Истинный герой
25 февраля 2021 г., 10:47
Пальцы нежно перебирали клавиши, сотворяя грациозную и непостижимую для девочки гармонию звуков. Она столько раз следила за её руками, стараясь уловить каждое их движение, лишь бы заставить поверить себя, что всё это на само деле не волшебство. Но глаза растерянно разбегались, когда медлительное вступление набирало ритм и простые, уже зазубренные аккорды, расплывались в новом, совершенно таинственном звучании. Повторить такое было невозможно, хотя Андайн пыталась подражать всеми силами. Творческие мучения не оставляли её даже по ночам. Она всегда терпеть не могла, когда у её что-то не получалось, но восхищение музыкой было настолько велико, что оставить надежду казалось величайшей глупостью.
Сейчас она сидела рядом с матерью, и с неугасающим очарованием следила за её игрой. Пока музыка лилась по воздуху, за этим чувством бессильны были все прочие: сомнения, растерянность, раздражение и даже злоба. Кая с лёгкостью и уверенностью довела мелодию до заключительного каданса и, осторожно отняв руки от клавиш, опустила ладони на колени, и с улыбкой взглянула на дочь.
— Красиво звучит, правда? — спросила она и рассмеялась. — Анди, что такое? Ты как будто слышишь музыку в первый раз.
— Ты говорила мне, что никакого волшебства здесь нет. — придя в себя, слегка насупилась девочка. — Но каждый раз это оказывается неправдой!
— Почему же неправдой? — Кая ласково убрала прядь волос с нахмуренного лба дочери. — Никакое волшебство не позволит так сразу овладеть тем, на что потребуются годы тренировок. Я училась этому с самого детства, ещё от своего отца — твоего дедушки. Но до сих пор я не умею играть также красиво, как всегда умел он.
— Как это возможно, мам? — Андайн растерянно пожала плечами. — Как... как кто-то может играть ещё лучше, чем умеешь ты?
— Поверь, ты обязательно сможешь научиться такому. Если только будешь усердно тренироваться... — мать перевернула ноты на новую страницу. — К тому же, эту музыку до меня играли уже не раз. Ведь вовсе и не я её сочинила.
Она положила пальцы на клавиши и в повисшей на мгновение тишине раздался первый грустный аккорд прелюдии. Андайн, немного замешкавшись, взглянула на заглавие сонаты, стоящее на титульном листе.
— А кто же тогда сочинил? — невольно вырвалось у неё.
— Другой музыкант, ещё задолго до моего рождения. — ответила Кая, не останавливая неспешную игру. — Он умер давным-давно, но его гениальные труды остались и останутся в веках, как по-настоящему бесценное искусство.
Андайн молчаливо взглянула на мятый блокнот, что она держала в своих руках и некоторое время нерешительно разглядывала потемневшую обложку, обдумывая назойливый, но важный вопрос. Дождавшись, когда мелодия чуть-чуть стихнет, она спросила:
— А кем был... этот другой музыкант?
Кая резко остановила игру и пристально взглянула на дочь.
— Он... он ведь был из монстров? — поспешно уточнила девочка.
Мать прикрыла и тяжело вздохнула.
— Анди, — спокойно произнесла она, взяв малышку за руку. — к чему эти вопросы? Разве может иметь значение, кем родился творец, создавший столь прекрасную музыку?
— Но люди... — возразило было Андайн, но мать жестом остановила её, а затем взяла из рук дочери блокнот.
Кая развернула несколько рисунков, и некоторое время разглядывала их, пока её дочь нетерпеливо, почти виновато ёрзала на стуле. Она никогда не была против, чтобы отец или мать видели её творчество, но на сей раз в воздухе словно повисло нечто напряжённое. Странное предчувствие того, что она сделала что-то не так, настойчиво лезло в самую душу. Мать закрыла блокнот и протянула его обратно дочери. Опустив глаза, девочка быстро забрала его из её рук.
— И снова эти горящие человечки... — с печальной улыбкой протянула Кая и положила руку на плечо дочери. — Зачем же столько мрачности, милая? Зачем столько тёмного однообразия? Есть столько удивительных вещей, которые ты могла бы занести на эти страницы, но тебе почему-то нравится страшное. Анди, — она мягко приподняла голову девочки. — скажи, что тебя беспокоит? Почему ты никак не выкинешь все ужасные мысли из головы?
— О-они не ужасные. И н-ни капельки не мрачные! Здесь все о таком только и говорят! — воскликнула Андайн. — Но... но они же правы, как ещё мы должны относится к врагам?
— Иногда мне кажется, что наши хорошие времена окончились не в тот день, а уже годы спустя. — с тоской произнесла Кая, взглянув куда-то в сторону. — Да, мы жили трудно, мы испытали много невзгод. Тогда ещё только приходилось обустраивать себе кров, заботиться о пище, жить с тусклым огоньком, лишь мечтая о ярком свете. Но тогда мы были близки, мы заботились друг о друге, мы были почти одной дружной семьёй. А сейчас у нас есть практически всё, но все мысли заняты только тем, как причинить зло другому. И всюду лишь одни склоки и вражда. — горькая усмешка надломила её голос, оборвавшийся тихим шёпотом. — Даже твой отец стал часто смывать кровь с рук после работы. Но он делает вид, будто ничего не произошло, будто был самый обычный и скучный день. — она посмотрела в широко раскрытые глаза дочери. — Прежде, чем думать о врагах, скажи, как мы должны относится друг к другу?
