Разреши мне любить тебя

      До показа оставалось не более часа. Маринетт сидела в холодной гримерке и, не мигая, смотрела на своё отражение. Она не хотела зажигать свет – просто боялась вновь погрузиться в ту боль, что уже не прыскала ядом, но всё ещё отчаянно пробивалась наружу.       Хороший план, только вот зеркалу было плевать. Оно сияло от блеска неоновых ламп, ударяя кнутом по её подсознанию, которое со временем, стало походить на холст с увядшими чувствами. — Бледная. Худая и некрасивая. — хмыкнула Дюпен-Чэн, придирчиво рассматривая своё отражение.       Всё было так, она не лгала, но чёрт возьми, сегодня был день, о котором она грезила последние восемь лет! Боже, да если бы ещё этой весной ей сказали, что она представит Парижу свою новую коллекцию, она бы наверняка закричала от радости, но это было тогда, а сейчас... Никаких чувств. Никаких предвкушений. Никаких даже самых блеклых эмоций. Ничего. Словно их расчётливо обрубили. Так просто — раз, и внутри стало пусто.       Бледные пальцы забегали по кружеву маски, подарившей ей волшебство. Пусть и недолгую, но яркую иллюзию чистой любви, а теперь… Внутри неё была только боль. Холодная горечь и волны приторной фальши.       Лука предал её, признав что всё ещё любит жену. Да, Лила по-прежнему была его любимой супругой, несмотря ни на что. Пусть их чувства уже и не были заверены «на бумаге», но она продолжала жить в душе Куффена и никак не желала из неё уходить. А Маринетт…       Кем она была для Луки? Игрушкой? Надеждой на жизнь, которая теперь словно призрак витала в холодном пространстве? А может быть, ему стало жаль эту юную идиотку, которая кругами ходила вокруг него и пыталась навязать свои чувства?       Наверное…       По щеке скатилась слеза. За все свои годы Маринетт даже не знала, что человек в состоянии причинить столько боли, а вот Лука смог. Так просто... Взял и предал её. Растоптал. Унизил перед кучкой общих знакомых, а ещё втоптал в грязь на глазах у родителей.       Бледных губ коснулась кривая ухмылка.       Было глупо зацикливаться на прошлом, но иначе Маринетт не могла. Лука уничтожил её, лишив всех эмоций и воли. Он сломал её чувства… Очень жаль, ведь она, как и прежде, его обожала. Всей душой, всем израненным сердцем, каждой клеткой, каждым остроугольным клочком, бессильно царапавшим рёбра.       Наверное, ещё более глупым было то, что она не могла без Луки. С момента их ссоры, она не могла ни спать, ни дышать, ни даже просыпаться по утрам в их съёмной квартире. Она не могла… А может быть, просто уже не хотела.       Боже… Сколько же сил она потратила на поиск Куффена… Как много было пролито слёз, а сколько раз она пыталась ему дозвониться, натыкаясь на голос мобильного оператора? Десятки, не меньше… — Маринетт, дорогая! Твой выход через четыре минуты, — голос Альи разбил тишину. — Мой выход, — произнесла Дюпен-Чэн, бессильно пытаясь совладать со слезами. Всё тщетно. Не важно. Рука сама подхватила знакомую маску и накрыла лицо. — Твой выход, Маринетт Дюпен-Чэн. Ты обязана. Да…       Полумрак поглотил силуэт объёмного платья. Так было надо. Надо, вот только от девушки уже ничего не зависело.

