Парадокс лжеца

      Дорогие качественные струны покоились в прозрачной упаковке на постели. Витя нежно протирал чистой тряпочкой гитару, оглаживая лакированный изгиб и длинный гриф с особой осторожностью. Дождь за окном танцевал медляк по трубам и навесам, тучи накрывали небо пышной серостью: сонный настрой уютной спальни не нарушал никто.       А потом появился Айдар.       Хотя неправильно сказать «появился» и «Айдар»: когда человек с ноги выносит дверь и пулей залетает в комнату, ломая атмосферу напополам, это в большей степени «вхреначил» и «пидорас». Витя смерил его взглядом, но ничего не сказал.       Они бойкотировали друг друга больше месяца с тех пор, как Айдар признался в тайном вступлении в Альянс. Витя понимал, что усугубляет положение своей несговорчивостью, но обида била в грудь всякий раз, когда он пытался открыть рот и произнести: «Прощаю». Потому что не прощал он вовсе. Столько лет дружбы, начиная от далёких яселек до близкого сейчас, и вот на тебе пожалуйста, обман — неожиданный, неоправданный, разочаровывающий.       Всё смешалось в доме Облонских и размешиваться категорически не желало, хотя Айдар пытался прорвать блокаду всеми возможными способами. В очередной раз набравшись терпения, он плюхнулся на кровать Вити, заставляя упаковку струн тревожно подпрыгнуть, и подпёр голову рукой.       — Витёк мой любимый, ну харе дуться. Давай побазарим.       — Давай, — неожиданно ответил Витя. — Зачем ты это сделал?       — Я уже говорил. Из-за Насти.       Айдар сох по Настюхе с класса эдак девятого — это не было секретом ни для кого, кроме самой Настюхи. Девушкой она была весёлой, красивой, общительной. Витю бы всё устраивало, если бы они, два разных полюса Земли, постоянно не расходились во мнениях и вкусах, ставя Айдара в неловкое положение. Настя любила биологию, Витя проклинал генетические задачи. Настя вступила в Альянс, в тот же день Витя пожал руку Стасу. Настя лишь иногда вспоминала о существовании Айдара, Витя каждое утро просыпался с мыслью, что хочет его закопать.       — Я не про то спрашиваю, — пробурчал Витя и положил гитару в чехол. — Почему ты меня с собой не позвал?       Айдар поджал губы.       — Я стремался. Думал, ты меня отговоришь.       А Витя мог бы. И был бы прав, ведь всем присутствующим понятно, что Айдар ничего не добился.       — Ясно, — сказал Витя. — Дай мне ещё немного времени, пожалуйста.       Айдар помолчал, но после кивнул и смиренно покинул спальню.       «Тоже мне, королева драмы», — мысленно ворчал он, выходя из жилого крыла. Ну лажанул чуток, ну бывает, чего из мухи слона-то раздувать? Скиснет, как просроченное молоко, со своей обидой дурацкой, и всё, финита ля комедия. Ни тебе совместных приколов, ни «Теплопотери», ни гулянок до утра. Вот кому теперь жаловаться на жизнь? Наверное, Тохе. Он подберёт удивительно уродливый термин к этой ситуации, и станет ясно, что Айдар не единственный великомученик на планете Земля.       Собственно, а где их психотерапевтическая шпала? Они должны были встретиться, чтобы вместе пойти к Обожефье Господровне и потаскать парты из класса в класс. (Есть такое известное развлечение у учителей: смотреть, как «два крепких мальчика» покрывают друг друга матом, пока пытаются впихнуть очередную громоздятину в дверной проход.) Вот наверняка утрепал раньше него, козлина. Как сговорились все!       Он спустился на этаж, постучался в учительскую и открыл дверь, не дожидаясь никаких: «Войдите». В комнате сидели несколько учительниц начальных классов, Удавья Питоновна и Дмитрий Темурович. Последний массировал виски, пытаясь абстрагироваться от женской болтовни по поводу новой многосерийной мелодрамы. Айдар послал ему взгляд, полный неподдельного сочувствия, и Дмитрий Темурович ответил благодарной усмешкой.       Завуч, она же Агафья Петровна, Древнее Зло и Судный день, не замечала тактичных покашливаний Айдара, ударяя по клавишам компьютера с силой девять целых пять десятых по шкале землетрясений. Айдар подождал, пока на него обратят внимание, но вскоре не выдержал:       — Агафья Петровна, это самое, вы говорили, стулья какие-то надо передвинуть.       Ага-да-щас-фья Пидоровна наконец подняла глаза от клавиатуры, придерживая очки:       — А, ты, — вякнула она. — Где Шастун? Я просила вдвоём прийти.       — Так нет его. Я думал, он у вас уже, — удивился Айдар. — И на обеде не было, и в спальне.       — Вот разгильдяй! Шляется опять не пойми где, смеётся надо мной…       Айдар сильно сомневался. Тоха, конечно, не пай-мальчик, но особой борзостью или деменцией никогда не отличался. А учитывая его блистательную репутацию и многочисленные подвиги, которые успели обрасти мифологическими юморесками («Заходит как-то великолепный Шастун в бар. Все девушки — как наповал»), он вполне мог бы в данный момент сражаться с огнедышащим драконом или, что вероятнее, пытать его многочасовым базаром за жизнь. Айдар посмотрел на Дмитрия Темуровича — они с Шастом скорешились вроде как, — но тот лишь тревожно постучал пальцами по столу и посмотрел на наручные часы.       — Дадим ему ещё полчаса на одуматься. Оповести, если появится, — спокойно ответил он.       Айдар кивнул.

