Северная Атлантика

Take control of who you are Stay the same don't let them change you Take control of who you are Cause ain't nobody going to save you Take control of who you are When the world is getting stranger Take control of who you are Show the people what you're made of Возьми контроль над тем, кем ты являешься, Оставайся самим собой, не позволяй им изменить тебя. Возьми контроль над тем, кем ты являешься, Потому что никто не собирается тебя спасать. Возьми контроль над тем, кем ты являешься, Когда мир вокруг становится более неизвестным. Возьми контроль над тем, кем ты являешься, Покажи людям, из чего ты сделан.

Take control – Kodaline.

13 апреля. 6:55.       Глаза слипались. Может, физически Наруто и хотел спать, но беспокойство не позволило бы ему такой блажи. Он не часто болел, а о болезнях знал вдвойне меньше. Ему кажется, что Саске однозначно лихорадит. Другой часто морщится, даже во сне. Ворочаясь, шепча и моля о чём-то, что не разобрать. Парень пару раз просыпается, но лишь с одной просьбой – подать ведро.       Смывая в унитаз остатки желчи и неизвестной ему жидкости. Ополаскивая предмет, стараясь сосредоточиться на этом действии. Голова сонно покачивается. Утро сейчас или все еще ночь? Плотные шторы номера не дают пройти и капле света, окуная всё во тьму, окупая свою, скорее всего, приличную стоимость.       Если сейчас ночь, то она бесконечно длинна. Если же утро, то он ожидал его встретить добрее, с чужим выздоровлением.       Выдох, мусорное ведро со стуком ставится на пол. Устало присаживаясь рядом с ним.       С людьми всегда было сложно. Наруто, не знавший взаимосвязей близких отношений, всегда сужал мир лишь под себя. Он редко беспокоился о других, но ему хотелось. Проявляя доброту ко всем, интересуясь как незнакомцами, так и знакомыми. Но всё это всегда было поверхностно, явно не так, как сейчас. Между ним и всем миром всегда была граница. Граница близости и открытия, люди редко показывали себя настоящих, у каждого были свои близкие, что знают о всех их спрятанных под рукавами синяках и тайнах. Его не пускали ближе, но и не отпускали, держа рядом. Про запас.       Не так страшно, у Наруто был он сам. Отдавая время на себя и свою душу, свои чувства и желания. Если что-то происходило, то по внутренним ощущениям понимания, что не так и что ему нужно. Парень знал, что справится со всем несмотря ни на что, будь это грусть или болезнь, скрашенная в одиночестве. Легко себя утешить, легче себя понять. А выбравшись из запутанной ситуации, знал, что получит своё. Мир безграничен, а Наруто открыт для него.       Он мог отправиться куда угодно, без лишних мыслей ступить в новое путешествие. Его ничто не держало.       Он мог улыбкой и верткостью получить многое. Но не мог дать Саске должного врача. Не мог понять, что сейчас ощущает другой. Ему всё это было незнакомо. Беспокойство и ответственность за чужую жизнь.       Его пустили по ту сторону, на которой он и не думал быть. Хотя, может и размышлял об этом. Но это было явно не так. Подобно описанным бульварным романам, ему казалось, что это будет полное взаимопонимание. Это как быть с самим собой, только имея возможность поговорить, не выглядя странно.       На самом деле он начинает понимать ту проститутку. Что отталкивала многих мужчин, даже если те хотели искренне сблизиться и помочь. Страшно иметь кого-то, страшно беспокоиться о других, не зная, как помочь и угодить. Страшно разочаровать и быть бесполезным.       Нас не учат понимать других. Может, поэтому и происходят войны. Есть правила общества и как в нём жить, но не как в нём быть. А свод человеческой морали не расскажет, как прожить счастливо с другим, как унять чужую боль.       Все сказки строятся на взаимоотношениях, о пути и преградах. Но что там, после «жили они долго и счастливо». Как же удержать это счастье? Он знал многое о подвигах, не нужно и много ума, чтобы выставить себя героем и набраться смелости. На самом деле, ум даже будет излишним, склоняя к страху и надобности ли всего этого. Наверное, люди узнают, как удержать счастье, смотря на семью. У него не было этого, — кривится, не время жалости, — но ведь и не у всех счастливые семьи, даже имея её. Так уже лучше.       Умывая руки и ополоснув лицо, Наруто смотрит в свое отражение. В детстве ему казалось, что когда он перестанет быть одиноким, что-то поменяется. Но отражение всё то же. Хотя всё же сейчас его украшает синяк.       Иметь кого-то близкого. Так страшно, что хочется сбежать и отпустить. Одиноким быть лучше. А лучше ли?       