***

      Маринетт заметно мутило. Она пробиралась сквозь группы моделей, гримеров, фотографов, музыкантов и сжимала пальцами кожаный ремешок. Она забрала его как напоминание о Куффене. Украла, если быть честной, пока он скрывался за дверью их ванной. В тот вечер он всё равно ничего не заметил, а если бы и увидел, то наверняка бы улыбнулся в ответ и нежно поцеловал её руку. Тогда она поступила неправильно, подло, теперь она это понимала, но… — Мадемуазель Дюпен-Чэн! Мадемуазель Дюпен-Чэн! — женский крик погряз в разнородной толпе.       Эти люди… Казалось, они были везде. Они выходили из раздевалок, выбегали из-за дверей декораций и просто возникали как черти из прокуренной табакерки, а самое мерзкое, что все, как один, хотели перехватить Маринетт по пути к большому экрану, настроенному на трансляцию дефиле. — Мадемуазель… Дюпен… Чэн… — улыбчивая девушка-организатор вдруг резко застыла, поймав на себе взгляд Маринетт. Наверное, она ещё не видела столько боли и безразличия в чьих-либо глазах. — Пппростите… Мы ждали Вас.       Получив в ответ безмолвный кивок, девушка скрылась.       Реальность вновь перешла грань размытой картинки и будто схлопнулась в сознании Дюпен-Чэн.       Вспышки камер, волнение, неприятные толчки в бок… Она скорее ощущала, чем видела их и, тем более, пропускала сквозь разум. Всё оживало лишь под липким ворохом её мыслей, а может и нет. Сложно было однозначно ответить, когда внутри стало пусто. Совсем. Ну да и чёрт с ним.       Показ…       Он близился к завершению и модели, прощаясь, улыбчиво шагали по узкому подиуму, но Маринетт не видела ни шва на их ярких нарядах. Глубокая синь, насыщенный изумруд и даже таинственный винный бархат не вызывал в девушке прежних эмоций. Ещё месяц назад она тратила ночи, создавая эскизы для этой коллекции. Она была её сердцем, дыханьем, окрылённый душой… А теперь от неё осталось лишь тело. Угловатая и безразличная плоть.       Её ключицы торчали над грудью, а тонкие руки были скрыты под тканью чёрных перчаток, хотя на лице и красовалась знакомая коломбина.       Нет, она не хотела повторять свой давний наряд, но так уж вышло, что неделю назад её мир развалился, пав жертвой жёстких, разрушительных трещин. Она сама довела его до такого, но… Дюпен-Чэн ни о чем не жалела. — Ну же, подруга, давай соберись…       Кажется, Алья говорила с ней уже пару минут, а может и больше, но девушка заметила её лишь сейчас и то потому, что приглашенные гости стали аплодировать сбежавшему от публики гению. То есть ей… Маринетт. — Извини, я отвлеклась. — Ещё неделю назад, — печально вздохнув, прошептала Сезер. — Ты ведь выйдешь на подиум? Все будут рады с тобой познакомиться. — Что? Да, конечно, — ответила Дюпен-Чэн, теребя подол юбки.       Наверное, она солгала бы, сказав, что запомнила в тот момент свои чувства. И этот день, ставший оглушительным венцом её личной карьеры. Карьеры… Какая всё-таки чушь…       Фото с моделями заняло лишь пару минут, а затем она исчезла среди толпы приглашенных.       Где-то внутри Маринетт понимала, что к выходу готовится группа. Его группа, которую она сама же и воскресила почти месяц назад, но даже обновленный состав не смог отвлечь её от плана побега. Все эти люди, инструменты, аккорды… Они были болью на дне её сердца. А потом эта боль оживала и почти ощутимо растекалась по телу, блокируя мышцы в её организме. Нет. Она больше этого не хотела. Не сейчас.       Зал стал казаться ей бесконечным, однако взгляд машинально полоснул по стоящим впереди Лиле и Эзре. Они тоже пришли на показ и от этого внутри стало мерзко. Не от них, от себя. Это же она — Маринетт, разрушила их семью, отняв у мальчишки отца, а у Росси любимого мужа. Лила ведь столько сделала ради того, чтобы вернуть Луку обратно в Париж и посадить в тюрьму одержимого брата. А Маринетт… А что Маринетт? Она никто. Дура. Ничтожество. Лузер…       В груди вновь неприятно заныло.       Так стоп. Не сейчас. Она ведь не могла опуститься до рыданий на глазах журналистов? Наверное, нужно было отменить этот чёртов показ, а не идти на поводу у Сезер. Хотя… Алья вложила в этот вечер свои душу и силы. Конечно, ей помогал Адриан. Маринетт знала об этом, пусть все вокруг малодушно молчали. Она просто видела во всём работу бывшего мужа.       