без остановки, чувствуя уже второй палец. Он ладонями сжимает изо всех сил мягкую обивку спинки дивана, пытаясь собраться с мыслями, пока Марк трахает его пальцами. — Д-да, хён…       От обращения, довольно редко срывавшегося с этих невозможных губ, Марк стонет в унисон вместе с Хёком, утыкаясь в изгиб между шеей и правым плечом. Через некоторое время он смог протолкнуть и третий, от чего шатен вцепился в спинку дивана ещё сильнее и стал сам насаживаться, насколько вообще могла позволить эта поза в данный момент. У Минхёна в конечном счете затекло запястье, поэтому он медленно вытащил пальцы, размазывая остатки слюны по чувствительной коже. Старший нащупывает сбоку презерватив, пока Донхёк проводит языком по его шее, руками сжимая грудь. Марк чуть ли не вслепую вскрывает упаковку, доставая скользкий от смазки латекс, а затем раскатывает по ноющему от недостатка внимания члену. Он целует коротко Донхёка в запотевший висок, и младший все без слов понимает, приподнимаясь. Марк приставляет головку ко входу, слегка надавливая. Младший осторожно опускается на него, вновь кусая ладонь от распирающего ощущения внутри. Он всхлипывает от укола боли — игрушки, которые были у него, ни в какое сравнение не идут с членом Минхёна. — Больно? Мы можем остановиться, — тихо спрашивает млеющий Марк, поглаживая дрожащую спину. — Нет, не надо, — выдыхает Хёк, жмуря слезившиеся глаза.       Он опускается на чуть больше половины, постепенно привыкая и стараясь расслабиться. Хёку даже лучше, что их первый раз проходит в такой позе — он сам может контролировать процесс, поэтому мысленно благодарит Марка, что тот не настоял о перемещении в комнату донсена. Хёк бы всё равно заупрямился, он хотел Марка здесь и сейчас, так что ничего бы у хёна не вышло.       Марк сдерживается себя из последних сил, чтобы не начать двигаться, впиваясь в нежную кожу на шее и расписывая ту причудливыми, разного оттенка фиолетового цветами, как и хотел. Донхёк ужасно, до приятной боли узкий. Тот опускается через минуту полностью, открывая рот в немом крике. — Да, детка, боже… — вырывается у Минхёна, пока он кусает тонкую ключицу.       Хёк от неожиданного обращения скулит с глупой улыбкой и приподнимается немного, чтобы снова опуститься, обнимая за шею Марка. Младший двигается размеренно, немного морщась на первых порах, но как только темп ускорился, то все неприятные ощущения отошли на задний план. Член его то и дело касался живота хёна, от гиперстимуляции Донхёк стонал еще громче, но до безобразия мелодично. — Не стони так сладко, я на грани, — раздается усталый тихий смешок над ухом.       Минхён крепко сжимает напряженные ягодицы и врывается в рот Хёка языком, приглушая чертовы стоны. Он был готов кончить в любую секунду, хотя, будь его воля, он не затыкал бы парня. Марк обхватывает чужой ствол, подстраиваясь под общий темп движений. У Донхёка в конце концов сил просто не остается, он и так ощущает себя как в бреду, поэтому на последнем издыхании с требовательными нотками в голосе выстанывает: — Трахни меня, хён…       Марку повторять два раза было не нужно, поэтому он твердо упирается ногами в пол и начинает резко вдалбливаться в неожиданно закричавшего от острого наслаждения и тут же захлопнувшего себе рот ладонью со всей дури с глухим шлепком Донхёка. Последний через пару толчков и движений крайней плоти изливается на живот и грудь Марка. Старший следует за ним, толкаясь так глубоко, как может, ловя яркие психоделические круги перед глазами и шум в ушах. Вспышка оргазма проносится по венам бензином, заставляя превысить скорость более двухсот в час.       И отпустить руль.       Донхёк почему-то смеется тихонько под нос, пытаясь отдышаться. Возможно он не верит до конца в реальность происходящего, да и Марк, если честно, тоже. По влажной талии он проводит пальцами, несильно сминая скользящую кожу, от чего у Хёка вырывается более глубокий выдох. Хёк целует его невесомо в щёку, порождая толпу ставших частыми гостями мурашек.       Ни о чем Марк больше не думает. Только жалеет, что до признания в любви и единения душ потратил непозволительно много времени в самокопаниях и чуть было не потерял всё, что имел.       Позже, приведя себя в порядок, Донхёк допивает остывший чай, красноречиво рассматривая пол с глупой улыбкой, пока Марк целует его в шею.       Нежное «я тебя люблю» повисает в тишине, пока гул мотора отремонтированной тачки уносит их всё дальше и дальше по шоссе.

