Разреши мне любить тебя

Десять лет назад:       Тёмная ординаторская была пронизана светом. Будто бы солнце само понимало, что в этом месте произошло итак слишком много плохого, поэтому щедро дарило тепло, ставшее последней надеждой на жизнь для молодого брюнета.       Лука сидел напротив письменного стола, заваленного выписками из десятков историй болезней и безвольно смотрел на врача, который был немногим старше него. Лет так на пять, ну может быть семь, но явно не больше. Светлые волосы, бледная кожа, округлые карие глаза и черная оправа очков, вот и всё, что запомнил Куффен, хотя это было не важно. — Лука… — Вы же говорили, что это ангина.       Голос парня прозвучал излишне спокойно. Уверенно, твёрдо и явно не так, как должен был прозвучать в его ситуации. Хирург даже опешил, но всё же ответил: — Ты прав. Я думал, всё именно так, ведь твои прошлые анализы не вызывали сомнений. — Тогда почему они возникли сейчас? — Понимаешь, Лука… — тихо начал мужчина, но Куффен его жёстко прервал. — Нет, месье Дюпюи. Не понимаю, — его пустой, обезличенный взгляд пронзил лицо молодого хирурга. — не понимаю и, наверное, никогда не пойму. Почему вы не рассказали мне об этом в тот день, когда впервые заподозрили ВИЧ? — Всё дело в типично длительном для заболевания периоде «окна». В некоторых случаях отрицательные тесты могут выявляться ещё в течении трёх, а иногда и шести месяцев после инфицирования пациента. Крайне редко и дольше, но… — Прошёл год, — вновь голос Куффена стал напоминать доктору бездумное эхо. — Если мы сейчас же начнем подготовку к твоему будущему лечению, то и продолжительность жизни может оказаться намного длиннее. — А если нет, то я умру лет через пять, верно? — брюнет натянуто улыбнулся.       В общем-то, ему было плевать на ответ Дюпюи, он лишь мечтал о том, чтобы поскорее покинуть ординаторскую и выбежать прочь, оставив за собой стены больницы, и навсегда стереть из памяти тихий голос врача. Лука всё ещё не мог осознать, что вместо былого «долго и счастливо» его ожидало лишь «мучительно больно». Больно и страшно…       Наконец, он всё же оказался на улице. Такой чистой, светлой и по-весеннему свежей улице, от которой так и веяло мягкостью. Его Париж медленно оживал, превращаясь в огромный благоухающий сад. Он был той самой незамысловатой картинкой, которую знал каждый турист, планирующий свое путешествие. Чёрно-белой открыткой, с эффектными красными пятнами в растушеванном центре. Мечтой самых юных и закоренелых романтиков, летящих в столицу, подобно стайке ночных мотыльков, отозвавшихся на всполохи яркого пламени. Он был всё тем же Парижем. Его Парижем. Единственным верным и бесконечно родным...       Где-то вдали шелестела листва, унося ветра́ в сторону очнувшейся Трокадеро, высокий шпиль Эйфелевой башни, как и прежде, пронзал самую суть кучевых облаков, огромные толпы прохожих беззаботно спешили к своим веткам метро, а у кованых ворот клиники ютились ребята, с которыми Лука договорился встретиться сразу же после визита к врачу.       Натянув на глаза капюшон, он ловко проскользнул между ними, сделав вид, что ни с кем не знаком. Временами, он мог так таинственно исчезать, теряясь среди пробок и бесчисленных пешеходов. Подобное происходило с ним редко, всего лишь тогда, когда он действительно хотел раствориться и сдаться безудержной власти собственных чувств. Друзья это знали и потому, предпочитали не доставать его своими вопросами. Они и теперь не тронули парня, лишь проводили знакомую спину поблекшими взглядами, а после вновь продолжили шутить и смеяться. Так, словно ничего не случилось.       