— Мы... мы должны быть вместе, чтобы разбить их в новом бою. — неуверенно начала Андайн. — Да, папа всегда говорит, что мы должны...
— Нет-нет, ты сказала, «быть вместе». — остановила её Кая. — Но что же позволит нам быть вместе? Благодаря чему мы станем едины?
— Благодаря ненависти! — почти сразу, с уверенностью ответила девочка. — Все ненавидят людей, значит в этом мы и будем едины! — она звонко хлопнула в ладоши. — С общей ненавистью мы вырвемся на свободу, раздерём глотки каждому человеку и на их крови построим наше новое и счастливое королевство, вот!
— Где ты наслушалась этой чепухи?! — вдруг вскричала мать, резко поднявшись на ноги. Андайн пискнула от испуга, и сверкнувшие было на мгновение от злости глаза Каи, наполнились страхом. Она бессильно опустилась на стул и, протянув руки к дочери, осторожно усадила её на колени и прижала к груди. Её плечи дрожали, дыхание было сбивчивым. Страх ушёл, и девочка с удивлением подняла глаза к лицу матери.
— Прости меня... — прошептала Кая. — Я не должна была... я не хотела... Ты ни в чём не виновата. Ты ещё просто... Сноудин только отравляет тебя, от этого ужасного города остались одни беды. Ну ничего, вот накопим побольше денег и уедем отсюда, уедем в Столицу. Там сейчас хорошо, там ты сможешь найти себе хороших друзей. Там ты будешь в безопасности, Анди. Но до тех пор... — она заглянула в её глаза. — пообещай мне, пожалуйста, что ты не будешь слушать болтовню на улицах и не станешь больше забивать себе голову такими мыслями!
Андайн промолчала, с непониманием и настороженностью глядя на мать.
— Но ведь и папа...
— Анди, пожалуйста, я прошу тебя.
Девочка сглотнула ком, застрявший в горле и замялась. Она не могла понять, к чему нужны были эти слова. Они казались ей совершенно неправильными. Со злобой девочка украдкой взглянула на распахнутые страницы нот, мысленно проклиная того, чьими творениями восхищалась ещё несколько минут назад. Всё перевернулось в одночасье. Впредь она возненавидела эту музыку, впредь она запиралась в комнате или уходила на улицу, лишь бы не слышать её чарующее звучание. Но сейчас ей ничего не оставалось, кроме как положить голову на плечо матери и тихо-тихо ответить:
— Я обещаю, мам.
***
Гранитная лестница вела её к последним вратам. Королевская цитадель, высеченная из мраморной скалы, возвышалась над крошечными и оживлёнными улицами Столицы. Белые ступени, ведущие к подножью замка, простирались перед Андайн широкими восходящими рядами. С каждым шагом раскатистое эхо уносилось далеко ввысь, казалось, к самым недосягаемым сводам горы. Девушка поднималась в гордом одиночестве, держа в руках заветный сосуд с бесценным подарком. Путь был не из лёгких, но лишняя тысяча ступеней теперь едва ли были способны стать на нём помехой. Стоящие вдоль лестницы караульные, закованные в чёрные латы, на считанные мгновения обращали на неё молчащие взгляды, после чего вновь устремляли их куда-то вдаль. Стражники, что встретили гостью на самом верху, без обиняков пропустили её за тяжёлые ворота. Только заприметив при ней столь важную находку, нарочно или невольно, они даже не задали ни единого вопроса, как всегда велел им устав. И Андайн впервые в жизни вошла в королевские покои. Без указки, без приглашения, но она знала, что никто не осмелится остановить её, никто не пригрозит и не прогонит. Человеческая душа, заточённая в стеклянный сосуд, была тому самым красноречивым залогом. За порогом врат она очутилась в просторной галереи, погружённой в пурпурный сумрак. Приглушённый свет едва пробивался сквозь чёрно-фиолетовые витражи арочных окон, в которых угадывались диковинные образы монстров и людей, сошедшихся в кровавой битве. Массивные резные колонны уходили ввысь, упираясь в изогнутые своды потолка. Неподвижными статуями, безмолвными, но вечно следящими, вдоль стен галереи стояли стражники, готовые ожить по первому зову и на месте расправиться с врагами королевы. Андайн прошествовала мимо них, мерцающий синий огонёк в её руках был почти единственным, что освещало дорогу в полутьме. Лишь у самых дверей показалась непривычно яркая полоса света, пробивающегося сквозь приоткрытые двери. Здесь учёную остановил гвардеец, хриплым гремящим голосом приказав: — Королева сейчас занята. Вам придётся подождать своей аудиенции. — Как будет угодно Её Высочеству. — спокойно ответила девушка. — Торопиться мне нет нужды. Рыцарь не ответил, принимая свой привычный окаменелый облик, и только его блестевшие под забралом глаза пристально взирали на сияющую душу, как на нечто прежде никогда невиданное. Андайн, желая скоротать время, украдкой взглянула в приоткрытые двери. Ей уже не терпелось хоть краем глазом увидеть покои королевы. В небольшом просвете перед ней предстал просторный зал, объятый необыкновенным светом. Слишком ярким, чтобы принять его за магический, но и слишком мягкий, почти невесомый, чтобы судить о его искусственности. В косых лучах, падающих откуда-то сверху, Андайн с удивлением увидела Герсона, стоящего к ней спиной. Сгорбившись, старик неподвижно стоял посреди зала, опустив взгляд в пол. Пестреющее красками окружение молча взирало на отставного капитана. С двух сторон его сжимали ряды гвардейцев, сверкающих белой парадной бронёй и позолоченными пиками на шлемах. Перед ним, сгрудившись плечом к плечу, стояли придворные, облачённые в длиннополые багряные альбы. Во главе всех присутствующих, возле трона, возвышалась и сама королева. Чёрная шёлковая мантия полностью скрывала её, за исключением рук, в которых она держала стопку сухих пергаментов и внимательно вчитывалась в написанное на одной из пожелтевших страниц. Герсон, стоящий всего в десяти шагах от неё, по-прежнему не шевелился, даже не поднимал головы. Андайн не видела его лица, но, вне всякого сомнения, его сковывало гнетущее напряжение. Словно он замер ожидании своей страшной участи. — "...