Может быть неосознанно, но Адриан был повсюду: в декорациях, в зале, в четкой расстановке софитов, в дорогом, но отменном по своему вкусу алкоголе и даже в конфигурации подиума! Да, всё это точно контролировал он… Скорее всего, она была ему благодарна. Наверное. Только вот внутри неё было пусто и потому она не могла ответить точнее. Или же пока не хотела. Плевать.       Свет на сцене становился тусклее. Это стало понятно по тому, что плечи Маринетт начали расслабляться. Она всегда ощущала себя свободнее в темноте, а после всего что случилось, ночь стала для неё верным пристанищем.       Ночью она могла быть собой, не бояться, что в двери комнаты постучат её мама и папа, с которыми до сих пор она так и не наладила отношения. У неё не было сил. Все, до крохотной капли, уходили на поиски исчезнувшего Куффена. Люди твердили, что ей должно было быть стыдно за него и за их отношения, но ей не было. Нет. Кто, собственно говоря, имел право влезать в её душу и так рьяно навязывать свою точку зрения? Никто. А если бы даже попробовал, то Маринетт тут же выставила его за двери пекарни.       Да, она снова вернулась к родителям. Она пала низко. Она понимала. Собственно, как понимала и то, что для родителей было непозволительным унижением жить в соседней от дочери комнате и не видеть даже намёка на её извинения. Она дрянь, это правда. Они же просто святые…       Мысли не позволили Маринетт заметить того, что творилось вокруг, но она этого и не хотела. Надо быть честной. Хотя бы с собой.       Сложно, ведь каждое подобное откровение выливалось в целую притчу о мнимой никчемности. К сожалению для неё, всё было правдой, но… в каждом из тех рассуждений с ней был Лука. Лука, которого она любила больше всей жизни. Лука, которому она верила как никому в этом мире. Лука, который так нежно целовал её перед сном. Лука…       Кожа неосознанно покрылась мурашками. Ей не стоило о нём вспоминать. Слишком больно и уже физически невыносимо.       Спина вновь стала конструкцией жесткой пружины. Тонкой, зажатой и напряжённой полосой мышц, изнывающей под лентами кружевного корсета.       А вот и Адриан…       Маринетт заметила как он коснулся рук Лилы и мягко оплёл её пальцы своими.       Наверное, Мари должно было стать больно? Не стало. Совсем. Просто захотелось уйти как можно скорее, но это никак не было связано с будущими мадам и месье Агрест. Она была в этом уверена.       Тень Адриана вдруг встрепенулась и направилась к ней. Чёрное пятно становилось все ярче и вот, наконец, стало приобретать реальные очертания. — Стой, Маринетт! — голос Агреста пробился сквозь слой разреженных частиц и осел на кромке её подсознания.       Глаза Адриана прожигали, даже несмотря на плотный силуэт его маски. Они пронзали её кожу волной из унизительной жалости и от этого становилось больнее. Он хотел поддержать жену, пусть даже и бывшую, и она это знала, только вот в сущности всё происходило с точностью до наоборот. — Маринетт… — дальше она его почти что не слышала, а вот едва уловимый тон Лилы донёсся откуда-то из толпы. — Эзра, дорогой, я оставила дома подарок для Маринетт… Ты… Ты не мог бы принести его мне? Он в гостиной… На подоконнике… Не торопись, не то потеряешь…       От её тона повеяло холодом и Маринетт неосознанно напряглась. Она ощутила как вдоль позвонков побежали мурашки, оседая дрожью у края лопаток. Словно кто-то чужой неотрывно смотрел на неё и невербально умолял обернуться. Такое странное чувство, но она подчинилась. — Лука…       Он стоял в другом конце зала и наблюдал за ней сквозь тонкие прорези вольто. Совсем как тогда, в Венеции. Темный плащ окутывал его тело, не покрывая лишь ткань бархатистых перчаток. Убранные назад волосы едва выбивались из-под мрачного капюшона, а глаза… Лука решил вновь надеть те самые линзы, от которых сердце девушки билось сильнее.       Маринетт смотрела на него и не верила в его появление. Столько времени, столько жутких часов ожидания… Господи, да она буквально сходила с ума, бросаясь от боли на стены! А ведь ещё были ночи, как мягкая вата, поглотившие её крик… — Лука…       Она видела его, ощущала каждой клеточкой тела, но глупый мозг вдруг решил взбунтоваться. Ей же хотелось забыть обо всём, наплевать на гостей и назойливых журналистов и броситься в объятья Куффена, но ноги будто бы приросли к полу. Тяжёлые, полные свинца или может бетона. Маринетт не знала, но губами продолжала шептать его имя. — Лука… Лука… Лука!       