Странно… Неужели никто не заметил смертельного страха в глазах музыканта? Неужели им не было дела до его натянутой, излишне фальшивой улыбки? Неужели им будет также плевать, когда он однажды умрёт? Неужели…       Куффен оглянулся, но вокруг всё было до противного прежним: и яркое солнце, щедро дарящее лучи всем прохожим, и Лувр, приветливо зазывающий гостей своим начищенным блеском, и даже Сена, мягко убаюкивающая туристов свободолюбивыми волнами. Всё… И даже он сам.       Те же драные джинсы, старые, потёртые кеды и его любимая чёрная толстовка с белым принтом, которая отлично справлялась с задачей отвлечения от себя чьих-то изучающих взглядов. — Что сказал месье Дюпюи? — Анарка выпорхнула из-за угла, перехватив поникшего сына в гостиной.       На щеке её был след от муки и клубничного джема. Джулека ведь всегда любила мамины сладости, а сегодня женщины явно готовили для Леа сюрприз. Совсем скоро Либерти должна была засиять россыпью из многоцветных гирлянд, ожить от звуков знакомых Куффену мелодий, да и просто утонуть в потоках ласки и нежности, которых сейчас так не хватало его жене, три недели назад потерявшей отца… — Всё потом, — ласково чмокнув мать в лоб, улыбнулся Лука и быстро исчез за дверью каюты.       За доли секунды музыкант оказался в постели и рухнул на жёсткий матрас. Пальцы сами собой накрыли лицо пуховой подушкой, позволив ему перестать притворяться и, наконец уже, выплеснуть свои чувства наружу. Он плакал. От обиды и страха. От чувства немого бессилия и вины перед любимой семьёй. Он умирал и уже ничего не мог с этим поделать. Он всё понимал и потому не хотел говорить им об этом. Только не сегодня. Не в день, когда Леа исполнилось двадцать два года…       Лука сидел на диване и прикрывал рубашкой истерзанный торс. Ему вновь было до безумия страшно. Но он уже не боялся своей смерти как раньше, нет. Он уже давно смирился и даже привык ходить по лезвию бритвы. Теперь его страшило только одно — бессильное презрение в глазах Маринетт.       Сколько раз он уже проходил через это, сколько раз его предавали люди, которые клялись ему в вечной дружбе и чистой любви… — Мы выдержим это. Мы справимся, слышишь? — в зелёных глазах Леа забрезжили слёзы.       Она бережно провела ладошкой по его скулам и едва коснулась полусомкнутых губ. Лука безвольно взглянул на жену и медленно отшатнулся. Он словно не верил её обещанию. Он будто бы чувствовал в нём всю незримую фальшь и как же, черт возьми, он был тогда прав… — Мы найдем лучшего в Париже врача, а если понадобится, то пересечем всю Европу, а потом рванем в Штаты, или же на время лечения переедем в Китай. Плевать! Мы всё равно будем биться с болезнью и однажды мы её победим. Я клянусь тебе, слышишь? Я обещаю… — Ложь! — измученно взвыл музыкант, разбивая о стену несчастную кружку. Она тут же разлетелась на десятки осколков, образовав на полу стеклянное месиво из них и зелёных чаинок.       Жгучая боль растеклась по венам Куффена, оставив очередной шрам на его сердце. — Всё ложь. Ложь… — прохрипел он, сжимая руками виски. — Вы все говорили, что будете рядом, а сами исчезли…       В голове тут же всплыли образы близких друзей, жены, десятков хороших знакомых и музыкантов. Да что уж там, даже мистер Симмонс, который сдавал брюнету жильё в Вашингтоне, с позором выгнал его со съемной квартиры как только узнал про диагноз. А потом были бесконечные попытки начать всё с начала… Лука пытался смириться и осесть на задворках столиц сначала Германии, позже Италии, Австрии и даже Израиля… Долгие месяцы он выживал в кулуарах навороченных клиник и всё равно не получал от лечения никакого эффекта.       Это стало напоминать ему замкнутый круг: очередной переезд — новая клиника — лицемеры-друзья — их жестокие слова и предательство, а в завершении всего — провал в бесконечно долгом и выматывающем лечении. И всё уже начало измеряться годами, пока Лука совсем не отчаялся и не согласился принять участие в сомнительном эксперименте по тестированию новых лекарственных средств в одной из обучающих клиник Америки. Там он провел самый крупный отрезок своего «марафона», только вот смогло ли это хоть как-то повлиять на течение ВИЧ, Куффен пока что не знал.       