Разреши мне любить тебя

14.02.2020       «Жизнь… Как много смысла заложено в этом слове. Как много в нём тайн, надежд и желаний… Как часто мы игнорируем их, не замечая, что сама жизнь утекает сквозь пальцы.       Сперва она расходится ручейками, впадая в реку взросления, а после медленно иссыхает, пока однажды окончательно не исчезнет, пав жертвой человеческого безразличия. Так же погибаем и мы, привычно выбирая иллюзию, а после, продолжаем вести себя как кучка слепых новорожденных котят…       Спросите почему? Я не знаю. Тогда вы скажете, что всё это ложь… Возможно, но просто задумайтесь: как часто мы не ценим мгновения, которые остаются клеймом в нашей памяти? Как упрямо не видим тех чувств, что когда-то били ключом изнутри? Как, сами не замечая того, мы становимся жертвами целого скопища незнакомцев?       С малых лет мы куда-то спешим: сначала в школы, сады, в институт, на работу, забыв напрочь про сон и семью. Затем, стараемся завершить кучу дел, становясь орудием для чьих-то амбиций. Мы ставим свою жизнь на поток и даже не задумываемся о том, что эта гонка отдаляет нас от родных. Мы теряем ту связь, что красной нитью проходит сквозь годы. Мы обрываем общение, откладывая звонки на «потом», а потом… Оно уже не приходит.       Мы умираем, так и не сказав родным главных слов. Уходим, бросая их в самое пекло отчаяния, а затем убиваем, разъедая любовь своим вечным молчанием... Однажды, мы это поймём, но будет уже слишком поздно. Мы больше не сможем вернуться в тот день или час. Не сможем подарить близким любовь и заботу, которые должны были отдать ещё годы назад. Не сможем сказать как безумно скучаем. Не сможем прийти и коснуться их кожи губами…       …Можете считать меня трусом, глупцом или даже предателем. Мне всё равно. Проведя столько лет в одиночестве, я понял одно: семья — самое ценное, что может быть в жизни. Сколько лет я жил вдали от тех, кого так сильно любил. Сколько раз я пытался всё бросить и начать всё сначала… Не вышло. Годами я мечтал оказаться в Париже. Обнять сестрёнку и мать. Упасть в ноги любимому сыну, чтобы после начать молить о прощении. Я хотел посмотреть в глаза Леа и сказать как много она значила для меня, но не смог.       Я ничтожество и я это знаю…       Я так хотел успеть завершить всё, поставить точку в одержимости Ната, но даже этого я не сумел сделать. Я внутренне сдался. Или же мне так казалось, до момента пока я не встретил Адриана и Маринетт. Я полюбил их. Всей душой. Своим преданным сердцем… И сейчас мне до одури стыдно, что моё возвращение смогло разрушить их брак. Я не хотел. Я не желал им двоим зла, но я не сдержался и за это я себя ненавижу. Всегда ненавидел. Это страшно, но мне придется нести свой крест до конца.       А ведь тогда я убеждал себя, что не позволю этим людям страдать, но я лгал. Самому себе. Своей совести. Чести… Даже спустя столько времени, мне трудно принять то, через что им пришлось пройти из-за моей слабости. Я прошу у них обоих прощения, пусть и после собственной смерти… Сейчас я хочу сказать лишь одно: я благодарен судьбе за то, что она смогла подарить мне эти эмоции.       Мои последние чувства.       Мою искреннюю и трепетную любовь…»       Маринетт откинулась к изголовью сиденья. Тонкая пелена слёз не позволила ей прочитать признание дальше. В груди вдруг стало мрачно и пусто, и эта пустота прожигала её изнутри.       Сегодня был его день рождения. Тридцать третий. Вот только Лука не дотянул до него. Он умер в больнице почти пол года назад, а она… Умерла вместе с ним. Морально. Не физически. А ведь она так хотела быть с ним даже там… Взгляд девушки медленно отклонился к стеклу. — Адриан…       Пальцы нервно очертили силуэт молодого Агреста. Сейчас он был рядом с ним. На улице. Где-то в центре парижского кладбища.       Снег кружил над серыми плитами, оседая канвой у кромки гранита. Тот походил на белую шапку, которой Адриан не позволял разрастись. Он смахивал перчатками снежную пыль и молча смотрел на подростка. Эзре было физически больно и Агрест это знал. Спустя время, Адриан отложил трость и присел на колени. — Пора, — прошептал он, едва склонившись к уху мальчишки.       