***

— Я так понимаю, вы окончательно вместе?       Марк от лёгкого испуга отрывается от очередных и так доставших его конспектов и смотрит на подошедшего сквозь очки. Сончан выглядит довольно нервным и хмурым, глядит исподлобья, чего Марк раньше терпеть не мог. Сейчас же, когда они с Донхёком всё выяснили, «оппа» приобрело второй смысл, а на будущие сто дней отношений донсен уже распланировал, куда они пойдут, Марку все равно на какого-то там Сончана и на вражду между ними в прошлом. Чон всё еще ждал ответа, теперь уже как-то неуверенно дрыгая коленкой. Минхён как в замедленной съёмке кивает.       Сончан кривит губы в горькой улыбке, хмыкая. — Ну что ж… надеюсь, он будет счастлив с тобой. Только больше не веди себя как мудак, договорились?       Марк выгибает бровь. И нет, Сончан звучал совсем не агрессивно, скорее по-дружески подначил. Это всё удивляло, но радовало, так как нет былого напряжения. Больше нет. — Договорились, — Минхён неловко прыскает со смеху в кулак. — И это… извини за то, что ударил тогда.       Сончан качает головой, мол «брось». — Я бы тоже ударил на твоем месте. А так, как и обещал — лезть больше не собираюсь. Я свое слово держу. Он выбрал тебя, а ты, наконец-то, прозрел. Всё на своих местах.       Умиротворение настигает штормом.       А в следующем учебном году в сентябре Донхёк приводит в компанию еще одного паренька, нового сокурсника из параллели. Минхён хотел было начать ревновать, но как только увидел заинтересованные глаза Сончана на милое и застенчивое, с японским акцентом «привет, меня зовут Шотаро», то как-то спокойно стало. Минхён плохой человек, он знает. Об этом и шутит Хёк, толкая канадца не сильно в плечо, когда просекает фишку постигнутого дзена.

***

      Марк исходил вдоль и поперек свою комнату, взглядом всё время цепляясь за ту самую картину маслом. Думается ему, что пора бы менять что-то в квартирке. Стеллажа с машинками, например, вот уже несколько месяцев как нет, потому что в приступе гнева Минхён разнес тогда всё к хренам собачьим. Модельки, которым удалось уцелеть, были аккуратно и заботливо уложены в коробку, да так там и остались. Поначалу Марку некогда было заново сделать стеллаж, да так и канула эта цель в забытье. Теперь он только на картину пялится. Ну а что? Наталкивает на всякие идеи и нестандартные решения как и раньше, функций своих не растеряла.       Для эффекта дежавю тут не хватало звонка от Тэён-хёна, но тот решил в этом семестре покончить с вечеринками. Да и вообще, реже они как-то собирались теперь, все были заняты работой или учебой. Джонни так вообще, приклеился к Тэилю так крепко, что как бы тот не рыпался, то отодрать донсена просто не мог. Ёнхо вне себя от счастья каждый раз, когда Тэиль пытается очевидную взаимность прикрыть за закатыванием глаз. На лице Муна действительно всё чёрным по белому написано — не шибко-то он и хочет отказывать, скорее упирается для виду, и, поломавшись, соглашается на первое официальное свидание. Джонни никогда не стеснялся, тем более при друзьях, поэтому предложил это хёну в одну из предыдущих шумных встреч. Слышали это все, завели дружное улюлюкание хором, Донхёк так вообще почему-то радостнее всех был. Это потом Минхён узнает, что его парню давно известно об отнюдь не дружеском интересе Мун Тэиля в сторону Джонни Со. Просто самый старший в компании слишком стеснителен и любит делать вид, что всё в порядке и ничего не происходит.       