Он уже и сам понимал, что болезнь подбиралась всё ближе. Он чувствовал как она наступала, как стягивала грудь своими холодными пальцами, поражая здоровые ткани и без того ослабленных лёгких. В последний год это происходило всё чаще. Брюнету стало тяжелее дышать, появились неприятные спазмы, а ещё его тело жестоко ломило, когда организм выворачивало наизнанку, а к горлу подступал омерзительный рвотный комок. Иногда он громко кричал, а порой просто терял сознание и приходил в себя лишь отделении интенсивной терапии, куда его привозили на скорой. Именно в одну из таких вылазок, он и решил вернуться в Париж.       Он ведь и правда не знал сколько ему осталось: неделя, месяцы, год, а может быть, всего пара часов... Он также не знал, появилась бы у него другая возможность увидеть своих родных или нет? Успели бы они встретиться с ним и попрощаться, скорее всего, уже навсегда? Он всего лишь мечтал провести с ними остатки почти истекшего времени, напоследок обнять, прижав их к своей исхудавшей груди, и тихо попросить у любимых прощения. Только вот всё вышло иначе…       Сначала появилась Мари со своей одержимой любовью, затем возник Адриан, так глупо погибший из-за него, и теперь Лука окончательно осознал, что опасность угрожала не только Агрестам, но и любому другому, кто был просто замечен в одной компании с ним: Эзре, Алье, Нино, семье Дюпен-Чэн… Все эти люди возглавляли список тех, кто автоматически попадал под горячую руку великого модельера. И, к сожалению, не только его. А ведь ещё же были мама, Джулека и Леа…       Кажется, в этот миг в голове Куффена взорвался вулкан. Он не знал, он просто не понимал как ему действовать дальше. Да, он почти выдворил Анарку и Джул из Парижа, дав им призрачный шанс на спасение, но что он мог сделать для остальных? Габриэль Агрест наверняка успел протянуть руки к родителям Маринетт и, кто знает, возможно, сейчас на очереди уже стояли Алья и Нино, а значит и Эзра, а значит…       Кровь резко отхлынула от щёк музыканта и ударила волной в область солнечного сплетения. Такого рокового просчёта он просто не мог допустить, а уж тем более, взять и трусливо сбежать с поля боя. Конечно, головой он понимал, что сейчас должен был находиться с Маринетт и одержимо пытаться объяснить ей всю суть происходящего. Он должен был хотя бы попробовать уговорить девушку сбежать из Парижа, но почему-то не мог. Язык словно прирос к его нёбу, а ноги и вовсе отказывались подчиняться. Ему было стыдно за то, что она так некрасиво узнала о его тайне, а ещё он ощутил страх. Дикий, удушливый страх, который не давал его мыслям покоя и не позволял выстроить логическую цепочку, исходя из которой он смог бы начать действовать дальше.       Что теперь Мари думала обо всём? Считала ли его молчание гнусным предательством или же, как и все, видела в своем несостоявшемся любовнике лишь физического урода, так низко павшего в глазах целого общества, вследствие своих глупых ошибок? Да, скорее всего…       Лука уже давно привык слышать о том, что он чёртов бродяга, опустившийся наркоман или же любитель легкодоступных мальчиков с трассы. Всё-таки образ уличного музыканта не мог не оставить свой след. Чаще всего, окружающие списывали наличие ВИЧ на разбитной образ жизни, говоря брюнету о том, что он полная мразь, которая подхватила заразу из-за каких-то заслуг, да ещё и добивали его парой мерзких ругательств, из-за которых Куффен часто мечтал наложить на себя руки.       