Заходя в спальню, Наруто тихо присаживается на кровать, а вскоре и ложится. Он обнимает, гладит другого всю ночь, стараясь хоть как-то унять боль. Хочется её забрать, потому что он справится с собой, но не с другим. Это странно лежать вот так, всем сердцем переживая. Единственные моменты, когда Наруто делил с кем-то кровать, были в порыве страсти.       Близость обычно описывалась чем-то уютным, а не тихой тревогой. Но, видимо, она разная. Саске тяжело дышит, цепляясь за него. Наруто с болью наблюдает за тем, чего жаждал так долго.       Всё, что он может дать, это инструкция как перехитрить систему, а не пользоваться ею. Парню нужен врач, а не он. Узумаки нейтрально относился к деньгам, но сейчас они ему так нужны.       Быть одиноким проще, но быть одиноким и печальнее.       Вся эта ситуация произошла из-за него, по глупости посчитавшим, что контролирует ситуацию, а на деле контролирует лишь себя. Это оказалось не одно и тоже.       Он тихо встает, но прежде чем уйти наклоняется и целует другого в лоб. Горячий. Хмурится, поглаживая другого в сотый раз по волосам. Они жесткие и влажные, но ему не надоест. Не хочется отрываться.       Может, он и не достоин близости? Наруто явно не лучший в этом.       Но лучший в уходе. Нестрашно, когда и нечего терять.       Дверь закрывается за ним, приветствуя дорогие коридоры, где ему не место. Спускаясь по лестницам, все ниже и ниже. Он возвращается в свою каюту, проведывая Кибу. Другой всё так же энергичен, отделавшись лишь синяками. Наруто знаком с этим человеком долгое время, но ему нужно всё обдумать. В глазах всплывает картина чужой жестокости, и как другой с садистским выражением вбивал с силой голову об пол. Кулаки сжимаются, ему хочется ударить другого. Это завяжется дракой, выяснениями отношений, на это всё нет времени.       Всё так сложно.       Наруто знал Кибу долгое время. Тот был его другом. А друзья это нечто хорошее, что не могут принимать такой облик. Они ведь не имеют темную сторону. Или мы стараемся её не замечать? Может, из-за страха одиночества мы склонны всё спускать?       Он достает их сумку, обыскивая каждый карман. Денег не так много. Наруто кусает губу. На самом деле их ничтожно мало. Они всегда делили вещи и деньги, это было нечто общее. Раньше его это радовало. А сейчас нет ничего кроме злости, что другой растратил большую сумму выигранных денег. Киба что-то говорит ему, но не слушая, Наруто захлопывает за собой дверь.       Врач.       Он узнает от стюардов, что на корабле есть несколько докторов. По одному на каждый класс, но двое располагаются на нижней палубе. Что медицина будет взиматься с личных средств, но они могут предложить аспирин и таблетки от морской болезни. Он горько усмехается, а они не понимают причины его усмешки.       Доктор, что был там, сразу же отказывается от него. Что не может принять без должной платы, а если и что-то серьёзное, то он все равно ничем не может помочь. Никакое «пожалуйста» здесь не спасёт. Хотя он, наверное, не первый такой здесь. Ему удается узнать, где второй врач мог быть. Его смена еще не наступила, но Наруто найдет его. В голове крутится речь, чтобы пробрать даже черствых. Он чувствует себя жалким. Словно он замахнулся на то, что не может потянуть.       Мечется от одного человека к другому, пытаясь найти того врача. Ему кажется словно другой, не зная, играет с ним в прятки. Раздраженный и разочарованный, ему хочется прокричать о помощи.       Сейчас всё же утро. Солнце встречает его, обнимая светом. Такой красивый рассвет. Ему хотелось бы показать Саске, как он и планировал вчера. Но, как обычно, Наруто встречает рассвет в тревоге. Ничего не меняется. Голубые глаза печально сужаются.       Отвлекаясь от мрачных мыслей, он переходит на бег. Люди, что проснулись в такое время, с улыбкой умеренно прогуливаются по палубе и с непониманием сопровождают его спешку. Корабль запечатлевает как счастливые, так и печальные истории.       Руки тянутся к двери в столовую. Сомнения и разочарование съедают, но не съедят полностью. Наруто не готов сдаваться. Морщась, он играет в очередную рулетку, будет ли другой всё же там. Он уже проиграл пять раз, но готов ставить дальше. Это было частью его натуры, стучать до тех пор, пока не откроют. Пускай за дверью никого и нет. Стучать до тех пор, пока за дверью уже кто-то не появится, и наконец откроет ему.       Взгляд проходится по помещению, пытаясь найти человека, что подходит по параметрам. А если Наруто нашёл, но прошёл мимо?       