Сохраняя тепло

       С тонким свистом в ушах открывалось второе дыхание. Тучи на небе, нависшие точно над самой головой, просвечивало тёплое по-весеннему солнце. Вздымалась грудь, воздух без помех наполнял лёгкие, пока мягкий ветер гулял в волосах, наполняя узкий балкон через открытое окно. Юнги смотрел на старую потрескавшуюся раму и в сухих хлопьях пожелтевшей от времени краски видел особенное очарование. Такое же было и в пыльном ворсе выцветшего ковра под ногами, такое же сквозило из каждой щели, гуляло между стволами деревьев, бежало по тёмным лужам ветру наперегонки, поднималось ввысь вместе с птицами. И тёплое дыхание на ухо внезапно будоражащее, и руки его обнимали так ласково крепко, ощущалось спиной, как вздымалась его грудь.        Юнги хватал за запястья тонкие бережно, к губам подносил с трепетом и целовал, целовал, целовал… На ухо вместо дыхания смех, так звучало счастье. А слёзы бежали по щекам, но гнали их не проблемы, не страхи. Это было дивное ощущение, это было нечто неописуемое. Жизнь, просто жизнь. Просто возможность дышать, любить, существовать. Это и есть смысл, это не стремление, это просто обыденность, наполненная волшебством. Это самое ценное, что у нас есть.        И пусть не на вечно, пусть не навсегда, пусть рано или поздно снова накроет страхами жизнь… Ты либо справишься, либо разобьёшься насмерть. Справишься силой сквозь боль и страхи, но получишь возможность дышать вновь, за падением же не будет больше ничего.        Юнги весь следующий день только и делал, что думал. Только и делал, что пытался принять и свыкнуться. Ночь у Хосока стала особенной, странной, необычной, наполненной словами, слезами, чувствами. Они долго не спали, лёжа на кровати со взглядами в потолке и руками крепко сжатыми. Хосок рассказывал непривычно много, душу изливал словно впервые за эти два года, чтобы утром открыть глаза абсолютно другим человеком. Юнги в эту ночь странно много плакал и так много осмыслил, следующий день начав со звонка друзьям. Было и непреодолимое желание объясниться с родителями, спросить у матери обо всём, что волновало так давно, рассказать отцу, пока он в руках будет держать тот самый конверт, но… Юнги за эту ночь пришёл ко многому, но решиться сумел далеко не на всё. Всему своё время.        Чонгук сейчас был дома и, кажется, был в полном порядке, если не считать волнения за Юнги. Им обоим было напрямую знакомо ощущение, что они обо идиоты, ведь в тревогах последних месяцев не было никакого смысла, ведь они всё ещё те самые мальчишки, которые просто родные друг другу. Выросшие дети, которые корили теперь себя за придуманные преграды.        Во время звонка Намджуну Юнги едва не сорвался снова. Это были следы ушедшей ночи. Намджун впервые выдал о своих чувствах к Минджу, вот так просто, в телефонном разговоре, а после добавил, что он в порядке. Юнги и сам знал, что его друг справится.        В порядке ли сам Мин Юнги? Это состояние сложно описать словами, но «плохо» здесь больше нет места. Юнги больше не видел призраков и практически уверен был, что больше никогда не увидит. Он всё ещё не понимал, как нужно относиться к произошедшему, как это можно принять. Время смывало границы и теперь создавалось ощущение, что ничего не было. Это походило на сон. Сон, который оставил после себя алый шарф, который вполне реален, который на тонкой шее мальчика на одной из фотографий. Сон, оставивший после себя Хосока. Разбитого, растерзанного, но с шансом на восстановление. С шансом, который нельзя упускать.        И пусть в жизни всё оборвалось самым худшим образом, пусть Юнги теперь закрыт путь домой так же, как закрыт путь к мечтам без усилий. Это всё неважно, это всё решаемо.        Юнги кутался в одеяло, пока сидел на балконе, уже покинутом солнцем, кутался в объятия. Как бы холодно не было вокруг, он всё равно сохранял своё собственное тепло, наполняясь убеждением – в жизни можно изменить всё. В жизни можно всё построить по-своему. В жизни можно справиться с любой бедой, потому что главный смысл не в ежедневных взлётах и падениях, не в успехах и неудачах. Смысл жизни в самой жизни, в её таком разнообразном течении, в чувствах и эмоциях, в возможности исправить, стать сильнее, идти дальше. В жизни нельзя изменить только одного…