Этот диагноз стал для него позорным клеймом, выжженным огромными буквами на сероватом лице, покрытом ровным слоем из тонального крема, но разве Лука заслуживал это? Разве он не мог хотя бы в мечтах надеяться на то что однажды встретит того, кто просто выслушает его и, быть может даже поймет, только вот таких добровольцев было немного. Джулека, его мать и, пожалуй, ещё Адриан…       Адриан всегда был для Луки кем-то особенным. Пусть они и познакомились откровенно недавно, но Агрест умудрился стать для него той хрупкой соломинкой, благодаря которой Куффен снова поверил в любовь. В ту самую любовь, что когда-то давно похоронил вместе с воспоминаниями о Леа, так резко вычеркнувшей его из собственной жизни.       Адриан был истинным другом, соратником и единственным лучиком света, отблеском его не до конца угасшей надежды, но потом он тоже исчез. Погиб, защищая интересы брюнета. И вот теперь Лука находился в настоящем смятении. Он не понимал как можно было просто взять и поверить в смерть Адриана Агреста, а после молча выдохнуть и не сойти с ума от отчаяния, а ведь ещё была малышка Мари, которая по-прежнему нуждалась в поддержке…       В груди неприятно заныло. Лука вновь ощутил прилив страха и острую необходимость сейчас же вернуться в каюту и обнять Маринетт. В глубине души он знал, что там его ожидал самый нужный и самый преданный взгляд, от немой пытки которого так хотелось сбежать. Правда, уже не осталось тех мест, которые смогли бы укрыть его от тяжёлого разговора. Он слишком сильно любил Маринетт, чтобы бросить её вот так, даже не предприняв ни одной попытки во всём объясниться.       Поправив на груди распахнутую рубашку, Лука приблизился к двери. Открыв её, он практически замер, пытаясь медленно осознать то, что с ним произошло. Однако всё было напрасно. Темные точки уже успели поглотить его разум и теперь плавно стекали каплями крови по дрожащим рукам. — Мари... — хрипло прошептал он, бессильно хватаясь пальцами за выступы дверного проёма...

***

— ВИЧ-статус: «положительный»…       После этих слов Маринетт замутило. Она плавно осела возле кровати и зажала ладошкой свой рот. Крик, что так отчаянно пытался прорваться сквозь губы, застрял где-то на уровне горла. Хрупкое тело трясло, а глаза безбожно щипало от слёз.       Он болен… Её Лука уже давно был ВИЧ-инфицирован и бессовестно скрывал это! Но почему он молчал? Разве он имел хоть какое-то право скрывать от неё правду? Он же видел как бездумно Агрест растворилась в своих собственных чувствах! Он не должен был так поступать с ней! Не должен!       Девушка продолжала дрожать и заходиться в безмолвной истерике, от которой уже едва ли не сходила с ума. Всё это время она любила Луку, как же черт возьми, она его любила, а он… Он лгал ей, глядя в глаза! Он промолчал, когда она бросила Адриана, он промолчал и тогда, когда её муж сорвался вниз с высокого карниза и умер, прямо под окнами родного отца! Но почему? Почему Лука ничего не сказал?! Разве Адриан заслуживал к себе подобного отношения?! Как же наверняка ему было обидно осознавать, что Мари оставила его ради умирающего музыканта. Боже, какой кошмар...       В голове неудержимо путались мысли. Они метались из стороны в сторону, то задевая собой Адриана, то вновь возвращаясь к Куффену. Маринетт казалось, что в какой-то миг они просто сплелись воедино, воссоздав недостающую картинку её жизни, но очередной кусок пазла в виде отца заставил девушку взвыть.       Она ударила его ножом, причинила боль самому близкому своему человеку и тут же сбежала, словно мерзкий Иуда или же глупый ребёнок, испугавшийся своего наказания. На что она рассчитывала в тот момент? На любовь и прощение со стороны родственников? На их понимание? На родительскую поддержку в виде покорного одобрения её гнусной интрижки? Интрижки из-за которой погиб Адриан!       