Эзра незаметно кивнул. Его тонкие пальцы вдруг сжали кольцо, которое поблескивало на его шее. Чёрное, с серебристыми ободками, оно напоминало мальчику об отце, которого он так сильно любил и, наверное, поэтому всё ещё не мог отпустить.       Ему было страшно, а ещё до ужаса стыдно. Оторвав взгляд от могилы отца, Эзра взглянул на Агреста. — Держи.       Адриан вручил ему охапку пионов, бережно разделенных на равные части. Кивнув, мальчишка возложил букет на возвышение справа. — Анарка Куффен. — Моей бабушке, — расчистив имя на сером надгробии, прошептал Эзра. — Папе, — повторив жест, он положил в снег вторую часть свежих цветов. — Маме…       … — Леа скончалась за две недели до католического Рождества. — присаживаясь на стул, закончила Алья.       Уже более часа она отвечала на вопросы простых парижан, которые собрались на презентацию книги. — Она хотела, чтобы воспоминания Луки отгородили Эзру от ненужных вопросов. Лука и сам об этом мечтал. Мальчик не должен был стать изгоем лишь потому, что его родители были больны… — Считаете, что люди могли сторониться его? — Не считаю. Я лишь видела как они обходились с Лукой. Да вы и сами всё знаете. Вы же помните те недовольства, которые возникли среди горожан после признания Луки.       Алье было трудно вспоминать обо всём. По многим причинам. По сути, она бы никогда не взялась судить Куффена или кого-то ещё, но Лука сам попросил у неё помощи, придя ночью в их с Нино квартиру.       Это случилось после дня рождения Эзры. Сезер вернулась домой далеко за полночь. Она задержалась у Роуз, а когда оказалась в подъезде, заметила сидящего на ступенях Куффена. Он выглядел жутко, но это не оттолкнуло Сезер, напротив, она тут же поспешила к нему, предложив всю посильную помощь. … — Господи, как ты? Выглядишь просто ужасно… — Я ушёл от Мари. — Что?       Алья слегка отстранилась, но увидев покрасневшие глаза парня, придвинулась ближе. — Ты ей ничего не сказал? — утвердительно произнесла она. Куффен отрицательно покачал головой. — Я заразил Леа. Тогда, много лет назад, я собственноручно подписал ей приговор… — Лука… Он будто сжался в комок. — Я не хочу подвергать опасности Маринетт! Я не могу… — Ну всё, перестань. Слышишь? — аккуратно притянув Куффена к себе, прошептала Сезер.       Она мало что понимала в психологических встрясках и совсем не разбиралась в том, что стоило бы говорить в такой ситуации, но сейчас она искренне хотела помочь. — Ты молодец, а Мари… Она обязательно поймет. Не сразу. Когда-нибудь, но она не станет тебя обвинять. — Мне страшно, Алья. Я так боюсь разрушить ей жизнь. Ещё больше. Я не хочу чтобы она пострадала! — Я знаю. Знаю… — теплые пальцы Сезер вплелись ему в волосы.       С минуту они сидели почти неподвижно. Девушка ощущала лишь трепет, который растекался по телу Куффена. Он сидел тихо, порой просто молчал. Словно обдумывал что-то и не решался сказать это вслух. — Я умираю. — наконец, начал он и, припав к стене, посмотрел в глаза Альи. — Лука… — Не надо. Я уже давно это принял. Я лишь хотел попросить тебя об одном. — Конечно. — В завещании Лионель написал, что Эзра не сможет получить наследство, если не встанет на путь иудейства. Я не в праве заставлять его, ты должна понимать… У меня нет возможности обеспечить его будущее, а Леа… Вряд ли её денег хватит надолго. — Что ты задумал? — У меня есть пара мыслей. Я… Я хотел бы рассказать тебе обо всём: о своём прошлом, о чувствах, об этой жуткой болезни… Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы мой сын не чувствовал себя виноватым. Он не должен стать жертвой нападок со стороны окружающих, понимаешь? Я прошел через ад, рассказав о своём статусе, а он не должен страдать от того, что его отец — я. — Понимаю. Я сделаю всё, что смогу… — Ты блестящий журналист, Алья. Я передам тебе снимки, записи, видео… Если ты поможешь мне