***

      — А в четвёртой серии Мария ему изменила с Олегом, представляешь?       — Да ты что!       Дима вздохнул и перевернул страницу книги. Снова взглянул на наручные часы, краем глаза ухватил положение стрелки на настенных и сверился с цифрами на телефоне. Минуты ожидания упрямо капали в чашу паранойи, переполняя её, нарушая логический покой. Его бывший психотерапевт говорил, что он принимает всё слишком близко к сердцу. Дима отвечал, что всё близко к сердцу принял его отец, когда умер от инсульта, а сам Дима просто предусмотрительный. (Собственно, по этой причине психотерапевт стал бывшим.) Но всё-таки он заставил себя вновь сконцентрироваться на ускользающих строках книги: «…эпистемологические статусы предсказания и предчувствия обладают значительными различиями…». Нет, Ушастик бы позвонил, если бы что-то случилось. Котелком варит. «…эпистемологические статусы предсказания и предчувствия обладают значительными…». А если у него не было времени позвонить? Что, если не было?       Дима посмотрел в стену. Может, сходить на пост охраны? Однажды он уже просил наружные камеры для практики на уроках, возможно, какие-то ещё остались в коридорах.

***

      — Вот, в 14:03 идёт сначала в одну сторону, а потом резко срывается в другую, — указал на экран охранник и зевнул. — Больше записей нет. В той стороне только цокольные этажи и подвалы. Вероятно, где-то там шкерится.       Дима поблагодарил его, попросил связку ключей от всех кабинетов цоколя и двинулся на поиски. Либо заблудился, либо заперт. Первое отметается сразу по нескольким причинам, от времени до мотива, а второе вызывает много вопросов.       Он спустился и начал методично проверять аудиторию за аудиторией, пока не понял, что времени в обрез. Бездумные поиски ни к чему не приведут, надо соображать. Из какого помещения нельзя выбраться? Из того, в котором единственным выходом является дверной проход. Следовательно, комната должна быть без окон, смежных помещений, люков и прочего. Надо учитывать, что это здание второй половины восемнадцатого века, а это, на минуточку, расцвет екатерининской псевдоготики, поэтому в здании обязаны находиться подземные этажи со сложной системой коридоров и потайных ходов. Осталось только понять: это были жилые помещения, тюремные или складские? Скорее, складские — нелепое смешение элементов классицизма и рококо в некоторых залах говорили о бывшем владельце больше, чем он того желал. Тогда карта подвалов выглядела достаточно просто: прямые туннели с незначительными ответвлениями, ничего лишнего. Это облегчало поиски.       Но постойте, разве в складских помещениях налажена система вентиляции? А вдруг он там задохнулся уже? Бред, бред, бред. Соберись.       Дима был достаточно осведомлён о своём топографическом кретинизме, чтобы понять, насколько рискованно в данной ситуации полагаться исключительно на догадки, но он потеряет время, если будет звонить и расспрашивать кого-то ещё. Поэтому он послал короткую смс-ку завучу — на всякий случай — и поспешил к лестнице.       Туннель с единственной блёклой лампочкой казался бесконечным. Запертые двери располагались с двух сторон. Куда стучаться?        