И вдруг Куффен подчинился. Резким движением он оттолкнулся от сцены и направился к ней. Неуверенно. Странно. Как фигурка сломанной куклы.       Софиты продолжали ослеплять Маринетт и она уже начала сомневаться, что Лука ей не снится, но знакомая музыка едким вихрем разлетелась по залу, опав на него мимолетным мотивом.       Это был вальс. Абсолютно точно. Пусть не тот, что звучал когда-то в Венеции, но Лука ведь сам предложил сыграть своей группе одну из тех композиций, что удивительно ровно ложилась на темп. — Лука…       Мари хотела прошептать ему что-то ещё, но едкая горечь, вставшая комом поперёк горла, не позволила произнести ей ни слова. Она ощущала лишь слёзы, которые предательски бежали по бледным щекам, оставляя на них тонкие строчки из туши. Всё было реально... Лука...       Его рука коснулась талии Маринетт, уверенно, но нежно подчинив себе её тело. Каждый вдох, каждый шаг был для него испытанием, но Куффен уверенно вел её в танце, озаряя девушку своим взглядом. Мягким, любящим, робким… — Я не могу… — Лила крепко сжала в замок холодные пальцы.       Она не слышала, что на это ей ответил Агрест, но дрожащие ноги сами довели её до уборной.       За мгновение оказавшись в одной из кабинок, она провернула замок и стала тихо сползать на колени. В обнаженную спину врезались завитки металлической дверцы, но ей было плевать. Эта боль… Жуткая боль, неосознанно мешалась со страхом, превращаясь в невыносимые спазмы, от которых хотелось кричать. Её ладонь сжимала распухшие губы, не позволяя истошному крику выйти наружу. — Нет… Господи, я не хочу… Лука…       Лила взвыла, сменив слёзы на бессильный скулёж. В этот миг она не была бесстрашным редактором журнала Агрест, она была беззащитной, поломанной куклой, той самой Леа Куффен, которая, как ей казалось, умерла в тот же день, когда нога Луки ступила на трап самолёта. Её прошлые страхи, облаченные в обёртку кошмаров, приобрели реальные очертания и теперь осознанно добивали остатки чувств изнутри.       Они не должны были проступить вновь, Леа потратила годы на их притупление, но очевидно, у неё это не вышло. Как было больно… — Нет! Этого не должно было случиться! Нет! — её пальцы с силой влетели в стену из мрамора, окрасив сияющий глянец полосой из собственной крови, но ей не было больно. Физически. Нет.       Она ощущала лишь то, в каких муках умирала душа, изощрённо разбитая на сотни острых кусков. Они обрезали, кололи, разрывая грудь изнутри, а потом изливались отчаянием на измождённое сердце. — Боже, Лука… Это я обрекла тебя на годы страданий! Прости…       Куффен кружился по залу и неосознанно улыбался, при виде лица Маринетт. Её взгляд, её губы, которые он когда-то ласкал, не боясь сделать девушке больно и, впервые за последние девять лет, не боясь быть бездушно отвергнутым. Он любил её, обожал, отзываясь на наивные чувства каждой клеточкой сердца… Как долго он ждал Маринетт и как непозволительно поздно обрёл её тогда в бальном зале Венеции…       Время шло, отбирая мелодию из красочных звуков. У Луки оставалась всего лишь минута, чтобы озарить любовью ту жизнь, которой уже не суждено было сбыться. Влюбленные касались друг друга, стараясь запомнить всё, до последней частички, до последнего вдоха, до последнего сантиметра их пылающей кожи…       Наконец, свет погас, погрузив наполненный зал в темноту. — Прости, — незаметно сжав ладошку Мари, прошептал Куффен и растворился в огромной толпе. — Нет, Лука, стой!       Вдали отозвался знакомый стук трости и наступило отчаяние. Вязкое, холодное, липкое чувство немой безысходности…       Лука не вернётся. Уже никогда. Маринетт прочитала это в его усталых глазах. Он пришёл на показ лишь для того, чтобы проститься. А она… Какая же идиотка! Она сомневалась в Луке. В его честности, в его чувствах. Все бесконечные семь дней. Она предала его, поверив всем тем, кто говорил, что Куффен её бросил… Глупая.       Кровь резко отлила от лица и девушка встрепенулась.       Нет. Их история не закончится так… Не прервется... Она просто обязана дать им с Лукой второй шанс! Хотя бы на немое прощание...       