И совесть моя будет нечиста, если я возложу всю вину за великое бедствие только на плечи людей или плечи монстров. Ведь как можно рассуждать о однозначности трагедии, если и мне, некогда доверенному лицу Альгарда Дримурра и приближённому Ториэль Дримурр в тот роковой день, до настоящего момента неясны причины произошедшего?... Был ли то преступный обман или, быть может, преступная ошибка? Я не берусь рассудить, я не желаю сеять сомнения, но сам я убеждён, что сомнения сами настигнут каждого, кто прочтёт мои записи до конца...". — громко отчеканивая каждое слово, произнесла королева, после чего её ледяной взгляд опустился на Герсона. — Да как ты вообще смеешь писать подобное? Не будь в заглавии твоего собственного имени, я бы сочла всё написанное откровенным фарсом, созданным по воле и рукой сумасшедшего. Но это твоя работа! Это выведено твоей рукой, а ты... а ты вовсе не сумасшедший. — презрительная судорога пробежала по её лицу. — Что и хуже всего. Ведь сумасшедшего слушать не станут, над ним посмеются и забудут его отповеди уже через пять минут. А вот тебя, того, кто пишет здесь следующее: "Оставшись в тени величия отца, королева с первых шагов своего правления делала всё наперекор ему. Быть может, в этом кроется часть истины той ужасной войны", могут выслушать без всякой снисходительности. Я вижу, что на старости лет ты успел неплохо увериться в мысли о моей слабости, о собственной безнаказанности и "священной" неприкосновенности, с которой я будто ничего не могу поделать. Но, полагаю, сейчас ты уже лучше понимаешь, куда приводит дорога тех, кто решился бросить мне вызов. — Я понимал всё с самого начала. Но правда для меня есть и будет такова. — тихо ответил Герсон, не поднимая взгляда. — Ни строчки лжи. Однако я не желаю никакой войны. Я написал это не из-за ненависти к тебе, а ради тех, кто готов отказаться от внушённой веры, задуматься и, наконец, потребовать стоящих ответов. Я хочу знать: усомнятся ли монстры, поймут ли они, что очевидность, к который вы клоните столько лет, не существует на самом деле? Или... — он судорожно вздохнул. — или они просто нарекут меня старым дураком, тогда и я стану тем самым сумасшедшим, безобидным безумцем, которого тебе же и выгодно открыть для всех. — Значит, такова правда? — королева усмехнулась, но глаза её были непроницаемо холодны. — И ты, наверное, считаешь, что она неизвестна мне? Или я бессовестно лгу целому народу? Ты даже представить себе не можешь, что я чувствовала в тот день. Я помню каждый час, каждую минуту, они до сих пор стоят перед моими глазами. Герсон, — яростная дрожь сотрясла её голос. — я помню их живее, чем смерть собственных детей! На рассвете ко мне явился посол и лично передал срочное донесение от людей. Это оказалась нота, где чёрным по белому было написано, что люди видят в нас прямую угрозу и ради собственной защиты они вынуждены подавить её силой. Никакой тайны, никаких полунамёков, меня просто поставили в безвыходную известность. Я помню, как перечитывала эти проклятые строки снова и снова, как смотрела на часы, ещё не понимая, что идёт наш последний отсчёт. И помню, как затем посыпались десятки, сотни сообщений, где каждое последующее перечёркивало истинность предыдущего. Всё прояснилось слишком поздно, уже в тот момент, когда мы проиграли. Когда всё было кончено за несколько часов! И этот крах... это преступление видели глаза тысяч монстров! По-твоему, здесь могут быть сомнения? Разумеется, ведь ты вознамерился стать праведным мучеником, а на мои плечи с радостью возложил роль кровавого тирана, который и сам не понимает, какие чудовищные преступления он творит. — Но этого не могло случиться просто так! — старый гвардеец наконец взглянул на королеву. — Войны не объявляются без причин, никто не желает крови, когда в ней нет нужды топить собственные несчастья. И Альгард, твой отец, всегда это понимал. Он никогда не воевал с людьми, как и все шесть Дримурров, правивших до него! Ты знаешь о случившемся больше меня, и я не стану отрицать, что это так. Тогда расскажи мне, расскажи, как есть, что могло в одночасье уничтожить весь великий старый порядок? — Люди боялись моего отца, они не трогали нас, пока не были уверены, что их риск полностью оправдан. Но ко мне они не питали ни малейшего страха, и воплотили всё давно задуманное ими зло, как только долгожданный шанс появился. Они знали, они были уверенны, что их удар будет сокрушительным и роковым для нас. — Почему же ты не отправила и меня сражаться на