показать это миру. Я верю, что узнав мою историю, люди смогут понять мою боль, а ещё… Возможно, Эзре хватит средств от продаж этой книги на то, чтобы получить достойное образование. Это всё, что я могу сделать для сына. — Лука… — Я был паршивый отцом, но я хочу, чтобы Эзра был счастлив… — Думаешь, он принял правильное решение? — спросила Роуз, сидя в паре метров от Альи. — Не знаю. Они оба этого хотели. Леа тоже вложила немало сил в эту книгу. Она мечтала посетить презентацию, но…       Сезер погладила круглый живот. Их с Нино дочь должна была появиться на свет ещё в начале недели, но видимо, малышка решила дать мамочке шанс лично провести эту встречу. — А Джулека? Что стало с сестрой Луки?       Лавьян неосознанно сжалась. Эта часть жизни Куффена была для неё самой чувствительной и потому, каждое упоминание о возлюбленной она воспринимала как личную драму. — Она находится в клинике. К сожалению, смерть старшего брата окончательно пошатнула её здоровье и теперь… — Ей уже лучше, — соврала Роуз.       Джулеке не было лучше. Она попала в госпиталь Святой Анны после смерти Луки. В тот день её «второе я» с визгом вырвалось наружу и больше уже не позволило застенчивой гитаристке вернуться.       Роуз тяжело переживала подобные изменения, но даже столь грубое отклонение, не смогло заставить её бросить Джулеку. Они преодолевали этот путь вместе. Каждый день. Шаг за шагом. Как и поклялись когда-то Куффену: вместе до самого конца. — Конечно, — согласилась Сезер. Эти слова вспыхнули острой болью под сердцем. Ей было сложно принять такую реальность, но она должна была выстоять. Ради себя. Ради Нино. Ради их нерожденной малышки… — А Маринетт? — Маринетт?.. — Алья печально отвела взгляд. — Она решила покинуть Париж. — Надолго? — Я думаю, навсегда…       … Аэропорт «Марко Поло» вновь был заполнен людьми. Они никуда не спешили, скорее наоборот, лениво пробирались вперёд в надежде поставить печать на страничке своих паспортов. Кто-то в ожидании потирал руки, кто-то кому-то звонил и лишь Маринетт бесстрастно смотрела на небольшой разделительный столбик.       Она прилетела в Венецию чтобы вновь пережить те эмоции, о которых ей давно следовало бы забыть. Только она этого не хотела. Напротив, девушка трепетно хранила в памяти те светлые кадры, в которых по-прежнему улыбался Лука. Её Лука… — Телефон! Ради Бога, возьмите же трубку! — довольно резкий английский выбил её из раздумий. — Что? Конечно, извините…       Откровенно говоря, ей сейчас меньше всего хотелось бы отвечать на чьи-либо вопросы. Всё равно, была это Алья, Адриан или мама.       Мама… Они помирились с ней за пару часов до отлёта в Венецию. Хотя… Вряд ли это можно было назвать примирением, так перекинулись парой фраз и то потому что Сабин приехала в аэропорт. А впрочем не важно. — Да? — Мадемуазель Дюпен-Чэн? — Месье Клеман? Извините, я была в самолёте. — Я понимаю. Мадемуазель… Маринетт, сегодня пришли результаты контрольных анализов. Мне жаль, но мои надежды не оправдались. — Не оправ…дались…       Пальцы неосознанно сбросили вызов и вернули телефон на дно сумки. В груди вдруг стало так легко и свободно как не было никогда…       За доли секунды, Маринетт оказалась на улице и втянула губами воздух. Он мягко заполнил её лёгкие, слегка затуманив рассудок. В голове стучало лишь тихое: «у меня получилось…». Да, она заразилась, прервав к чертям ненавистную терапию. Она осознанно пошла на то, чтобы стать чуть ближе к Луке. Стать его частью, душой, продолжением… Она решилась на это в тот день, когда взяла в руки нож, вот только он её не дождался. Лука умер, так и не узнав как сильно она хотела быть с ним…       Теперь же всё выглядело иначе. Она осталась одна. Больная, разбитая и одинокая…