Итак, вряд ли Ушастик по доброй воле спустился в подвалы: его система мышления не учитывается. Тогда предположим, что Дима задумал тайное дело. Разумеется, необходимо найти самое укромное помещение. Оно не должно быть первым, срединным и последним, но при этом должно располагаться ближе к выходу, чтобы Дима имел возможность сбежать или услышать приближение других людей. Он пошёл по туннелю, освещая себе путь фонариком телефона. Лево или право? Скорее, право. Давно доказано, что людям легче идти направо — по этому принципу большинство компаний располагают входы в супермаркетах и универмагах.       Шестая дверь от лестницы подойдёт. Так, а если мальчика держат в заложниках? Что он будет делать в этом случае? Во-первых, кишки им вырвет и на них повесит. Во-вторых, надо хотя бы что-то в руки взять. Оглянувшись, он нашёл валяющуюся кочергу (что по поводу системы отопления? может ли Дима сжечь кого-нибудь в местной печи?) и выставил её для удара, тихонько приблизившись к двери.       Постучался и отошёл.       — Антон?       Раздался стук. Неясное шебуршание, а затем всё смолкло.       — Дмитрий Темурович!       Дима глубоко вздохнул. Тело стало невесомым, как воздушный шарик, и облегчение омыло сердце прохладной водой.       — Ты один?       — Да.       Дима положил кочергу и присел на корточки, рассматривая старую замочную скважину — делов на пять секунд. Он вытащил из своей аптечки мультитул, чтобы выдвинуть маленькую отвёртку и пивную открывашку.       — Дмитрий Темурович? — позвал голос из-за двери.       — Да?       — Простите меня, пожалуйста.       — За что? — Дима прищурился, стараясь задеть мелкие прорези.       — Я не сообщил вам, что пойду сюда. У меня было время, но я не сообщил.       Дима остановился. Тело резко потяжелело, налилось свинцом. Нечто чёрное, похожее на сонный паралич, начало душить изнутри.       Он ничего не смог ответить и продолжил открывать дверь.

***

      Антон физически ощущал напряжение, которое излучал Дмитрий Темурович за дверьми. Просидев три часа в тёмном душном помещении, Антон признал ошибки молодости и первым постулатом новой взрослой жизни вывел следующее: надо внимательно слушать умных людей. Уши горели, сердце стучало. Теперь он не хотел, чтобы его отсюда выпускали. Он хотел иметь оправдание посильнее, чем бессвязные сомнения и неуверенность. Трусливая мысль ударить себя чем-нибудь, чтобы вызвать жалость, промелькнула и тут же скрылась, опасаясь совести.       Дверь открылась. Дмитрий Темурович выглядел так, словно способен казнить человека дважды. Взгляд его — манифестация порки или холодильная камера — не выражал никаких эмоций, но Антон почувствовал себя тем оловянным солдатиком, которого засунули в печь и долго, долго, очень долго жгли на медленном огне. Самое ужасное, что дальше, вот там, за гневом, прятались разочарование и обида.       Дмитрию Темуровичу позвонили. Он, не отрывая взгляда, взял трубку:       — Я нашёл его. Ничего страшного, мальчик просто заблудился в коридорах. Нет, никуда не лез. Не надо к директору. Хорошо, до свидания.       Сбросил звонок и помолчал немного.       — У меня была единственная просьба: связаться со мной или с Арсением Сергеевичем, если тебе что-то приспичит узнать, — тихо сказал он. — Ты согласился. Я хочу узнать причину, по которой мне пришлось искать тебя по всему пансиону.       Жгло внутри нещадно. Антон не мог найти нужных слов, голова оставалась абсолютно пуста.       — Ладно, на меня насрать, на всех насрать, почему за себя-то головой не думаешь? — молчание. — Поговори со мной.       Ни звука.       — Понятно, — глухо сказал Дмитрий Темурович, словно дав оплеуху. — Спасибо за объяснение.       Он пошёл обратно, не оглядываясь на Антона. Тот последовал за ним на некотором расстоянии.