передовой? — запальчиво воскликнул старик. — Почему добрая половина наших солдат осталась в столице? Вместе мы могли бы выдержать это нападение, выстоять насмерть, если бы только и мне, и им удалось поддержать наш оборонительный рубеж! — Мне были необходимы силы на тот случай, если бы вспыхнула паника. — с раздражением ответила Ториэль. — Но тогда я ещё была спокойна, ведь мне успели не единожды сообщить о обстановке не как о вторжении, а как о "намеренной провокации". Одна витиеватая бессмыслица следовала за другой, но я слишком поздно поняла, что враг выступил против нас отнюдь не малыми силами. И знаешь почему? Измена, что так старательно и долго пряталась, шаг за шагом подкрадываясь ко мне, в тот день сбросила с себя все маски. Им не удалось низложить меня раньше и расколоть королевство, но в тот день их надежды могли увенчаться успехом. Правда, они не учли той важной мелочи, что нашему противнику нет никакого дела до переговоров, для него не существует случайных союзников, есть только враги. А кого их из них не уничтожили люди, тех выследила уже я и позаботилась о том, чтобы впредь не знать от них никаких хлопот. И на этом я останавливаться не намерена. — Боже, ты всё ещё твердишь о глупой войне, которую хочешь затеять против человечества? — из груди Герсона вырвалась слабая, почти болезненная усмешка. — Вот где проявляется высшее неприятие трудов твоего отца! Ты всё упрямо не хочешь понять, что у нас нет никаких сил для такого противостояния! У людей неисчислимые ресурсы, колоссальные знания и совершенное оружие, против которого бесполезна даже наша самая мощная магия. Мы будем обречённой горсткой оборванцев перед лицом их технических чудовищ! — Мы будем трусливыми ничтожествами, если не решимся на вызов! — жёстко и сурово возразила королева. — Люди предали нас, унизили в угоду собственному самолюбию и единоличной власти над всем миром! Раньше нас сдерживал шаткий союз предков, но сейчас, после всего случившегося, мы вступили в новую войну, в войну на выживание. Я не жестока к своему народу, но жестоки мои личные принципы. Если мы победим — обретём господство над человечеством на правах сильнейшего, а если нас сокрушит окончательное поражение, то мы сгинем, как подобает слабым. И в этой войне уже давно не замешана политика, Герсон, в ней сосредоточена сама суть природных законов. — Я не верю. Не верю, что действительно способна на такое! И вовсе не из-за того, что у тебя ещё осталось благоразумие, а потому цель слишком бескорыстна, хоть и чудовищна безумна! — он в исступлении всплеснул руками. — Да ты только оглянись вокруг! К чему нужны перемены?! Ты собственными руками выстроила новое королевство, сделала его под стать самой себе и ради себя! Зачем бросаться в пекло и увлекать за собой монстров, если они исправно послужат тебе и без всякой войны? Ты обрела то, к чему стремилась всю свою жизнь. Ты теперь во всём права и непреложна. Даже в том, что ни к кому, хоть близкому, хоть чужому, ни доверия, ни жалости не питаешь! Любого имеешь права подозревать, любого сгубить под пытками, любого осудить на смерть! — Нет напрасно осуждаемых! — вскричала королева. — Наказание постигает только тех, кто его заслужил. А заслужить его может каждый, я преступников не защищаю, перед лицом закона все монстры равны! — У лица твоего закона слишком ясные черты, чтобы успокаивать себя такой милостью. — процедил Герсон. — И тем, кто живёт далеко от границ твоей избалованной Столицы, кто на собственной шкуре чувствует бесчинства твоих кромешников, все, кто думает не только о себе, все они прекрасно понимают, кто есть закон на самом деле. Свита, стоящая рядом, встретила встретила было эти слова резким осуждением, но королева заставила их замолчать, жестом призывая к тишине. Взглянув на рукопись, что она всё ещё держала в руках, Ториэль небрежно перевернула несколько страниц, а затем ровным, уже лишённым негодования, голосом продолжила: — Не будем уводить разговор от сути дела. Что я вижу сейчас? В моих руках преступный памфлет, сквозящий бессвязной и наглой ложью, и созданный ради самых корыстных целей. Любопытно, не так ли? Ты задал мне достаточно вопросов, теперь я хочу знать от тебя кое-что. Ты использовал дикею при создании рукописи, но с какой целью? К чему тебе потребовалось обращаться к архаичному языку? Сейчас о таком наречии знают лишь единицы, им владеют только те, кто служил ещё при дворе моего отца. Я ещё помню, как он часто разговаривал на нём с самыми доверенными лицами. Конечно, ты был из их числа. Но и я была обучена языку, поэтому меня, в отличии от слуг, не поставили в тупик все эти якобы ничего не значащие слова и строчки. Благодаря тому тебя взяли с поличным. И вот теперь ты перед мной, выведенный на чистую воду, наконец, загнанный в тупик. — с язвительной улыбкой она перевела взгляд на стражников, сжимающих его с двух сторон. — Твоя долгая партия со мной давно грозилась закончиться патом. Ты потерял все главные фигуры, но не позволял себе оказаться в ловушке. Но сейчас... сейчас ты проиграл, Герсон, и я могу заявить об этом с чистой совестью. Сегодня ты явился ко мне на заклание. На сей раз Герсон встретил её слова угрюмым молчанием. Видимо