Облегченный вздох выходит из него. Но напряжение всё же держит его. Парень присаживается без должного приветствия, начиная сразу с вопроса. Другой недовольно щурится, отвечая согласием и спрашивая: зачем он ему понадобился. Наруто проясняет ситуацию, и чем больше нежелания он встречает, тем больше ему хочется просто встать на колени.       Чашка кофе ставится на стол. Другой не отвечает, пережевывая булочку. Узумаки с обидой глядит на это. Ему нельзя человека напрягать, ведь тот ничем ему не обязан, это может лишь спугнуть. Но любое действие кажется невыносимо долгим. Он буквально слышит, как утекает время.       — Как это произошло? — булочка съедена, мужчина, отряхивая руки, проговаривает.       — Мы выпили, — взгляд опускается вниз, — и завязалась драка. Последствия вы знаете.       — Почему вы не сказали работникам? Сумасшедших нужно ограждать, на корабле есть свои правила и их нужно соблюдать. — Прищур, мужчина откидывается на спинку стула.       Смотрит куда угодно, но не на него. Наруто понимает, что другой не хочет вести диалог с ним, но грубости прямо послать его у другого явно не хватало. Неприятно, но можно воспользоваться.       — Это был мой друг. Мужчина не выдерживает и фыркает.       — Вы просите меня вне смены поработать, зная, что вся медицина на корабле платная? Даже если бы я хотел, — вздох, врач поправляет очки, — все медикаменты на учёте корабля, как и оплата. Мне придется выплачивать со своего кармана, просто потому что два… неразумных человека решили устроить поединок, зная, что это запрещено. Наруто кивает, принимая не в первый раз осуждение.       — Я понимаю. Но пожалуйста, — голос немного срывается, и Узумаки кашляет. — Ему правда плохо, я не знаю, что с ним.       — Чем вы думали? Неужели нельзя подумать и взвесить последствия?.. Да и как можно садиться на корабль, не имея абсолютно сбережений, — мужчина встаёт. — Третий класс не перестает меня удивлять. Не ты первый такой. Не понимаю вас. Приходили ко мне с такой же просьбой, но уже с пищевым отравлением. Выпивают всякую хрень, а потом лечи их бесплатно. «Вы же врач». А врач не может в полной мере проявлять заботу о пациентах, что не удосужились позаботиться прежде всего о себе.       — Вы уходите? — с паникой спрашивает Наруто, так же вставая. Следуя за другим по пятам. Ему не отвечают до самого момента выхода из столовой. — Пожалуйста! Я прошу! Они выходят на палубу, стоя прямо у входа в заведение.       — Я найду деньги, — Наруто тянет другого за рукав, в который успел вцепиться. — Я найду, просто дайте время.       — Мой ответ прежний — нет, — на вздохе выговаривает мужчина.— Прошу меня простить. Не бегайте за мной, не портьте утро.       Наруто отпускает рукав, кивая самому себе, с пустым взглядом смотря на землю. Слыша уходящий топот ботинок. Он смотрит на свою тень, что под ним кажется огромной. Ему хотелось бы под неё провалиться, но в его глазах она лишь размывается.       Руки тянутся к глазам, начиная нервно посмеиваться. Он не может остановить смех, хоть и хочет, ведь ему ни черта не смешно.       — Блять… Пожалуйста.       Может быть, он выглядел странно. А может быть, весь мир — странный.       Контроль. Ему нужен контроль. Начиная бить себя по щекам. Он подходит к перилам, пытаясь восстановить дыхание.       Наруто снова ощущает свой дух, что всё еще в детдоме, спрятанный под матрасом. Ненужный и вечно мешающий. Казалось, он давно вышел из этого возраста, чтобы снова болеть из-за этого. Снова испытывать панику.       Он смог выстроить свою жизнь благодаря улыбке и красивым словам. Но он не мог натянуть улыбку, не мог красиво зачитать мысли. Не сегодня.       Не мог смелостью и духом покорить, пока боится, а душа всё мечется.       Наруто не мог себя продать.       В этом мире, где ты базово никому не нужен, это умение настолько необходимо, наравне с самим дыханием. Это становится очевидным в детском доме или по иному же — театр нераскрытых талантов. От того, насколько ты мил для окружающих, зависит твоё положение, будешь ли ты со спокойствием спать, не боясь, что ночью тебе что-то подложат или же уже с утра ты получишь в нос. Получишь ли ты дополнительную порцию, одежду и самое главное — семью.       Играй или жизнь сыграет тобой. Улыбайся.       Кулаки сжимаются, и он отталкивается от перил. К черту. Наруто справится. Если жизнь думает, что сможет его ранить, она может поцеловать его прямо в задницу. Наруто получит своё.