***

Два года спустя:       … Пышная юбка её раздражала. Край из фатина цеплялся за дверцу, видимо, не желая выпускать Маринетт из такси. Он упрямо держал её, не позволяя приблизиться к палате любимого человека. — Да будь ты проклята, чёрт возьми! — с силой рванув ткань, прошипела она.       Послышался треск и через секунду, девушка уже бежала по коридорам больницы. Ей было страшно. Ноги сводило от монотонных движений и это сильно затрудняло задачу. До нужного отделения оставалось чуть более двух этажей, но Маринетт не сдавалась. — Адриан!       Агрест обернулся. Он был предательски бледным и почему-то настойчиво прятал глаза. — Лука! Адриан, что с ним?       Ладони девушки резко припали к поверхности стекол, отделяющих её от палаты Куффена. — Лука! Лука! Я здесь, ты меня слышишь?       Её визг отразился эхом от стен коридора, заставив Агреста сжать зубы.       Длинные трубки соединяли тело Куффена с экранами аппаратов, на которых хаотично менялись какие-то цифры. Маринетт не понимала и части того, что они означают, но то, что показатели падали вниз, заставляли её кричать ещё громче. — Лука! Адриан… Её пальцы больно вцепились в предплечье Агреста и он, наконец, произнёс: — Прекрати. Он нас не слышит. — Что? Но почему? Почему они ничего не делают? Адриан, почему?! — метнув взгляд на стоящих возле Куффена врачей, взвыла девушка. — Они не имеют права. — То есть как… Что ты имеешь в виду…       Маринетт резко отпрянула от бывшего мужа. Её глаза наполнились страхом, а бледная ладонь накрыла дрожащие губы. — Лука подписал отказ от проведения реанимационных мероприятий. Он умирает, Мари. — Нет… Нет! Нет! НЕТ!..       Строчка слёз обожгла щеку девушки. Она не хотела, но ей пришлось вернуться в реальность и посмотреть в глаза сидящего возле неё доктора Хантера. — Ты всё ещё винишь себя за его смерть? — едва коснувшись её плеча, произнес он. — Почему? Почему он так просто оставил меня… — сжимая пальцами книгу, прошептала Мари.       Она не расставалась с ней уже больше двух лет. С того дня, как воспоминания Куффена застыли строчками на листах плотной бумаги. Алья подарила ей самую первую, ещё не вышедшую в тираж копию. — Ты знаешь ответ на этот вопрос, — печально вздохнул доктор Хантер.       Со дня появления Маринетт в этой клинике, он не отходил от неё ни на шаг и то, подобное случалось не часто. Разве что во время обходов или же утренних пересменок. За все эти годы он искренне привязался к Луке и потому воспринял госпитализацию Маринетт как нечто личное и требующее его пристального внимания. — Доктор Хантер, извините, что прерываю ваш разговор, но к мисс Дюпен-Чэн посетители. — Ко мне?       Кажется, Маринетт сама не верила в то, что к ней действительно мог кто-то прийти. — Да, господин Агрест со своим сыном. — Адриан?       Не чувствуя ног, она направилась к надоевшей палате. Сердце стучало так быстро, что Маринетт временами мутило. Оно прерывало свой ритм, отражаясь от рёбер большими скачками, но удивление всё же взяло над ним верх. — Адриан, ты… Лука? — книга с грохотом упала на кафель и Маринетт неожиданно пошатнулась.       Весь мир стал для неё размытой картинкой. Перед глазами мелькнули продольные полосы и лишь мужская фигура с иссиня-черными волосами оставалась для неё осознанным маяком. — Мари? Как я рад тебя видеть! — Куффен бросился навстречу подруге и утопил её тело в объятиях. — Эзра! Я же просил тебя быть осторожным… — наигранно фыркнул Агрест.       Он еле успел отложить трость, чтобы подхватить Маринетт и не дать ей окончательно рухнуть. Видимо, он понимал, что первой реакцией девушки будет именно шок. — Эзра? Это ты… — неуверенно отойдя от подростка прошептала Мари.       Она смотрела на него, мысленно подмечая как сильно он стал похож на Луку. Тот же рост, улыбка, фигура, а ещё эти линзы и знакомое кольцо на указательном пальце… — Не узнала? — печально вздохнул парень, сделав шаг навстречу отцу.       Отец… Адриан не был заменой Луке, но то, что чувствовал Эзра к Агресту было сродни огромной любви. С самого детства он испытывал к нему непонятные чувства. С одной стороны, Адриан был для него другом, с которым всегда можно было поговорить обо всём, а с другой… Адриан — его брат и наставник, строгий, но всегда добродушный и честный. После смерти родителей именно он заменил Эзре всех, став его единственной и верной опорой.       