Ловко подхватив объемное платье, Маринетт бросилась к служебному входу. Наверняка Адриан повел его сквозь коридоры на улицу. Конечно, это же так в духе Агреста…       На пути возникали десятки людей. В изысканных платьях, масках и с неизменным бокалом шампанского в правой руке. Кажется, они все поздравляли её с удачным показом, но она пролетала вперёд, не слыша ни единого слова. Виски сжимало от боли, но она не могла отступить. Все эти мелкие ссоры, обиды не стоили того, чтобы потерять Луку вновь.       Её платье сбивало все стулья вокруг, порой цепляясь за кольца и клатчи восторженных дам. Их лёгкие толчки помогали Маринетт не погрязнуть в своём море отчаяния. Она пробиралась вперёд и, наконец, достигла узенькой двери. — Лука!       Куффен лежал на полу и шумно дышал. Адриан, конечно же, был рядом с ним. Всё это время в ожидании помощи, Агрест сидел на коленях и гладил Луку по растрёпанным волосам, которые совсем недавно были уложены в тугую причёску. Черная вольто валялась в полуметре от них и потому Маринетт смогла разглядеть кожу Куффена. Бледную. Почти неживую.       Лука едва шевелился, лишь изредка сжимая пальцами ладони Агреста. — Я здесь, Лука! Ты меня слышишь? — всегда звонкий голос Мари стал вдруг неожиданно хриплым.       Наверняка Куффен услышал её, но сил на ответ у него не осталось. А может быть, он просто не хотел, чтобы любимая девушка видела его в таком состоянии. Кто знает. Да и вряд ли теперь это имело значение. — Лука… — Прекрати, Маринетт, — Адриан резко отдернул от Луки её руку. — своими криками ты ничего не добьешься. Я уже вызвал скорую, они должны скоро приехать. — Как ты можешь быть таким бессердечным?!       Внутри девушки вспыхнула ярость. Она была в гневе, казалось, ещё немного и она порвет бывшего мужа руками, а после скроет следы, спалив к чертям это здание! — Хватит! — рык Агреста слегка отрезвил Маринетт, но её охватила мелкая дрожь. Слёзы хлынули из-под накрашенных век и разлились строчками растекшейся туши. — Лука, любимый… Я здесь… Я буду рядом, — нервно хрипела Мари, тщетно стараясь согреть его руки. — Совсем скоро мы поедем в больницу… Всё будет хорошо, ты меня слышишь?       Истерика окутала Маринетт. Она не знала, что пугало её больше: молчание Куффена или же то, как стремительно холодели его ладони. Теперь ей было по-настоящему страшно. Как никогда раньше…       Вряд ли она понимала, что подготовиться к смерти любимого мужчины фактически невозможно. Сколько бы раз она ни прокручивала в голове эти мысли, сколько бы раз ни рисовала себе мрачные картины его похорон… Её пальцы резко сжали фатин. А ведь помимо физической боли была ещё и душевная, от которой становилось страшнее…       Спустя миг, тишину пронзила сирена. Она была глотком свежего воздуха, который уже почти перестал поступать в лёгкие музыканта. — Мы здесь! — крикнул Агрест, отпуская холодную руку Луки. Наверное, это случилось впервые с момента, когда тот оказался в углу служебного коридора.       Адриан уже и не помнил, что было дальше. Где-то вдали он различал голоса парамедиков и неосознанно подчинялся их просьбам: переложить Луку на носилки, назвать его имя, фамилию и всю информацию, известную о пациенте… И Адриан говорил.       Он рассказал всё, что было написано в медицинской карте Куффена. За последние пару недель он сотни раз перечитывал записи главных врачей. Он старался найти хоть крохотное расхождение в их заключениях, чтобы суметь побороться за жизнь обречённого друга, но его не было. Как совсем скоро должно было не стать и Луки. — Девушка, отойдите! Вы же парализуете работу команды. — жёстко крикнул один из врачей, пытаясь вытолкнуть прочь визжащую Дюпен-Чэн.       Её платье и правда не подходило для роли сопровождающей в машине экстренной помощи. — Я поеду, — отозвался Агрест и резким движением пробрался к носилкам. — Маринетт, пожалуйста, вызови такси. Твоя юбка…       Двери резко закрылись и машина рванула вперёд. В тот момент Адриану казалось, что он попал в ад: медики что-то громко кричали, в их руках шприцы сменялись на длинные трубки систем, а где-то в углу звенела какая-то новомодная техника… — Хватит, — собрав последние силы, произнес Адриан.       Его глаза потемнели от слёз, но он продолжил своё предложение: — Прекратите сейчас же. У Луки больше нет шансов. Его время пришло… — дрожащей рукой он достал из кармана конверт и медики медленно отступили.       С минуту все трое молчали, а после Агрест ощутил как его ладонь сжали слабые пальцы Куффена. — Прости… — прошептал он, бережно гладя лицо хрипящего музыканта.