предчувствуя близящийся конец и так затянувшегося разговора, Ториэль непринуждённо продолжила: — Хорошо, тогда у меня последний вопрос к тебе по данному делу. При обыске в твоём доме не обнаружилось никаких черновиков, набросков и заметок рукописи. Стражники нашли только итоговый вариант. Признайся, ты избавился от них, верно? — Нет. — глухо ответил капитан. — Я бы не позволил себе так поступить с начатым. У меня их украли. — Украли? — с брезгливой усмешкой переспросила королева. — Скажи на милость, кому могли понадобится записи, что он даже не в силах прочесть? — Я не знаю. Но около двух месяцев назад мне пришлось отправиться в Столицу на несколько дней. А я когда вернулся, то обнаружил, что в доме разбито окно, вся мебель перевёрнута, обшарен каждый уголок, но из вещей исчезли только мои записи. И ничего больше. Тогда я решил, что это были гвардейцы. Ещё тогда я ждал ареста, но волновался зря. Кто бы их не похитил, похоже, он никому не рассказал о написанном. И если черновики действительно миновали руки твоих прихвостней, то я счастлив, что судьба уберегла их от уничтожения... Ториэль исподлобья смерила его железным взглядом, после чего разжала пальцы и рукопись Герсона упала к её ногам. Королева безучастно взглянула на заглавную страницу, где твёрдой рукой было выведено имя автора, а затем отступила на несколько шагов. Коротко занеся руку, она резко ударила огненным шаром по растрёпанным страницам. Бумага всколыхнулась, словно белые крылья, и вспыхнула трескучим пламенем. Жар стремительно пожирал сухой пергамент, заставляя его чернеть и рассыпаться, а прохладный сквозняк подхватывал пепел и уносил выше, к последним лучам, скользящим в воздухе. Герсон не шелохнулся. Не дрогнул. Молча он взирал на гибель своих трудов, быть может, с пониманием, осознавая мысль, что исход был неизбежен. С самого момента, как рукопись попала в руки гвардейцев, её участь, неразрывно связанная с его собственной судьбой, была уже решена. Королева обратила на него испепеляющий взгляд и сквозь зубы приказала: — Следующий вердикт для тебя. На колени, предатель. Старый капитан был неподвижен и презрительно спокоен. Только его кулаки сжались ещё крепче, но повиноваться приказу он не спешил. — Ты меня не расслышал? Преступники выслушивают приговор, преклоняясь перед правосудием. — Лишь принимая присягу я становился на колено перед Его Высочеством. Если бы я умолял тебя о милости, то не пришлось бы и просить. — в ясных глазах старика заискрились молнии. — А мне твоя милость не нужна. Я не боюсь ни пыток, ни мучений, и смерти буду рад, если понадобится. Делай со мной, что хочешь, суть мне безразлична. — Значит, ты всё-таки решился бросить мне вызов. — с брезгливым пониманием протянула владычица. — Осквернить присягу, данную так почитаемому тобою отцу. И ради чего? Чтобы просто заявить мне в лицо о собственном мнении, которое ты поставил выше интересов государства. Годами ты спорил со мной, критиковал каждый шаг, бросил Гвардию в ответственный момент, а затем принялся строить козни всем, чья личная верность мне была тебе так омерзительна. Ты беспощадно доказывал мне свою непримиримость. Что же, я поняла тебя, будь покоен. Своей цели ты достиг. А теперь выслушай несколько моих мыслей о преданности. Может, они помогут вспомнить тебе о том, что это не только красивые исповеди... Королева жестом указала на одного из стражников, ближе всего стоящих к трону, и поманила его к себе. Молодой рыцарь-пёс, по-уставному держа в руках щит и меч, спешно промаршировал к повелительнице, и по струнке вытянулся перед ней. — Повернись к осуждённому. — приказала королева и солдат немедленно повиновался. — Взгляни, Герсон, этот гвардеец совсем недавно в рядах моей Стражи. Я хорошо помню, как он принёс мне личную присягу на верность. Он торжественно поклялся быть преданным до гроба, преданным, невзирая на любые испытания собственной веры. А его родителей позавчера казнили на столичной площади, вместе с прочими поборниками "хорошей" жизни. Я собственной рукой поставила подпись на приговоре, прекрасно зная о том, что двое из списка осуждённых на смерть — родная кровь для этого юного гвардейца. И, думаешь, я сделала такой выбор ради устрашения или мести? Нет. Он чист передо мной, чист перед законом и своей совестью. Я сделала это полагаясь на закон, на принципы государства, которые требуют избавиться от всякой измены. — Ториэль опустилась на трон и, слегка прищурив глаза, с зловещей усмешкой взглянула на старика, дрогнувшего под её словами. — Солдат подчинён тем же принципам. А сейчас он сделает то, ради чего и давал присягу. И не сомневайся, он исполнит мой приказ без колебаний, потому таково моё, законное и единственно верное, слово. Разве в этом не кроется лучшая преданность? Разве ты имеешь иное право, в отличие от него? — Давая тебе присягу на верность, я верил в иное будущее. Ведь когда ты возложила на себя отцовскую корону, то перед народом клялась быть достойной своего отца. Так кто из нарушил договор первым? — Молчи! — холодно прикрикнула королева. — Если бы не предатели, подобные тебе, ничто не помешало бы сдержать мне и своё слово. Но больше я не допущу такого, неверных подле меня не