***

      Вечерело. Айдар сидел на ступеньках возле окошка, перебирая струны своей гитары. Возвращаться в жилое крыло не хотелось — там зависал его личный сгусток отчаянного недовольства. Скоро у Айдара лопнет терпение, и школу придётся собирать по кусочкам.       На этой мысли из-за поворота вышел хмурый Шастун. Они приветственно кивнули друг другу, и Тоха приземлился на ступеньку выше, вынимая из кармана «Парламент».       — Где был? — поинтересовался Айдар, без разрешения взял сигарету и засунул в рот, хлопая себя по карманам в поисках зажигалки. — Темурович волновался. Пёхай к нему, скажи, что пришёл.       Антон чиркнул зажигалкой, поджёг свою сигарету и сигарету Айдара. Открыл окно на режим проветривания и закурил, выпуская дым в узкую щель.       — Мы уже встретились, — ответил он после нескольких затяжек. — Он наругался.       — Ну, заслужил.       — Ежу понятно. Только как теперь мириться?       — Ой, брат, не спрашивай. Сам в той же жопе, — вздохнул Айдар.       Антон упёрся виском в подоконник, бессмысленно глядя на тёмные силуэты деревьев за окном.       — Сбацай что-нибудь.       Айдар немного подумал, поставил гитару поудобнее и прокашлялся:       — Это романс о нас.       Он прикрыл глаза, настраиваясь на нужный лад, и заиграл:       — Я спросил у ясеня:       Почему друзья уходят?       Ясень оглядел меня       И сказал: «Уродлив!»       Мол, тебе не рады,       Мол, беги и падай.       Тут и посетила       Одна мысль меня…       Мо-ожет быть, не надо,       Мо-ожет быть, не надо       Спрашивать фигню       У бревна?       Оба парня философски вздохнули.

***

      Белый листок возлагался перед Димой бескрайним полем. Он включил кухонное освещение, взял перьевую ручку и застыл на секунду. Затем вывел простой неровный кружок и нарисовал в нём схематичного человечка.       Дима впервые задал форму тому «чёрному нечто», что рвало гортань и разливалось по нему, словно спирт по раздражённой ране. Нечто поселилось в нём в детстве — тогда он звал его «чудищем» — и с тех пор не покидало ни на день. Дима был на редкость прагматичным ребёнком, поэтому предпочёл не тратить силы на все стадии принятия и сразу обратиться к пункту: «Не надо с этим бороться, надо уметь это контролировать». Так он и заявил своему первому психологу в двенадцать лет, чем ввёл его в полнейший ступор.       — И что ты намерен предпринять в таком случае? — растерянно спросил психолог.       — Жить дальше, — пожал плечами мальчик. — Чудища тоже часть меня. Почему я должен убивать своё чудище?       — Оно может быть крайне опасным, — подметил психолог.       — Как и я, — ответил мальчик, серьёзно глядя на психолога. Тот хлопнул глазами.       Контролировать бывало непросто, но в целом Дима справлялся. Лишь когда приходилось тревожиться за другого человека, удержать чудище в узде не выходило. Волнение за другого человека — это новый уровень ответственности, почти неизведанный, непонятный. За себя-то отвечать нелегко, а за других и подавно. Но сегодня чудище наелось досыта, ведь к волнению прибавилась нездоровая обида.       Дима вписал в круг многоугольник с острыми углами.       Он хаял себя за многое, но больше всего корил чувствительность, которая прожорливо опустошала его, стоило кому-нибудь легонько проехаться по достоинству. Люди обижают других людей — это нормально. Люди не могут понимать друг друга настолько хорошо, чтобы с точностью определять реакцию на ту или иную вещь. Антон явно не хотел его обидеть. Он честно сознался в своей иррациональной ошибке, а после пристыженно топтался, краснея ушами, — натуральный Ушастик, что тут скажешь. Теперь Дима понимал, что важность его просьбы не могла дойти до мальчишки с первого раза. Порой забывал, что ему всего семнадцать: в таком возрасте да без опыта только тридцатилетних гусей слушать, конечно. Он всё понимал. Это прекрасно, логично и рационально — именно поэтому никак не умаляло обиды эмоциональный стороны.       Обычно Дима взывал на помощь радостные воспоминания о человеке. Но проблема в том, что судьба их с Ушастиком сводила в основном в отягощающих условиях. То труп, то допрос, то инквизиция фотоальбомов — радости хоть отбавляй. А парень-то хороший. Балбес временами, но хороший. Надо пошататься вместе где-нибудь, если он согласится.       За пределами круга Дима нарисовал второго человечка.