The smoke of your cigarettes

Все звуки разом прекращаются. Чонгук не слышит ничего. Ни как давно сваливший Юнги разгоняет своих наркоманов, ни как хлопает входная дверь, оставляя их одних на этом балконе, в этой квартире, в этой вселенной. Один на один перед размытым будущем. Один на один с бесконечной тоской в чужих глазах. Он стоит вслушиваясь в прерывистые всхлипы и не может себя собрать. Каждый новый рубцуется шрамом на сердце, обжигает, режет без анастетика, швыряет об ледяную плитку, разбивая колени, заставляет тонуть в немых рыданиях, рвёт душу на пополам. Если бы они знали, что делят эту боль на двоих. — Ты знаешь, — между попытками ухватить ртом воздух начинает Тэхен, — знаешь, как это тяжело? — по вискам набатом бьёт звенящая тишина, губы дрожат то ли от холодного осеннего ветра, то ли от подступающей паники. Чонгук задыхается вместе с ним. Он скидывает с себя бомбер и принимается кутать в него почти синего Тэхена. Ему плевать на холод и на то, что тот взамен находит в себе силы отбиваться, хотя прекрасно знает, что эти попытки тщетны. Чонгук в свою очередь не унимается и между тем, как он просовывает чужие замерзшие руки в рукава своего чёрного бомбера, собирается с силами для ответа. — Нет. — звучит резко, контрастно. Ему не зачем врать, он правда не знает. Не знает каково это потерять смысл всей своей жизни, ради которого ты просыпаешься по утрам, потерять себя, в конце концов. Лжет. И прежде всего самому себе. Он пытается придать твёрдость своему голосу прежде, чем продолжить: — Но знаю, что такое потеря. — и тихо брошеное в догонку «Не борись в одиночку» выдаёт его с головой. Человек в его руках мелко подрагивает, тяжело дыша. Чужая грудь уже не ходит ходуном, а сжатая до этого фигура, распрямляется словно струна. Тэхен чувствует своего рода облегчение. Эти сказанные шёпотом слова вызывают в нем столько благодарности, он нуждается в них, так откровенно и искренне. Он нуждается в Чонгуке. В его тёплых объятиях, руках, запахе. Мечтает о неотрывных поцелуя и разбивается в дребезги об эти же красочные видения перед глазами. Он совсем здесь один, в этом новом для него мире. Призраки прошлого преследуют по пятам, навязывая мрачные мысли и вытесняя всякий здравый смысл. Вот он Чонгук — живой, настоящий, сидит на корточках перед ним, сжимая в своих руках тэхеновы, согревая, окутывает своим теплом, ограждает от внешнего мира, заполняет собой. Если бы только можно было остановить время, Тэхен без раздумий сделал бы это. Он запечатлил бы ставшее таким родным лицо напротив, прокручивая в сознании десятки тысяч раз, снова и снова задыхался от бессилия перед чужими прикосновениями. Эти ощущения кружат голову, душат, выворачивают наизнанку, но в полной мере стоят каждой секунды проведённой вместе. — Чонгук, я болен. — Тэхен решается поднять голову, но заглянуть в его глаза — выше всяких сил. — И это не лечится. — добавляет мёртвыми губами и тут же замирает. Чонгук понимает, что ждёт. Ждёт как он развернётся на пятках и захлопнет дверцу балкона, оставляя Кима на едине с собой и леденящей колени плиткой. Но почему-то Чонгук не спешит уходить. Не спешит забирать свой бомбер и отнимать подаренное тепло. Вместо этого он без слов вытерает мокрые щёки самой важной для него причины остаться, впервые решается попробовать дать отпор одиночеству. И в этот момент абсолютно неважно, что это их первый нормальный разговор за всё время влюблённости Чонгука, что Тэхен избегал его все два года универа. Чонгук предпочитает думать, что ему наконец дали шанс, что он тоже заслуживает счастья. И рассматривая искрящиеся звезды рядом он понимает, что да.