будет! — И верности не будет. Только страх. — тихо ответил Герсон, с вызовом взирая на владычицу. — Страх, который не позволит пойти против тебя. Никому не хочется торопить смерть. Но... если такая преданность тебе нужна, то почему ты не отдала право моего палача в руки Альфис? Пусть она и отсечёт мне голову! — Я бы очень этого желала, но, боюсь, ничего не выйдет. Альфис ещё не залечила свои раны после сражения с первым человеком. Мальчишка выпустил в неё шесть пуль, но поплатился жестоко. — королева вздохнула с притворным сокрушением. — Она разорвала его в клочья, придворные рассказывали, что от тела не осталось ничего, кроме бесформенных останков. Альфис собственной кровью добыла для нас первую душу. И ей превосходно удаётся справляться с поставленными мною задачами самыми решительными методами. Знаешь, я всё же благодарна тебе, ведь именно ты спас её от смерти. Именно ты, сам того не желая, помог ей стать той, кто так давно был мне нужен. Герсон дрогнул во второй раз. Но теперь что-то переломилось в его слабеющей душе. Что-то оборвалось и вместе с тем, как будто, угасла воля к жизни, пусть и давно висевшей на волоске. Он отвернулся и было видно, как тёплые слёзы стекали по его лицу, затуманивая надломленный взгляд. И старый капитан, переживший столько боли и предательств, что свыкся с ними на века, не выдержал и бессильно упал на колени. Он прожил столько лет, ни одна человеческая жизнь прошла перед его глазами, но даже такого времени оказалось недостаточно, чтобы закалить его. И сложно было сказать, о чём он пытался думать в свои последние минуты жизни. Быть может, корил и проклинал себя, понимая, что все его заботы и труды утекли в пустую. Возможно, ещё пытался искать утешения в отрицании. А, может, он просто думал о том, что когда-то Гастер действительно оказался прав. — По заключению следствия суд Её Высочества заочно признал тебя виновным в государственной измене. — выступив вперёд, зычным голосом объявил один из монстров в свите. — Согласно закону приговор за столь тяжкое преступление обжалован быть не может. Последнее слово тебе, как подсудимому, было предоставлено. Сам приговор в исполнение надлежит привести немедленно. Рыцарь подступил к старику со спины, громыхая железными сапогами, и сверху вниз взглянул на осуждённого. Ториэль молча и бесстрастно наблюдала за экзекуцией. Но новичок замялся, это было хорошо заметно по его лицу, что королева сейчас не видела. Герсон, словно почувствовав его смятение и страх перед казнью, чуть повернул к юнцу голову и твёрдо, почти приказным тоном, изрёк: — Убей... Малый Пёс невольно кивнул, дрожащей лапой поднял меч и прицелился, проведя в воздухе невидимую черту смертоносного удара. Герсон отвернулся и закрыл глаза. Он не почувствовал лёгкого касания металла и не услышал рубящий свист за миг до того, как всё исчезло. Клинок обрушился на его шею, отсекая вмиг жизнь. Мёртвое тело гвардейца упало возле ног своего палача. Стражник тяжело выдохнул, выпрямился, машинально убрал в ножны запачканный кровью меч. Затем он обернулся к королеве и отдал честь, давая знать, что приказ исполнен. — Хорошая работа, солдат. Думаю, на сегодня ты заслужил отпуск. — ответила ему Ториэль и обернулась к свите, столпившейся в трепетном ожидании позади трона. — Можете забрать тело. Прах развейте здесь, над замком. Народу объявите, что приговор осуждённому вынесен на основе его личных записей, где он намеренно занимался преступным искажением истории, открыто оправдывал сторону врага, подстрекал к свержению власти и призывал к установлению равноправного союза с людьми. — она вздохнула и устало протёрла глаза. — И приведите в зал следующего. Лучше бы ему явиться с хорошими новостями, а то и так на душе сегодня скверно. Гвардеец, охраняющий вход в тронный зал, коротко кивнул Андайн. Тяжёлая дверь распахнулась и непривычно яркий свет, ворвавшийся в сумрачную галерею, едва не ожог ей глаза. Тогда она ещё не знала, что впервые видит тлеющие огни заходящего Солнца, о котором она слышала только в многочисленных историях с самого детства. Однако королева не могла ожидать, и учёная вступила в тронный зал. Придворные, суетившиеся возле обезглавленного тела, на секунду оторвались от хлопот и взглянули на вошедшую. Подозрения с их лиц исчезли сразу, как только они заметили человеческую душу в руках незнакомки. Манящий синий свет в лёгком изумлении заставил подняться с трона и саму королеву. Андайн невозмутимо прошла мимо стражников и молчащей свиты, остановилась перед Ториэль и отдала ей глубокий поклон. Владычица не ответила. С минуту она рассматривала девушку, размышляя, на что намекал слегка скользящий взгляд, обычно пристально собранный на лице собеседника. Андайн подняла прикованный к собственным ногам взгляд и встретилась им с глазами королевы. Руки, держащие стеклянный сосуд, осторожно протянули его Ториэль. — Я знаю, кто ты. — наконец произнесла властительница. — Хоть мы и почти не встречались с Гастером в последние несколько лет, но постоянно поддерживали связь. Он давал мне еженедельные отчёты, докладывал о ходе своих исследований, о всех успехах и неудачах. И не только о них. Я успела много услышать о тебе, Андайн. Должна