***

       Момент, когда деланный оптимизм ломается с хрустом. Момент, когда накрывает волна, когда на голову рушится разом, когда раздавливает и уничтожает. Момент осознания, когда приходит неожиданно простое понимание — это не привычная вспышка грусти, это конец всему. Этих коротких вспышек было так головокружительно много, что за спиной уже дымный шлейф, там нет пути, там нет никакого света. Момент, когда всё обрывается.        Вокруг голоса, вокруг слова, люди вокруг, но все они лишь пустота, а ты в ней растворяешься. Это невообразимо, это страшно, это тошнотворно. Серая жизнь с мыслью, что обязательно есть хоть кто-нибудь, просто обрывается, а слабость разрастается до небывалых масштабов, пока в ней вспыхиваешь в свой самый последний раз.        Один. В целом мире один. Один в этой пустоте. Один в своих переживаниях. Один, один, один.        Голоса вокруг затухали постепенно, мир вокруг мерк уже давно. Страшно. Лучше не ощущать ничего, лучше не уметь чувствовать, лучше не пытаться искать оправданий, потому что тщетно, тщетно, тщетно…        Липкий страх наполнял изнутри, серые надежды в нём таяли, бледнели, угасали. Он из последних сил пытался вспоминать чужих слов звучание, пытался, пока бежал. Жмурил глаза, задыхаясь, надеясь поймать в коротких вспышках тёмного родное лицо. Пытаясь услышать за шумом ветра голос, слова, хотя бы его дыхание.        Тяжёлые фуры неслись мимо, кристаллики льда били в лицо, резали кожу, ветер останавливал упорно. Словно целая Вселенная мешала ужасному свершиться. Он думал о возможностях, он из последних сил взывал к рассудку и продрогшими пальцами разжигал хрупкие спички утешений, что ломались до рождения огонька и падали под ноги неизбежно. А лёгкие всё жгло, а мост под ногами содрогался, пока мир катился в пропасть. Это был его мир, это была его жизнь, это были его возможности, это был он сам, драгоценный, уникальный. Отчаяние не позволяло остановиться. Зачем жить с болью?        Слёзы срывало ветром, щеки, шею, руки обжигало холодом, а он лез упорно на перекладину, не ощущая, как пальцы липли к металлу, как ноги дрожали и срывались. От высоты не страшно. Потому что страшно от жуткого чувства, которое сейчас, прямо сейчас на самом пике.        Замёрзшая река внизу так далеко, но голова кружилась не от этого. Он на самой грани, он без возможности ступить назад, у него перед глазами темнота от боли тошнотворной. У него боль в сердце от ощущения конца. Это был тот самый момент, когда пришло осознание, что всё конечно.        В последние минуты перед глазами нет его, перед глазами только знакомые счастливые лица, только все они, кто спокоен с людьми, кто нашёл для себя человека, а для него места не оставил. Он ненужный никому, он везде лишний, он не важен абсолютно никому в этом мире. И если внутри оставалась хоть толика сомнений, если хоть что-то в его пронизанной холодом и болью душе ещё мерцало, это страшное чувство всё погубило, смело наповал, вместе с ветром подхватило слабого и не готового, сбросило ослабшее тело в пропасть.        Белый колючий снег быстро съедала растекавшаяся кровь. Толстый лёд шёл трещинами под упавшим с высоты телом. В тёмном воздухе растворялся невесомый пар. Так уходило тепло. Так уходило последнее и самое драгоценное. Так побеждало одиночество, уничтожая самым ужасным образом. Боль и тревоги улетучивались, это было успокоение, освобождение.        Нет.        Не было больше рассудка, не было больше переживаний, не было и осознания. Просто некому было осознавать, как много боли он принёс именно этим, как сильно ошибся с тем коротким шагом в неизвестность, как сильно погряз в своих чувствах. Некому было думать о том, что боль от потери его, драгоценного, страшнее его терзаний, страшнее всего на свете, потому что он спас от одиночества мнимого себя одного, другим же подарил взамен не мнимое, а самое настоящее. Он освободился от своего груза, он на замёрзшей реке остывал прямо сейчас, пока мир вокруг всё так же спокоен, пока мир вокруг всё так же не знал.        Лёд покрывался алыми разводами, плавился от жара, пропитывался. С обветренных синих губ тонкой струйкой всё ещё бежал пар, это из груди уходило последнее тепло. Так наступил конец. Так произошло то самое безвыходное, чего он так сильно боялся. Он боялся конца, к концу сам же себя привёл. Так оно победило.        Одиночество.