***

      Бывает, случайно проснувшись, ты старательно жмуришься, пытаясь вернуть сон. Ночь и её мотивы, сны и её яркость. Не получится.       Солнце, играясь, пройдется по твоему лицу. И не готовый к её играм ты закроешься, но не угонишься за сном. Сколько не хмурься, пора проснуться. Пора вернуться.       Твои глаза с пустотой начнут глядеть на свет, несмотря на дискомфорт. Глупо мстить неживому, а тем более в ущерб себе, но разве настолько ли человек разумный, как говорят?       — Саске.       Руки Итачи пройдутся по волосам, но это не вызовет какой-либо реакций у Саске. Лежа на подушке, смотря на свет с окна. Глаза такие пустые, всегда ли они были такими? Его это настораживает больше, чем то, как чужая бледная кожа была окрашена в различные цвета.       Чувствуя внимание на этих местах, Саске стрельнув хмурым взглядом, натянул на тело одеяло. Младший никогда не дрался, даже в совсем юные годы. Брат был не самой приятной личностью для общения, откровенно говоря, был хамоватым засранцем, но дальше слов это никогда не забегало. Умел ли другой останавливать себя в нужные моменты, или попросту избегал ненужных происшествий, в любом случае, такой вид он никогда не принимал. Старший Учиха находил для себя только одну причину произошедшего для этого. Он не стал бы раздувать из этого большее, но и спускать с рук не в его манере.       — Что случилось?       Острый взгляд переводится на секунду на него, пока другой не закатывает глаза. Итачи хмурится, может, Саске так и остался хамоватым засранцем.       — Что ты здесь делаешь? — вздох, рука откидывает его гладящие руки.       — Я спросил: что случилось.       Этот жест разрушает всё, если, конечно, было что разрушить. Итачи кивает самому себе и встает. Редкая братская близость пропадает, и они снова держат расстояние. Он не хочет на этом акцентироваться, поэтому отвлекает себя на другое. Подходя к окну, осматривает цепким взглядом комнату. Она выглядит вполне приличной, по прежнему аккуратно расставленной. По его мнению, если бы что-то произошло в ней, это стало бы очевидным, по крайней мере, можно было бы узнать, где зародился конфликт.       — Это так важно? — юноша приподнимается, пытаясь найти одежду, что можно было бы надеть на себя.       — Я не люблю говорить очевидное. Что-то в его тоне всё же приводит на секунду к разуму младшего. Очевидно, ему лишь показалось. Когда другой усмехается и опирает голову об руку: — Я упал.       — Ты даже не стараешься, — Итачи резко раскрывает шире шторы, и свет слепит другого, вызывая машинальное шипение. Частично это удовлетворяет его садистское настроение.       — А был шанс, что ты мне поверишь?       — Хватит, сейчас не до ехидного поведения.       Итачи кривится, брезгливо приподнимая кончиками пальцев кофту, что явно выбивалась из их гардероба. Это ещё больше путает в понимании того, что произошло. Другой явно не поможет ему в расследовании, но тем и хуже. Он дал шанс, но попусту тратить время – не то, что Учиха мог позволить.       — Что это?       — Одежда.       Челюсть напрягается, но брюнет терпелив: — Детское поведение тебя не красит.       — Меня никакое поведение не красит.       Саске встает, немного пошатываясь, и это переключает его раздражение на волнение. Парень выхватывает одежду и словно на зло ему надевает эту потрепанную вещь: — Это просто одежда, Итачи. Обычный кусок сшитой ткани. Не придавай этому больше значения, чем то, себе может позволить.       — В этом нельзя ходить.       Другой пожимает плечами на это, словно рассуждение ведется насчет погоды: — Она предназначена, чтобы в ней ходить. Не больше, не меньше.       — Ты прям грезишь создать вокруг себя гору сплетен, — Итачи щурится.       — Поменяют ли они что-то? Нет. Ничего не поменяется, пока я не придам вес словам, — пожатие плечами, — как видишь, меня это не волнует.       Учиха закатывает глаза: — Оставь свою философию в пределах комнаты.       — Как скажешь.       