признаться, что чем больше я узнавала, тем сильнее был мой интерес. К несчастью, в последнее время я не получала никаких вестей, пока не узнала, что мой Королевский Учёный погиб. Ты, наверное, последняя, кто видела его живой. Если это так, то скажи, что случилось с моим незаменимым слугой? — Боюсь, я не смогу дать вам ясного ответа, Ваше Высочество. — почтительно ответила Андайн. — Но мне кажется, что прошлое убило его. Он резко переменился незадолго до смерти. Он сдался и сам говорил об этом, пока ещё окончательно не довёл себя до нестерпимого истощения. К сожалению, я не сумела остановить его. Гастер бросился в Ядро прямо на моих глазах, а огонь не оставил от тела ни следа. Я не знаю... — она задержалась, делая вид, что вспоминает. — но в последние недели он очень часто твердил о своей дочери, о том, что не видит никакого смысла в жизни, которая без неё стала вечным проклятием. — Значит, он говорил о дочери... Я хорошо помню, как он убивался, когда она только погибла. Это был не первый удар для него. Его супруга погибла в ещё в день войны. Ужасная смерть, её в давке затоптали монстры, что в панике бежали с окраин столицы, когда люди подошли вплотную к городу. С тех пор он всеми силами старался уберечь свою дочь, но судьбу не перехитришь. После её смерти он оказался совершенно разбит. Уже тогда я подозревала, что ему по силам наложить на себя руки. Но в тот раз он выдержал и на долгих двенадцать лет, как мне казалось, забыл о случившемся. Странно... Он больше ничего не упоминал? — Нет, Ваше Высочество. Но всё это походило на помешательство, сумасшествие, которое полностью накрыло его всего за несколько недель. Я не смогла отыскать ему причин, а он не говорил ни о чём, кроме сожалений и страданий о смерти близких. — Помешательство, сумасшествие... — задумчиво повторила королева. — Похоже, что он всё же оказался слаб, как я и предчувствовала. А казался таким непроницаемым, что я даже почти уверилась в этом. Получается, что ошибалась. — она приняла сосуд из рук учёной и внимательно взглянула на мерцающую душу. — Итак, ты преподнесла мне очень нужный подарок, Андайн. Столь успешный дебют меня уже радует. Раз Гастер решился оставить нас, пускай, у меня есть для него достойная замена. Ты готова официально возложить на себя его обязательства? — Сочту это за честь. — с нескрываемой гордостью ответила девушка. — Не стоит, я знаю, твоя кандидатура идеальна. Если ты решилась, то с настоящего момента я назначаю тебя новым Королевским Учёным, своим близким верноподданным и другом королевской обители, к который ты всегда можешь обратиться за помощью. В ответ заклинаю быть верной лично мне и моей воле. Ослушания и отступничества я не потерплю, расплатой за измену станет смерть. — она бросила короткий, но многозначительный взгляд в сторону слуг, выносящих из зала останки Герсона. — Теперь, Андайн, на тебя возлагается дело, начатое Гастером, и я повелеваю не жалеть ничего для его успешного завершения. — Вы можете на меня рассчитывать. Я обещаю лично Вам, что превзойду своего предшественника во всём. — Отлично. — к королеве приблизился один из придворных и передал ей в руки свиток. — Это новый указ о особом статусе Королевского Учёного. Здесь тебе гарантировано освобождение от ответственности за экспериментальную деятельность, за исключением той, что представляет угрозу для общества. Думаю, ты понимаешь, о чём я говорю. Так что, между нами, это, наверное, для тебя не более, чем формальность. — Разумеется, Ваше Высочество. — В тебе нет сомнений, я вижу это. Что же, времена меняются. Старым героям, как и старым порядкам здесь места нет. А мне нужны совсем иные герои, верные долгу, а не морали, свято убеждённые в своём стремлении и беспринципные ради неё. Именно такие, как ты. — королева отвесила лёгкий полупоклон. — Благодарю тебя, Андайн. Можешь ступать. Девушка молча поклонилась на прощанье, развернулась и зашагала назад, как вслед ей донёсся неожиданный вопрос: — Постой, а ты не запомнила, как её звали? Андайн повернулась и увидела, что королева пристально, почти заботливо вглядывается в человеческую душу. Подняв на учёную задумчивый взгляд, Ториэль негромко и со странной отстранённостью повторила: — Она не называла тебе своего имени? Растерявшись, учёная, с лёгким недоумением и опаской, отрицательно качнула головой. Повелительница хотела задать ещё один вопрос, но почему-то остепенилась и передумала. Тяжело вздохнув, она только сдержанно кивнула Андайн в ответ, коротко давая понять, что аудиенция окончена.***