Кодовый замок срабатывает на входной двери довольно громко, возвращая в реальность. По клавишам очень быстро стучали, словно сто раз уже вводили. Марк тут же выглядывает в коридор, откуда доносился шорох вошедшего, и шум закрывающейся двери. Там Донхёк расшнуровывал и снимал кроссовки, не удерживая равновесие, слегка заезжая ступнёй на магазинный пакет. — Привет, — Минхён почему-то шепчет, забывая включить громкость. — Привет! — тут же подрывается закончивший переобуваться Донхёк. — Я скучал по тебе, оппа!       Он несется навстречу, кажется, ничуть не удивившемуся Марку. Он привык, потому что это шуточное обращение прочно вошло в лексикон парнишки. Он вешается ему на шею, громко чмокая в губы. — Мне приснилось, что в твоем холодильнике мышь повесилась, — смеется Донхёк. — Что, серьезно? — улыбается Марк, подхватывая своего парня под бедра. — Сложно поверить, особенно если учитывать, что ты живешь тут уже несколько месяцев. Мышь там умрёт скорее от переедания.       Марк тянется головой чуть вверх и вперед, прижимаясь в глубоком поцелуе, на который ему тут же отвечают со всем желанием, тихонько промычав что-то непонятное. — М, не увлекайся, — в секундном перерыве говорит Хёк, посмеиваясь, — а то мороженое растает и все вытечет. — Ну и пусть тает, — шепчет ему в губы Марк. — Я тебя не отпущу.       Они смотрят друг другу в глаза, прервав поцелуй. Донхёк, возможно, пытался найти отголоски неуверенности Марка по старой привычке везде видеть подвох. Но Минхён непоколебим, как чертова скала, и у Хёка от такого твердого и затягивающего в себя взгляда дрожь по телу. — Ты любишь меня, хён?       Марк смотрит в черную космическую тьму души напротив, в которой переливаются красиво звезды. Парень прикрывает глаза и коротко целует младшего в нос. — Люблю. — Ну, тогда… — Хёк шепчет на ухо очень соблазнительно, и невозможно удержаться от того, чтобы не забраться рукой под свитер. — Тогда ты… — Марк под этим шёпотом и сухими поцелуями в ушную раковину млеет, но решает, что продолжение в таком узком коридоре будет максимально несуразным и неудобным, поэтому заносит парня в комнату с заправленной постелью.       Они зашли слишком далеко, чтобы Минхён мог всё прервать, отпустить Донхёка и идти разбирать этот дурацкий пакет с продуктами. Марк стягивает с младшего узкие джинсы, а затем и свитер. Пока он вжимается возбуждением в чужое, расположившись между упругих бёдер, то успевает раздеться и сам, отбрасывая одежду куда-то в угол комнаты. Он покрывает мелкими поцелуями смуглую шею и грудь, возвращаясь к губам. — Что «тогда», Хёк-и? — спрашивает Марк сквозь забытье.       Донхёк прикусывает нижнюю губу, и, словно провоцируя, закидывает одну ногу на поясницу старшему, тем самым прижимая к себе ещё ближе. Многообещающе он смотрит из-под ресниц и приближается к покрасневшим губам, чтобы закончить, наконец, предложение: — Тогда… ты моешь полы.       Комната наполняется переливающимся приглушённым смехом.       Конечно, Марк отмоет все, что потребуется. Но только если он всегда будет видеть искрившееся, как сейчас, счастье в глазах Донхёка. И он сделает всё что в его силах для этого.