***

      Леа вышла из кабинки уборной, стараясь контролировать ноги. В её глазах было пусто, впрочем, как и внутри.       Всё было кончено. Она это знала. Она поняла это, когда на показе появился Куффен. Худой, измученный, сгорбленный, но неизменно несущий под маской вольто улыбку. Леа узнала её, даже стоя за десятки метров от бывшего мужа.       Её Лука… Любимый, родной… Он осознанно принял это решение. Сквозь слабость и боль, он прошел по проспектам Парижа и возник здесь — среди них, среди самых близких для него людей… — Мама! Я его не нашел… — Эзра вдруг неуверенно замолчал. Его взгляд машинально переметнулся от матери к мигающей вдали скорой помощи.       Леа испуганно вздрогнула.       Конечно же, Эзра ничего не нашел. Он и не мог найти в квартире конверт, которого там фактически не было. Её бедро вдруг обжёг билет для «гения» Дюпен-Чэн. Это была идея Адриана — подарить девушке возможность обучения в самом престижном университете Милана. Так он надеялся, что Мари хотя бы немного отвлечется от одержимой любви к музыканту, но нет… Этому не суждено было сбыться. — Что здесь происходит? — голос мальчика дрогнул. Кажется, он уже понял всё.       Тяжёлый взгляд Эзры обрушился на лицо Леа. Теперь он чувствовал обиду и гнев из-за вранья своей матери. — Ненавижу… — Эзра… — Я ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу!!! — крик мальчика быстро перерос в ультразвук и он буквально набросился на мать с кулаками. Его руки отчаянно били её по лицу, груди, волосам, успевая отталкивать от себя всех, кто пытался прекратить безобразную драку. — Я ненавижу тебя! Ты знала, что папа придёт к Маринетт! Ты специально отправила меня за подарком! Ненавижу! — Эзра, пожалуйста… — Леа робко прикрыла ладонями уши. Ей было сложно воспринимать слова сына. Она ведь любила его. Все эти месяцы, годы… — Я ненавижу тебя! Лучше бы умерла ты, а не папа! — оттолкнув её, что есть силы, мальчик бросился прочь.       Он летел по узким улицам города, не обращая внимания ни на людей, ни на сигналящие у перекрестков машины… В голове стучала лишь боль, которая превращалась в толстые шрамы на сердце подростка. Он был в ярости. Ему было страшно…       Спустя минут сорок, он оказался на крыльце старой больницы. — Впустите меня! Мне нужно к отцу! — шипел он, выворачиваясь из рук дежурных охранников. Они лишь выполняли свой долг и потому, даже сын экс-заведующего хирургией, не мог заставить их отойти от приёмного отделения. — Да пропустите же… Адриан!       Агрест безжизненно посмотрел на мальчишку и нервно качнул головой. Его молчание прервал звук рухнувшей трости, и Эзра обмяк. Он вдруг осознал – его папа умер. Его отца больше нет… — Адриан…       Наконец, когда хватка охраны ослабла, Эзра бросился на шею Агреста. Всё было кончено. Для них двоих. Навсегда.