Теперь она возвращалась другой. Власть, отданная в её руки, чувствовалась как никогда прежде. Ещё на один шаг она стала ближе к долгожданной цели. Судьба уже сама вела её за руку к самой вершине, к непревзойденному триумфу, она знала это наверняка. В душе пылали призраки прошлого, давно умершие тени, от которых остался один пустой отзвук. Андайн слушала и смеялась над ними. Ведь они ничего не могли изменить теперь. — Всё могло... быть иначе... всё могло... — доносился из темноты умирающий голос наставника. — Я ведь мог убить тебя... я мог... в день нашей первой встречи! "Ты упустил свой шанс, потому что оказался слаб. Ты дрогнул, но я не позволю себе быть столь же наивной. Нет, я буду решительной до самого конца!" — Что, решила превзойти своего папашу и сжить со свету ещё больше безвинных душ, чем сделал он, чем все остальные гвардейцы?! — c язвительным и яростным возгласом врывался во тьму голос Накарата. "Если и так, то кто посмеет остановить меня? Может быть, ты? Ах, нет, не сможешь, ведь я собственными руками спалила тебя в печи! Надеюсь, что кто-нибудь всё же оплакивал несчастную душу убийцы в его проклятом городе". — Мы и так трясёмся от страха из-за солдат, а сейчас ещё и из-за этих похищений! — со слезами причитала миссис Сьюзи. — Я так не могу, слышишь, не могу жить так, каждый день чувствуя, что опасность грозит мне и моей семье со всех сторон! "Это верное чувство, и скоро вы привыкните к нему. Но не бойтесь, я не держу на вас зла. Передавайте от меня привет вашим очаровательным деткам, надеюсь, когда-нибудь я ещё увижу их напуганные лица в одной из своих камер. Впрочем, зачем надеяться, когда мне теперь достаточно просто захотеть?.." — Ч-что... мне нужно сделать? Я-я... готов, только скажи... я буду полезен, я... только скажи, ответь, пожалуйста... — пищал Дрейк и его чёрные глаза блеснули где-то совсем поблизости. "Кажется, я приказала тебе убраться из моей головы. Лучшей помощи от тебя я и представить не могу. И не надо так смотреть, мне... мне ни капли тебя не жаль!" — Ты чем-то сильно расстроена, верно? У тебя... у тебя слёзы на глазах. — с заботливым беспокойством спрашивал Локко. "Я... я не знаю, что такое слёзы. И я ни о чём не жалею, слышишь?! Как и ты, безродное и безмозглое животное, что только и способен жалко пытается имитировать свою прежнюю жизнь!" — Господи, Андайн... Неужели, ты не пожалеешь и меня, ради... ради этой "великой цели"? — в ужасе шептал её последний друг. "Н-нет... Нет, никто не получит пощады. Я поклялась, что буду безжалостна. Даже к тебе, Бальго". — Противишься самому благоразумному решению? — c горькой насмешкой говорил Гастер. — В таком случае, я разочарован, Андайн, сильно разочарован. Я думал, что ты будешь умнее... "Твоё разочарование не стоит уже ничего, ведь сама королева теперь презирает твоё имя. Ты подвёл её, позволил поступить так опрометчиво. Хочешь сказать, что всё случилось иначе? Глупый, кто же поверит мертвецу? Кто услышит мертвецов? Нет, для вас всё кончено, мои дорогие. Прощайте же, раз и навсегда!" Голоса смолкают, сливаясь и смешиваясь в неразборчивый гул, где единовременно слышится и страх, и гнев, и ненависть, и даже злобная насмешка. Но всё умирает. Они больше не могут взывать к ней, где уходят туда, где она и не вспомнит о их существовании. Пустота. Вакуум. И там уже безразлично: прошепчи, крикни, возопи или расплачься — никто не услышит. Андайн чувствует сквозь собственный смех, как тишина обволакивает её изнутри, удивительное спокойствие разливается по всему телу. Гул больше не надоедает ей. И даже слабый писк, тот самый, невыносимо жалобный и отвратительный до глубины души, наконец задыхается и смолкает вместе с ним. Так быстро, так стремительно и смиренно они сдаются навсегда. На мгновение она даже сомневается. Неужели, больше ничего? Неужели, действительно всё кончено? Андайн прислушивается к себе. Да, верно, совсем ничего. Тишина и только. Теперь, она осталась одна. ...И вновь она в Хотленде, на пороге своей лаборатории. Зелёный сумрак встречает её за механическими дверями. Мёртвый свет успокаивающе дребезжит в тишине. Она скидывает чёрный плащ и облачается уже в новую, более привычную для себя одежду. Затем спускается в главный зал, заходит во второй лифт и несётся в дрожащей кабине на самые нижние уровни. А там лишь темнота, темнота и красный свет, резко озаряющий коридор перед ней. Скорые шаги металлически стучат вдоль длинной линии. Тени наблюдают за ней, а в их души закрадывается предчувствие беды. Андайн замечает эти затравленные взгляды. Она останавливается, всматривается, наблюдает с интересом. Она выбирает "исследовательский материал". — Знаете, один мой знакомый считал, что использовать добровольцев — это гуманно. Может, сегодня среди вас найдутся такие? — c усмешкой спрашивает она, переводя взгляд с одного узника на другого. — Нет? Неужели, никто не хочет выйти на свободу? И никто не желает моей пощады? Ладно, так и быть, не отвечайте. Я с радостью выберу кого-нибудь сама. На несколько секунд Андайн делает вид, что задумывается. Ей не важен подопытный. Но сегодня ей хочется красивое число. Значимое, символическое. И только с одним у неё связаны далёкие воспоминания. Только оно, уже ничуть не пугающее, с соблазном предстаёт перед глазами. Две цифры, номер, заключённый в белый круг. Раньше за ним стояло нечто иное, но сейчас он просто нравится ей. Учёная ловит себя на мысли, что, пожалуй, теперь это её любимое число. Любимая клетка. Алая линия ведёт её за собой. И сердце сладко замирает в тот момент, когда она вновь останавливается у знакомой двери. Испуганная тень замирает позади прозрачной двери, а у самых ног, в тёмном контуре резко пылает заветное "восемьдесят два". Андайн неспешно поднимает взгляд и с улыбкой всматривается в дрожащие за тёмным стеклом глаза. А вот и он. Счастливчик. Конец.
