Ядовитые цветы

      «Одиночество обнимает меня. Оно ли? Древние инстинкты, которые безусловно подчиняют мой мозг. Почему всего лишь программа становится моими «хочу»? Как много во мне меня, как мало? Сколько обмана в каждой мысли? Кем являюсь на самом деле? Собой или чьей-то машиной? Все чаще склоняюсь ко второму. И желание хотеть что-то для себя исчезает, остается желание хотеть что-то для машины. Я не могу им противиться, они выше и сильнее всего, что во мне находится. Они — то, из чего я состою, но они — не я. Я знаю это, но все равно не в силах воспротивиться. Это угнетает. Что я вообще могу? Смириться? Что просто для других, почему так сложно для меня? Почему я пытаюсь, из раза в раз мучая себя, почему пытаюсь разделить их? Разъединить две сущности, что никогда не смогут совладать друг с другом, как мне кажется. Креститься надо, я знаю, но не хочу. И все же не в силах удовлетворить ни одну из сторон, я чувствую себя так, словно разрушаюсь. А может, не словно? Моя слабость ломает меня. Она портит меня. Она делает неисполнимыми желания. Желания… их нет у меня, они есть у программы, я пытаюсь пришить их себе — выходит из рук вон плохо, будто плюшевые уши живому существу. Может, лучше покончить со всем? Даже природа ошибается — я тому доказательство. Черное пятно. Ошибки нужно устранять, желательно путем апоптоза. Все просто, но программы воют об ошибке. Машина работает вразрез с моим решением. Ей это явно не нравится, и она прививает мне страх. Еще одно ненужное чувство. Одним больше, одним меньше такому ошибочному мне. Странно иметь свою волю и все равно быть чей-то марионеткой. Ты не можешь обернуться и посмотреть на неё, уже поздно, или еще рано? Но она (жизнь) не дает мне это сделать своими гнусными манипуляциями, и я принимаю их, снова (влюбляясь). Зачем даровать к разуму еще и эмоции? Чтобы мы не могли уничтожать? Но мы можем, я могу… Постоянно только это и делаю. Так, о чем я, точно, любовь… Мой мозг выдает мне инстинкт к размножению за любовь. Ну пиздец он наглый. (Цветок в легких тому подтверждение). Или это инстинкт так с самого начала красиво назвали, чтобы всех запутать? Умно. В любом случае, обломись программа, отпрысков я оставлять не намерен, но проблема в ином — своим существованием я еще и уничтожаю другие организмы. Я хожу на работу или занимаю чем-то/кем-то свой досуг, улыбаюсь и упорно делаю вид, что все хорошо, но знаете что, не хорошо. Все совсем плохо, если честно. Уже слишком давно как нет. Такое впечатление, что, переходя от одного этапа жизни к другому, я ступил не туда и провалился в пропасть и теперь, стоя там, не вижу абсолютно ничего, и только слышу шум, такой белый, до зубного скрежета противный, шум проносящейся мимо жизни. Не мое, все не мое, касаясь, я только пачкаю, и яд мой разъедает ни в чем не повинных людей. Зачем я это делал? Неужели и в самом деле думал, что кто-то окажется достаточно стойким, выработает антидот сам, поделится со мной, и я вновь стану самим собой. Не стал. Не выработала. Только отравилась моей противной грязной кровью».       Какаши держал в своих пальцах маленький черный лепесток, что выудил из-за угла раковины и не мог поверить своим глазам.       «Это конец…»       В этот момент внутри него умерла последняя надежда. Осталась только тошнотворная ненависть к себе.       Он сжал пальцы сильнее и стер его в черный липкий порошок. Казалось, все его тело покрылось им.       Мужчина зашелся кашлем. По грудной клетке словно провели раскаленной проволокой, он наклонился ниже к раковине, зажимая рот рукой.       Алая кровь хлынула сквозь пальцы, заливая собой белоснежную раковину. Какаши все еще дрожащей рукой нашел лепесток и сунул под слабую струю, один, второй, третий.       «Цветет уродство… Черные, неизменно черные. Значит ли это, что я спровоцировал начало конца? Надежда, что стала фатальной… Ладно я, но она. Она ведь так молода, почему я согласился стать её палачом? Чем я вообще думал в тот момент? Интересно, блядь?! А теперь тебе интересно, сукин сын? Весело наблюдать, как приговорил другого к смерти?»       Вскоре кашель прекратился. Хатаке вымыл лицо ледяной водой, потом руки и раковину. Красная вода стекала вдоль пальцев, мешаясь с угольными лепестками. Глаза щипало.       «Кажется, я оказался не готов к такому исходу… — он вытерся сухим полотенцем и, повесив обратно на гачек, вернулся в спальню, сев на краю кровати. — Выходит, она так странно вела себя из-за того, что знала? Раз он оказался там, то Сакура кашляла кровью… пока держала меня за дверью?.. Хах, — мужчина поднес руку к лицу и потер ладонью правый глаз. — Блядь…»       Поднявшись с кровати, он подошел к шкафу, начав искать, что надеть. Черные джинсы, черный гольф и кофейное пальто тут же опустились на тело мужчины.       «За ней заехал тот мужчина? Кто он такой? Он поможет ей? Сможет ли? Нужно узнать обо всем».       Выходя и запирая квартиру, Хатаке уже набирал номер того, кто мог узнать любую информацию.       — Здраствуй, извини, что беспокою тебя, знаю, что у тебя и самого море проблем… — начал он.       — Говорите, Какаши-сан, что вы так издалека начинаете? — прозвучал спокойный низкий голос в ответ.       — Ты не мог бы помочь найти мне некую информацию?.. Кстати, извини за то вторжение…       — Что вы, спасибо, что позаботились о нем, так что там у вас?       — Ты сможешь достать для меня некоторые конфиденциальные медицинские данные?       — Медицинские?.. — Итачи немного нахмурился, но по телефону видно этого не было. — Конечно.       Спрятав телефон в карман, Учиха поднялся из-за стола и направился в такую нелюбимую лабораторию. И для такой нелюбви была одна простая причина, он терпеть не мог того, кто ей заправляет. А так, как дело личное, не хотелось бы в него посвящать лишние уши и рты.       Он выдохнул, морально подготовившись, и открыл дверь.       — Дорогой мой, ты пришел, — сразу же заметил его золотой взгляд. Итачи поморщился от сладострастного выражения лица мужчины. — Чем могу тебе помочь? Ты наконец согласен на свадьбу? — немигающим взглядом уставился на него брюнет, сложив окровавленные руки в перчатках в замок перед собой.       — Дистанцию держите, Орочимару-сан, — ткнув указательным пальцем в лоб, Учиха отодвинул от себя на расстояние вытянутой руки такое назойливое тело. — От вас воняет, и вы можете испачкать кровью мой костюм.       — А если я помоюсь, ты согласишься стать моим подопытным? — обрадовался мужчина.       — Никем, забудьте об этом, — холодно проговорил Итачи, сверля ледяным взглядом собеседника.       В это же время самого Учиху тоже сверлили недоброжелательным взглядом, даже скорее открыто враждебным. Кабуто, помощник и по совместительству нелюбимый любовник доктора, сжимая свои кулаки до посинения, наблюдал за этой нелепицей взглядом неудавшегося киллера.       — Тогда, о чем я могу думать? — выражение лица Орочимару было уже не таким радостным.       «Можете подумать о том активисте позади, или нет, мне похер, только меня не трогай, озабоченный старый змей», — подумал Итачи, но вслух произнес другое.        — О работе, конечно, или вы забыли, где находитесь сейчас? Как раз насчет нее я и пришел поговорить. — «Неожиданно, да? Говорить о работе на работе? Кто бы мог подумать о такой бессмыслице, так ведь?»       — Ладно, тогда в другой раз, — Орочимару отошел назад и оперся поясницей о металлический стол, на котором естественно лежал мертвый частично разобранный человек. — Так, по какому рабочему делу вы пожаловали в мою обитель? — сложив руки на груди, осведомился мужчина.       «Уж увольте от этих других разов…» — мысленно вздохнул Учиха.       — Мне нужна история болезни партнерши Хатаке Какаши… и его тоже можно, — немного подумав, добавил брюнет.       — Честно говоря, я так сразу бы и не вспомнил о нем, если бы не Сасори, — заговорил мужчина.       — При чем здесь он?       — Ну как же, Сасори ведь занялся лечением той самой партнерши. Он еще недавно заходил и спрашивал о «черных», там и прозвучало его имя.       — Так значит, все данные сейчас у Сасори?       — Именно.       — И где он сейчас?       — Ну как где? Наверное, прямо сейчас проводит над ней эксперимент.       — Над Сакурой?       — Да-да, кажется, так её и звали.       — В какой они лаборатории?       — Да без понятия, в какой-то из, — пожал плечами Орочимару. — Кабуто, ты в курсе?       — В тринадцатой, — сквозь зубы процедил парень.       — Хм, ясно, спасибо, — задумался о чем-то Учиха и вышел.       — Не за что, дорогой, — крикнул ему в спину мужчина, красиво помахав окровавленной ручкой на прощание.       Якуши скривился от этих слов еще больше. В несколько шагов он настиг Орочимару и со всей силы укусил за шею.       — Ай, сдурел что ли? — машинально прикрыл рукой ранение мужчина, воззрившись на парня, как на бешенную собаку. — Ой, фу, — он быстро отдернул руку от шеи. — Блядь, еще и к ране приложил, ну заебись, — недовольно проворчал Орочимару и направился к раковине в левом углу комнаты.       Пока он тщательно отдраивал и дезинфицировал место укуса, Кабуто тихо подошел и обнял мужчину сзади.       — Я же не бешеный, можете так не стараться, — виновато проговорил он, упершись лбом о спину Орочимару.       — Ты-то, может, и нет, а насчет его болячек я бы не был так уверен, — кивнул он головой в сторону трупа.       — …Извините.       — Попустило?       — Да.       — Хорошо. Не извиняйся, сам виноват, — золотые глаза покосились в сторону парня.       Объятия стали крепче.       — Я подумаю, стоит ли вас прощать, — исподлобья сказал Якуши.       — Вот наглый щенок, — с хищной улыбкой ответил мужчина.       — Стараюсь не разочаровывать, — Кабуто наклонился еще немного вперед и вцепился зубами в нижнюю губу брюнета.       — Вот же, — чужой язык сразу же показался между бледных губ, встречая горячее дыхание парня, что мгновенно поглотило его.

***

      — Готова? — поднял глаза на девушку Сасори, отвлекаясь от подготовки лекарства.       Сакура сидела на краю металлического стола, качая босыми ногами в воздухе, одетая в стандартную больничную рубашку.       — Конечно, — подняла и сама взгляд Харуно, оторвавшись от очень занимательного созерцания своих стоп на фоне серого кафеля. — Я вся в вашем распоряжении, Сасори-сан, — улыбнулась она.       — Последние слова?       Девушка напряглась, и улыбка мгновенно стала натянутой.       — Скажите всем, что я их любила, но себе, Сасори-сан, передайте, что я ненавижу вас до глубины души, надеюсь, вы отнесетесь ко мне с пониманием?       — Ха, вот как, хорошо, — криво улыбнулся мужчина. — Не волнуйся, все будет в порядке, ложись.       Сакура послушалась и легла. Мужчина навис над ней с кислородной маской в руке.       — Тогда нечего было начинать, — уставилась она в его карие глаза.       — Боишься? — спокойно спросил Сасори.       — Издеваетесь? — в тон ему повторила Харуно.       — Ладно, не бойся, — он коснулся пальцами свободной руки кончиков её, что свободно лежали вдоль тела девушки на столе. Сакура закрыла глаза, и мужчина приложил к её лицу маску. — Я спасу тебя в любом случае…

***

      Какаши стоял перед знакомым надгробием вот уже в который раз.       Из надписи напротив на него смотрели пара таких же знакомых слов: «Рин Нохара».       «И я снова здесь…»       «Она на лечении», — только и был короткий ответ ранее. Он же звучал в его голове сейчас, словно глуша собой все другие мысли. Итачи обещал держать в курсе дел, предлагал начать лечение и ему, но Хатаке отказался, на том и разошлись.       Мыслей всегда здесь было так много, но сейчас в душе мужчины не было ничего, кроме опустошения.       Черный, почти что неживой, взгляд уставился в серый камень надгробия. Казалось, мужчина хотел слиться с ним, хотел поменяться местами… Чувство вины за собственное существование съедало его изнутри, точно хорошо выдрессированые черви, наученные пожирать его волю к жизни.       — Что ты снова здесь делаешь? — громко и раздраженно прозвучал голос сзади, отвлекая Хатаке от его занятия. Даже не оборачиваясь, Какаши прекрасно знал, кому тот принадлежит.       «Что такое невезение и как с этим бороться…»       — Глухой что ли? — взревел мужчина. — Я тебя, блядь, спрашиваю, какого хера ты здесь забыл, чертов убийца?! — большая рука толкнула его в плечо, заставив развернуться.       — Мне кажется, сюда вход разрешен всем, — спокойно ответил Хатаке.       — Всем, только не тебе. Я ведь говорил тебе здесь не показываться больше, так почему ты снова здесь? — прошипел мужчина.       — Обито, она тоже была моей подругой…       — Тоже? Что ж ты тогда не помог ей? Почему не ответил? Малого того, что она влюбилась в такого урода, как ты, так еще и умереть из-за тебя была должна, и после этого ты еще смеешь показываться ей на глаза? У тебя вообще совесть есть, Какаши? — уже менее громко, расстроено спросил Обито.       — Куда хочу, туда и буду приходить, ты мне не указ, — поднял на него черные глаза Хатаке.       — Блядь, — Учиха отпустил ворот пальто и оттолкнул друга. — Как же я уже устал от тебя, — пробубнил он себе под нос, растирая ладонью лицо в попытке успокоиться, — упертый ублюдок…       — Если тебе полегчает можешь побить меня, — равнодушно произнес Какаши, смотря на друга абсолютно безразлично.       Обито отвлекся от поливания матом своего врага номер один, и серьезно воззрился на мужчину.       — Теперь каждый раз, как мы видимся будешь предлагать мне подобное? Не боишься, что от тебя мало что живого останется? — с угрозой в голосе спросил Учиха.       — Если тебе это поможет, то мне нетрудно, — пожал плечами Хатаке.       Брюнет молча сверлил собеседника изучающим взглядом, пока не выдал свой вердикт:       — Мне кажется, или ты нарываешься специально? Хочешь, чтобы тебя кто-то избил?.. — точно в подтверждение его словам Какаши немного напрягся. Обито развернулся, встав перед мужчиной прямо. — Мне нетрудно, и честно говоря, из-за этого твоего поведения у меня только больше кулаки чешутся разукрасить хотя бы несколькими синяками твою спокойную рожу, но я не намерен делать тебе услугу. Если у тебя что-то случилось, прочувствуй это хорошенько, — он ткнул Хатаке в грудь слева, — всю ту боль, не физическую, от которой тебе полегчает, а другую, душевную, она болит не меньше, если не больше. Я хочу, чтобы ты на своей шкуре прочувствовал все то отчаяние от потери любимой, даже если любовь ненастоящая и продиктованная феромонами, дыру от нее вряд ли удастся так просто пережить, — на слегка смуглом лице мужчины возникла кривая ухмылка.       — О чем ты говоришь? — взгляд Хатаке обрел направленность, холодно уставившись в Обито, перед этим сверливший точку явно где-то в другом измерении.       — А ты правда хочешь знать, «Какаши-сенсей»? — продолжал улыбаться тот.       — Откуда ты знаешь? — сразу уловив нить сказанного, он резко схватил Учиху за ворот, приподнимая.       — Неужели ты думал, что законно предлагать учителю переспать со своей ученицей? Тебе было сложно на это решится? А ей? — напирал мужчина. — Как тебе было трахать свою ученицу, помня о том, что Рин умерла от любви к тебе? Как тебе было влюблять её в себя, зная, что подписываешь молодой девушке смертельный приговор? Понравилось снова чувствовать себя вершителем судеб?       Кулак прилетел в лицо Учихи, раньше, чем он смог это осознать, разбив ему губу. Мужчина отшатнулся, но не упал, стер струйку алой жидкости в уголке рта, продолжив и дальше улыбаться.       Какаши терпел достаточно долго, он думал, что сможет выдержать все, лишь бы другу полегчало, но стоило отметить, что его мысли уже давно не совпадают с реальностью, а друг, которым он все еще считал Обито Учиху, уже давно им не являлся. Даже больше, он уже точно стал его врагом. Он ломал его жизнь, пока Хатаке даже не подозревал об этом.       — Я только одного не могу понять, неужели ты поверил во все те бредовые доводы насчет вашей связи? Что тобой руководило тогда? Надежда на спасение своей шкуры, или, может, желание испортить жизнь другому человеку, чтобы не ты один мучился? — продолжал свою шарманку Обито.       — Еще слово, и я не ручаюсь за то, что могу с тобой сделать, — от лица Хатаке, как и от его тона сквозило леденящей кровь угрозой.       Впервые с начала всего того разнообразия издевательств, которым одаривал его «друг» со дня смерти их общей подруги, Какаши решился дать ему отпор. Он спокойно мог сделать это и раньше, но только сейчас мужчина ясно осознал, что своим поведением он делал только хуже, что на самом деле ему хотелось сравнять того с землей за эти беспочвенные обвинения, он не был виноват.       — Я не виноват в смерти Рин… — начал Хатаке.       — Что? — лицо Обито мгновенно преобразилось.        — Я не умею управлять чужими чувствами, я не виноват в том, что родился с этим лицом, что имею такое тело, что привлекают противоположный пол. Не из-за меня. Она умерла из-за болезни. Что с тобой не так, что столько лет ты заставлял меня чувствовать вину за смерть моего друга? — на лице Какаши отразилось сожаление вперемешку с непониманием.       — Если бы ты ответил ей взаимностью…       — То что? — перебил Учиху Какаши. — То она не почувствовала бы, что я вру? Не увидела бы подвоха? Ты правда считаешь, что Рин была настолько глупа, что не заметила бы этого?! Я скажу тебе даже больше, она никогда не предлагала мне даже встречаться. Не знаю, о ком, или, о чем она думала, но она не сделала этого. Не думаешь ли, что, возможно, дело было в том, что она видела, каким взглядом ты на неё смотришь? Возможно ли, что она знала, как ты отреагируешь на наши с ней отношения, что возненавидишь меня, своего друга? А она же не хотела ранить чужие чувства. И в результате все равно сделала это, будто это было неизбежно… Я тоже скорблю по ней. Не задумывался ли ты хоть иногда, что твоей вины в её смерти не меньше, чем моей? И ради чего ты разрушил мою жизнь, жизнь Сакуры? Ради мести? Чтобы мы почувствовали боль? Знай, мы почувствовали. И что? Чувствуешь себе счастливее от этого? Помогло это вернуть Рин? Или, может, унять твою ярость? Кто разрушил еще одну жизнь? Я или ты?       Обито несколько секунд молчал, пока внутри него начинал изливаться кислотный вулканический яд.       — Убирайся, блядь! — мужчина толкнул Хатаке обеими руками в плечи, выталкивая от могилы в сторону выхода с кладбища.       — Ты же знаешь, что я прав, так ведь? — решил уточнить Какаши.       — Убирайся, и чтобы ноги твоей здесь не было больше никогда! — взревел Учиха. — «Даже если это и так, я никогда не признаю твоей правоты! Никогда и ни за что!.. Иначе… ради чего я жил все это время?..» — мысленно добавил он, смотря, как Хатаке просто развернулся и ушел прочь.       «Сука, с такими друзьями и враги не нужны», — зло подумал Какаши, уходя. Мужчина чувствовал, что останься он там хоть на секунду дольше, услышь он хоть еще одно слово в свой адрес, то, даже не обращая внимания на то, чья это могила, он бы избил Учиху до полусмерти прямо там, на месте, не давая ни вздохнуть, ни подняться, разбил бы лицо, пнул ногой в грудь и повалив на землю, бил бы до тех пор, пока не стер бы свои собственные костяшки до белизны суставов. Это было слишком опасно и грозило смертью другому. Никогда прежде он не чувствовал такого, но все это скопление негативных эмоций, весь этот нескончаемый убийственный поток мыслей и чувств, если он ничего не сделает с этим, то просто в один момент взорвется, руша все вокруг.       Какаши достал телефон и набрал номер.       — Хатаке позвонил первый, не иначе жди сегодня метеоритный дождь, — с сарказмом отозвался голос в телефоне.       — Блядь, Генма, не паясничай, ты еще ходишь в тот подпольный бойцовский клуб, о котором говорил?       Повисла секундная тишина, после которой голос Ширануи звучал уже совершенно иначе.       — Хожу.       — Скинь мне адрес и договорись о членстве.       — Чего?! — барабанная перепонка Какаши завыла от боли из-за резкого вскрика друга. — Ты с дуба рухнул и головой приложился? Ничего подобного я делать не собираюсь, тем более отпускать тебя туда одного.       «Волнуется, ишь заботливый какой внезапно, но не очень вовремя».       — Или ты делаешь, что я сказал, или моей грушей для битья станешь ты сам, — безразлично проговорил Хатаке.       — Вот это понесло тебя… Ладно, встретимся через час, я как раз с работы освобожусь, скину адрес за полчаса. Как раз хватит тебе, чтобы добраться туда. Но говорю сразу, во-первых, без меня тебя туда просто не пустят. Во-вторых, я не ручаюсь за то, что с тобой там может случится.       — Вообще без разницы. Если опоздаешь, я найду способ.       — Это ты мне угрожаешь, идиот? Ей, очнись, Какаши, блядь, а то твоя крышка что-то накренилась слегонца, и это не я, а ты у нас постоянно опаздываешь.       — Я буду вовремя.       — Вот и порешали.       Вместо прощания послышались гудки, и Хатаке направился к себе домой, чтобы переодеться. Его уже не волновало, что было «до» и что будет «после», наконец он сможет беспрепятственно излить всю ту кипящую жижу внутри, наконец появилась прекрасная возможность решить для себя все окончательно, раз и навсегда очистить свою душу, прямым путем избиения чужого безвольного тела.