Боль жгучей лавиной прожгла сердце Агрест и она рухнула на ковер, содрогаясь от жутких рыданий. Она одержимо кричала, уже не пытаясь скрывать своих чувств. Все эмоции смешались в ней гремучим коктейлем и разлились чёрным ядом по венам. Кажется, в нём было всё: и боль, и обида, и некупируемый страх, погрязший в волнах горящей ненависти ко всему, что находилось вокруг и, в первую очередь, к самой себе.       Она предала всех ради Куффена, она рисковала жизнью родного отца, она напрочь забыла о существовании своего любимого человека лишь ради того, чтобы быть с тем, кто ни во что не ставил её чувства! Лука всегда лгал ей, притворяясь безобидной овечкой! Он каждый день травил её разум фальшивой надеждой, от которой вся жизнь Маринетт полетела к чертям! Он знал, что они никогда не смогут быть вместе и всё равно раскрывал свои руки для нежных объятий! Он знал…       Разрушительный гнев пропитал каждую клеточку тела Мари и она взвыла, с силой треснув ногой по краю стола. Он слегка покосился и обрушил на Агрест целый ворох из каких-то бумаг. Машинально подхватив первую попавшуюся пачку, она стала читать.       Выписки, выписки, выписки… Одни чёртовы выписки из всевозможных больниц, в которых лечился Куффен. Всё как одна, гласили о том что он уже больше десяти лет был инфицирован этим вирусом и безуспешно боролся за жизнь. Каждая новая запись обрастала диагнозами, которые сродни снежному кому, облепляли худощавое тело брюнета. Маринетт дрожала от страха, но почему-то всё ещё продолжала читать.       Нью-Йорк, Берлин, Тель-Авив… Географию клиник можно было перечислять бесконечно, пока, наконец, взгляд девушки не упал на знакомые строчки. Это был её любимый французский. Да, конечно, это она — самая первая запись из всех существующих в амбулаторной карте Луки…       Смахнув застывшие слёзы, Мари опустила взгляд к самому краю страницы. Увидев знакомую подпись, она неожиданно вздрогнула: Лечащий врач: Венсан Дюпюи 18.04.2009. — Этого не может быть…       Стараясь не пропустить ни единого слова, Агрест нервно сжала кулак. Ногти глубоко въедались в тонкую кожу, но девушке было плевать. Сердце стучало непозволительно громко и в один миг оно замерло.       Тёмная пелена чувств заволокла разум, заставив брюнетку приподняться с ковра и, держась за все имеющиеся в каюте предметы, уверенно двинуться к двери. На секунду застыв у одного из зеркал, Маринетт неосознанно взглянула на своё отражение: бледная тень, с залегшими у нижнего века кругами, пустые глаза и скривившаяся линия губ, — с таким видом она мало чем отличалась от того же Куффена. Разве что, теперь в её голове навязчиво крутилась безумная идея с красивым названием «Лука».       Она больше не могла не замечать его лжи, как и не могла не вспоминать о смерти супруга. Адриан верил ему, он ведь искренне пытался помочь… Да, в этом был настоящий Агрест, которого знала лишь одна Маринетт. Она верила им обоим и они оба причинили ей боль. С той лишь разницей, что именно её ложь погубила Агреста. В груди что-то щелкнуло и брюнетка сделала шаг.       Наверняка, ещё вчера она бы сомневалась в принятом ею решении, но не сейчас. Внутри по-прежнему кипела любовь к обоим мужчинам, но Маринетт понимала, что произошло уже слишком многое из того, что навсегда поменяло её жизнь, а это значило, что иного выхода у неё нет.       Опустив руку в карман, она извлекла нож. Негромкое клацанье быстро затихло в пространстве и девушка коснулась двери, за которой уже раздавались шаги молодого Куффена. Сделав глубокий вдох, она прикрыла глаза. — Мари, — тихо прошептал музыкант, за секунду до того, как Агрест занесла над ним сверкнувшее лезвие.       Сдавленный хрип сменился негромким шуршанием, а после Лука стал медленно сползать по стене, хватаясь ярко-алыми пальцами за холодный проём. — Мари, — вновь повторил он, прежде чем девушка ослабила хватку и уронила нож на ковёр…