Все эти годы они провели на съемных квартирах, разбросанных по городам всего мира. Видимо, свою любовь к путешествиям Эзра унаследовал от отца, а Адриан был и не против. Они побывали везде, проведя там по паре недель. Марсель, Женева, Венеция, Рим… И это лишь часть из того, куда они успели заехать с начала этого года.       Адриан, по привычке, отбирал моделей для модных журналов, а Эзра пошел по стопам родного отца и стал уличным музыкантом. Своей игрой он дарил этому миру себя, облачая свой дух в обертку новых мелодий. Эзра был талантливым гитаристом и Адриан с готовностью развивал его дар, за что мальчишка был ему искренне благодарен. — Я… Нет, — честно призналась Мари. — Всё ещё скучаешь по папе? — подняв знакомую книгу, улыбнулся Куффен.       Маринетт промолчала, хотя слова здесь были излишни. Она скучала по Луке, сходила с ума от невозможности быть рядом с ним, но разве она могла на это теперь повлиять? Конечно же нет… — Как вы здесь оказались? — Решили, что Вашингтон — идеальное место для написания песен. Эзра создал музыкальную группу. Правда сейчас она в Штутгарте… — Да брось! Через месяц ребята вернутся в Париж и мы снова сможем собраться на сцене! — О, так мы едем в Париж? — искренне удивился Агрест.       Видимо, Эзра ещё не успел оповестить родственника об их переезде, но Адриан не обижался. Его ведь здесь ничего не держало. Ничто и никто. Даже Мари…       Девушка неосознанно усмехнулась. Да, всё же Эзра был точной копией своего родного отца… — Ну вот, ты уже улыбаешься! — Сыграешь мне что-нибудь? — этот вопрос заставил парней замолчать. — Конечно, приходи сегодня вечером в парк. Я дам мини-концерт для зевак и туристов. Идёт? — Идёт, — хмыкнула Дюпен-Чэн, сжимая ладонь юного музыканта.       Её кожа вдруг вспыхнула от близости чужого кольца. Хотя чужого ли? Наверное нет. Но Эзра заметил её замешательство и бесхитростно улыбнулся. — Ладно, идём. Мы только вошли, а ты уже успел всполошить здесь всё отделение. Мы же ещё увидимся вечером? — усмехнулся Агрест, косясь на стоящих за дверью девчонок. Таких же юных как и сам Эзра. Они странно хихикали, пытаясь заигрывать с ним, вот только Куффену было плевать. Его мало интересовали фанатки, которых набралось в эти дни больше сотни. Его сердце всецело принадлежало Манон. Как и прежде, как и три года назад. — Хорошо. Я сейчас…       Адриан скрылся, на прощание кивнув Маринетт. Его трость примечательно цокнула в направлении лестницы, и Эзра вновь улыбнулся. Пальцы слабо коснулись руки Дюпен-Чэн, заставив её очнуться от мыслей. — Я отомщу за него, слышишь? Я убью Ната, — прошептал он, обжигая дыханием Маринетт. — Я убью его, обещаю…       Сердце девушки вдруг замерло, а после пошло с утроенной силой. Виски отбили пару ударов и кровь стала медленно приливать к телу. С минуту Маринетт стояла застыв, пока по ногам расползались мурашки, а после, она ощутила как к ней медленно вернулось сознание.       …Дерзкий бунт в тюрьме Ла-Санте заставил парижан встрепенуться. Там, во время завтрака, произошло массовое восстание заключённых. На пару минут они захватили преимущество над сотрудниками и ринулись толпой к служебному входу, где и наткнулись на жесткое сопротивление со стороны представителей закона. В числе погибших: знаменитый модельер Габриэль Агрест, бывший французский хирург Венсан Дюпюи и трое участников вооруженного нападения на магазин в центре Парижа. Ещё семнадцать человек получили ранения. Также отмечается, что местонахождение основного зачинщика мятежа — Натаниэля Куртцберга, пока неизвестно…       Не веря глазам, Маринетт взглянула на экран телевизора. В голове вспыхнуло полчище убийственных мыслей, от которых ей стало не по себе. — Нет… Нет… Только не он… Только не Нат, пожалуйста, нет… — пальцы девушки нервно вцепились в экран телефона. Боль стрелой пронзила её правую руку и Маринетт закричала, что было сил: — ЭЗРА! АДРИАН! НЕТ! Не уезжайте, прошу…