Вздох, ему хочется стереть это равнодушие: — В один момент я перестану возиться с наваленными тобою на меня проблемами. И просто начну доносить отцу.       Саске не реагирует, лишь идёт к шкафу и берёт алкоголь. Брови Итачи приподнимаются от этой картины. Младший выпивает прямо из горла с такой жаждой и жадностью. В этой неряшливой одежде и внешнем виде, весь побитый и с наглым поведением, походит на беспризорного юнца и нищего алкаша. Словно кто-то заменил в одну ночь его воспитанного брата на это. Он настолько видит во всём этом неправильное, неузнаваемое, что в голове проскальзывает мысль, что это точно кто-то другой.       — Хватит пить, сейчас утро, — не выдерживает все-таки Итачи.       — Как не выпить, когда узнаешь, что тебе снова четырнадцать, — саркастично весело отвечает другой, но старший не видит в этом абсолютно ничего положительного.       — Ты окончательно вышел из ума? Образумься.       Саске щурит глаза, с каждым словом повышая тон: — Иначе как найти объяснение твоей угрозе.       Что-то явно произошло, ошибка и упущение Итачи. Зря он мог допускать мысль, что брат сможет прожить сам по себе, без должного контроля. Вот и результат.       — Прошу следи за тоном, пока не стало поздно.       — Поздно для чего?       Алкоголь со стуком ставится на маленький столик. Саске садится на вещь, которая не предназначена для этого, опуская голову вниз: — Поздно для чего, Итачи? Ты отвернешься от меня? От того, какой я сейчас?.. Какой я сам по себе?       Ему хочется узнать, какие демоны таятся у другого, но перед глазами лишь макушка головы, что не принесет ответа. Тон голоса такой холодный, отстранённый, как то, что сокрыто подо льдом. Секунду назад ты был на поверхности ехидства и веселого сарказма, а сейчас…       Вздох.       Ему не нравится этот диалог. Какая-то часть говорит старшему быть мягче, но другая, что воспитана в строгости, не допускать выхода этих унылых соплей, поэтому он выбирает нечто среднее, нейтральное.       — Не об этом речь.       — А о чём?       Возможно, младший сдерживал эмоций раньше, но к тому, что происходит сейчас, ему, казалось, не было прежних предпосылок. У Саске была тенденция к депрессивному поведению и мотивам, но это как-то прослеживалось. В отказе от принятия еды и сна, беспричинной агрессии, ну и, наконец, желания умереть. Это протекало по крайней мере месяц, пока не становилось слишком очевидным. Младший брат спал, иначе обратился бы к нему за помощью. Он принимал пищу, буквально недавно они были на ужине, — Итачи нахмурился, — он ведь ел? Учиха также видел его смеющимся и улыбающимся на корабле.       Это было неожиданно, ничего не предвещало к данной ситуации. Но стоит ему отвести свой взгляд от чего-то, как оно выходит из-под контроля.       — О чём, Итачи? — Саске наконец поднял голову, прорыча слова. — О чём речь?       Ему хотелось бы вернуть прошлого Саске, когда он был ребёнком. Может быть, его половое влечение напрямую связано с меланхолией. Но лечить её, прибегая к кокаину и опиуму, несмотря на советы врачей, ему не хотелось. Было что-то в этом неправильное. И уж тем более он не видел в избиение, как медицинской практике, лечение.       Даже если родители настаивали решить уже этот вопрос, ему казалось, что они просто желают получить послушного сына. В глазах Итачи это точно было бы неприемлемым, агрессия Саске – единственное, что было ещё живым и настоящим. Но они не поймут, они и не хотят понять. Пока всё внимание семьи сосредоточено на нём, младший будет в порядке. Пока его внимание будет на Саске, всё будет хорошо.       — Ясно.       Младший кивает и встает. Желая уйти, но сделав шаг, цепляется за голову.       — Голова болит? — Итачи старается говорить без интереса, суетливость вокруг себя всегда отталкивала Саске.       — Всё в порядке, — сквозь зубы говорит другой, но лишь сильнее закрывает голову.       Это настораживает Итачи, и он подходит к нему. Но стоило только оказаться рядом, другой отталкивает рукой. Неприятно. Они смотрят друг другу в глаза, не отрывая взгляд. Ему неприятен взгляд брата, что украшен таким отчуждением и ненавистью. Это его раздражает, ведь была ли на всё это причина? Он старается сделать многое для Саске, не понимая, почему всегда встречается с такой реакцией.       — Я сказал, что всё в порядке, Итачи. Не слышишь?       — Конечно, — сарказм льётся теперь и его тоне.— Хватит, Саске. Ты приносишь лишь проблемы своею вредностью. Почему ты не даёшь позаботиться о себе, если сам не можешь, — его лицо кривится.— К чему эта жертвенность, когда её никто не просит.       Брат смеется, с ядовитым оттенком начиная: — Жертвенность…— распробовав слово на вкус. — Только великий Чи-чи её может себе позволить?       Учиха ненавидит, когда другой употребляет это словосочетание. То, что ему нравилось в прошлом, полностью истоптано его носителем. То, что имело светлый оттенок и долю трепета, когда Саске обращался к нему так в детстве, сейчас стало олицетворением плети и презрения.       Но ему хотелось бы вернуть прошлое восхищение.       Жизнь так меняется, и Итачи не знает, как держать её в строгом контроле. Как бы он не старался, сколько бы души не отдавал, счастье, подобно воде в ладони, протекает сквозь пальцы. Жизнь, как сам Саске, ей всегда недостаточно.       — Как видишь, земля под моими ногами не рушится. Этого не стоило говорить, но оно выскользнуло.       Саске кривится, враждебно приподнимая верхнюю губу, показывая зубы: — Ты не лучше меня.       — А что тогда? — голова задирается, строго смотря сверху вниз. — Почему тогда я решаю твои проблемы?       Он видит желание в глазах сказать что-то, что ему не понравится, Итачи мысленно готовится к этому. Но Саске лишь щурится, говоря иное.       — Займись своей жизнью. Хватит лезть в мою.       Ему не нравится, что младший говорит не все свои мысли, закрывается. Словно ограждая от чего, жалея или отталкивая, как чужие люди друг другу. Указывая на то, что Итачи упускает что-то, становится ниже, тем кого можно жалеть и снисходительно не отвечать. Всё должно быть наоборот. Кто он, если не пример для подражания, которого нужно уважать? Кто он, если не близкий, на которого можно положиться?       Саске, проходя мимо него, отталкивает весомо плечом. Что за ужасное поведение?       Разговор на этом не закончится. Руки опускаются на чужое плечо, останавливая.       — Саске, я оставил тебя наедине с собой на четыре дня. Посмотри на себя. Можешь ли ты просить не вмешиваться в твою жизнь?       — Я не прошу, а говорю. Итачи, это моя жизнь. Я решаю, как мне выглядеть, что говорить и кем мне быть.       Молчание.       Саске отводит взгляд, зарывая пальцы в волосы: — Пожалуйста, не бери на себя то, что не можешь потянуть. Прекрати брать на себя мои проблемы, прекрати указывать что делать. Это душит меня. Каждый раз, когда ты припоминаешь, что сделал, что уделяешь мне столько времени, бросая дочь, а я не ценю… Я понимаю, ты пытаешься сыграть роль родителя, которую отец с матерью навязали и возложили на тебя. Указываешь и диктуешь какую мою жизнь ты видеть хочешь, ради чьего-то блага… Но мы не симбиоз, ты начинаешь пожирать меня.       В горле резко пересыхает и Итачи хмурится.       — Мы братья, и я делаю всё для твоего блага, всё что я могу. Я даю тебе свободу, которую не дали бы родители. Уберегаю от того, чего ты сам не знаешь, и слава богу, что не знаешь. Саске, ты даже не знаешь, как прожить жизнь, но претендуешь на вольность. Сколько бы я не старался, тебе всегда неимоверно мало. Потому что ты не знаешь, чего хочешь, мечешься от одного к другому, как капризный ребёнок, не считаешься с нажитом трудом, обесценивая всё.       — Ты не даёшь мне жить самому, — прошипел другой. И ему кажется, что в глазах плещет детская обида. — Ты отнимаешь у меня всё, питая лишь фальшивкой. Ты имитируешь выбор, с самого начала подталкивая лишь к одному решению. Думаешь, я не догадываюсь об иллюзорности данной тобою свободы?       Младший перестает смотреть ему в глаза, да и находиться рядом, отходит, подходя ближе к столику с различными керамическими фигурами. Беря их в руки, рассматривая. Но Итачи не даёт существование этому расстоянию, сокращая.       — Саске, — тон его голоса повышается. Другой прикусывает губу, заставляя себя молчать. Привычки не меняются с возрастом. — Пока ты кривишь губу, что тебе дали лучшее, а не выбор из лучшего, другие не имеют ни лучшее, ни выбора, умирая с простого голода. Ты знаешь, что такое голод? — горькая усмешка, — Это не отказ от еды, а ее отсутствие.       — И что теперь? — крепко сжатые зубы становятся явными, мешая распознать речь. — Снова запрете меня? Должен ли я теперь молиться на вас? Ведь я имею дом, пока другие не имеют, — смех, — Заперт, но зато в таком роскошном, блять, доме!       Статуэтка в виде ангела выскальзывает из рук и разбивается на части. Саске не обращает на это внимания, продолжая: — Ведь я всё это просил, всё, чего я хотел. Подобно куртизанке стою на коленях пред вами, чтобы отработать безделушки, вместо нормальной жизни. Но это, конечно, стоит того, — другая вещь разбивается об стену, и Итачи закрывает глаза от резкого шума. — Простите, что обесцениваю! Мне не понять ценность жизни, когда имею лишь вид с окна. На определённый, блять, вид. Сужу лишь по нему, уж извините за мой узкий взгляд. Чем одарили.       — Саске, успокойся.       Голова резко поворачивается, и Итачи видит мутные глаза, что непременно ранят само сердце.       — Вы душите меня. Я задыхаюсь, Итачи, — чужой голос скрипит от одной ноты до другой, и это самая ужасная вещь, что он слышал. — Я хочу жить, а не иллюзорную жизнь. Вы запираете меня, ведь не дай бог я оступлюсь. Как развлечение моему одиночеству, суете мне незнакомую девушку, даже скорее девочку, что я должен называть любовью. Держите как животное, которое вы имеете для развлечения. Вы забираете свободу везде, даже в мелочах. Как говорить, что говорить, когда говорить, с кем говорить, кем быть, с кем быть, каким быть, — статуэтка в виде богородицы разбивается следом. — Кому молиться, о чём мечтать, чего хотеть. Это смешно, ведь даже ваш Бог, ненавидит меня, но я должен уповать на него… Саске, держи пальцы на вилке правильно. Саске, произноси это правильно. Саске, где же твой акцент?.. Вы пытаетесь продать меня за дорого, но я не чертово золото, — вся речь сумбурная, не имеющая определённой цепи. — Саске, не общайся с ними, они лишь из верхней прослойки. Саске, не приезжай, ты навеваешь уныние. Саске, делай то, что я говорю. Саске, ты не можешь ошибиться. Саске, ты должен стать лучше. Саске, Саске, Саске, почему ты не Итачи?       Саске тяжело дышит, пытаясь вернуть дыхание, но продолжает говорить, даже если выходит хрипло: — Вы бахвалитесь, что я могу позволить себе все шелка мира, но это определенная вещь. Определенный вид. Определенная еда. Определенная свобода. Определенная любовь.       — Прекрати истерить. Мы разберёмся, — он старается говорить спокойно, пока сама атмосфера рвется по швам.       — Ты даже не слышишь меня.       Младший смотрит на него, потом смотрит на потолок определенный промежуток времени. И когда их взгляды снова пересекаются, глаза теряют ту мутность.       Рука с другой фигурой лишь опускается, без кидания об стену. Он видит, как они напряженно обхватывают вещь, слышит чужой усталый вздох, и смотрит на то, как вещь вяло выскальзывает из чужих рук. Не разбивается, лишь катится по ковру. Но в сознании старшего Учихи, все же звучит громкий треск.       — Посмотри на меня, я выгляжу счастливым? Скажи честно, только ли дело в моей капризности?       Итачи молчит и вздыхает. Массируя пальцы руки — большим пальцем, думает, взвешивая все за и против. С Саске всегда было сложно, юноша любил всё гиперболизировать, идя из крайности в крайность. Если ответить — нет, это окончательно разделит их, считая, что другой может позволить себе самостоятельность и он прав в своём пути. Если же ответить — да, этот вариант разрушит другого, хоть к этому ответу и больше тянет.       — Подойди ко мне, — уставший монологом, он садится на пол.       — Нет. Прошу, ответь мне. Честно, — другой скользит по стене, также садясь. Он держит ладони сжатыми вместе, будто таит что-то и скрывает в них, поднося ближе к сердцу. Но в них ничего нет, может, Саске прячет и удерживает символически в них мысли, а может сомнения.       Язык вялый, всё не желает слушаться и быть под контролем разума, проговорить эти сухие и командные слова. То, что должен сказать Итачи, и то, с чем его душа не хочет смиряться. Он знает, что должен сказать что-то, что должно пройтись по другому, словно пощёчина, приводя в порядок и покладистости.       Но он любит брата. Это то, что он построил, заботился и оберегал. Его первая и последняя ответственность. Ошибки брата — ошибки Итачи, успех Саске — успех Итачи, это прямое отражение его самого. На самом деле, навряд ли их кто-то сможет понять, кроме них самих. Здесь нет места коварству и фальши, поэтому это единственное светлое место в его жизни. Сколько бы он не врал себе и другим, Итачи увидит плоды лжи и ошибок на другом. Иногда больно видеть как любая мелочь напрямую отражается на брате. Это связывает обоим руки и ноги, но и одновременно сближает настолько, насколько это возможно.       Рука тянется к зажигалке под чужим острым взглядом, производит щелчок и появляется огонь. Он сдувает его, заново зажигает и снова тушит.       Грустно. Ужасная ситуация.       — Итачи.       Когда Саске родился, с самого начала был недоволен, — брюнет усмехается, — ребёнок, что даже не осознает себя, уже недоволен жизнью. Не подойдя даже к году своей жизни, над ним уже маячила смерть. Младенцы часто умирали, это обычное явление, он не был бы первым, да и в семье, Саске не был бы первым. У него должна была быть сестра, но увы. Итачи не любил похороны и не любил одиночество. Необременённые детские будни променяли на подготовку к прощанию.       Все дети похожи друг на друга до определённого момента. Незатейливость сменяется детской обидой, что даже сквозь время любит показать своё лицо. Мы все помним то самое зерно наших проблем, что так и выскакивают в зрелом и сознательном возрасте. Но упрямо игнорируем и умалчиваем, потому как взрослые не любят принимать и признавать факт ошибок. И если семья не хочет их признавать, не примут и другие.       Тогда он не горевал, он и не знал этого человека. Не успел ни привязаться, ни что-либо ощутить. Но детский разум иной. Изменения в укладе жизни и чужое горе воспринимаются как своя ошибка, собственная вина. Вина, которую ты ещё не научился пережевывать и со спокойствием проглатывать. Которую берешь на себя, но не до конца понимая, что это.       В конце концов, всё возвращается в обыденность, словно и не было ничего. Всё утихает, а позже и вовсе запрещаются разговоры о случившемся, будто этого никогда и не было. Что-то произошло, но никто не объяснит, что. Для них это лишь мгновение в жизни, для него это одна шестая всей жизни, которую никто не хочет прояснять. Они больше не ходят на кладбище, упрямо игнорируя случившееся. Итачи задумывается, если умрёт и он, забудут ли они также? Нужен ли он кому-то? Коллерирует ли напрямую годы жизни с поминанием?       Стараясь найти взаимосвязь в этом мире, который не понимает. Ведь в нём не так много логики, а взрослые лишь отвечают: «потому что» на любой заданный вопрос. Может это удобно, может они и сами не знают ответа.       Чужие руки отвлекают от мыслей, останавливая от процесса зажигания огня и его тушения. Итачи не смотрит другому в глаза, стыдно.       — Мне жаль, — наконец говорит он. Саске упорно смотрит на него, вызывая некий дискомфорт на его коже, терзает взглядом в поисках ответа на свой вопрос. Итачи наклоняет голову в сторону, волосы скрывают его лицо, позволяя вернуться к воспоминаниям.       Микото снова несёт в себе ребёнка. Ему это не нравится, всё повторяется. Но он молчит, ему кажется, словно он единственный видит схожесть, не понимая, почему они продолжают удивляться от происходящих событий. Да и не с кем обсудить такое, и единственная причина: нельзя. Отец считал излишним и глупым иметь дружбу в столь юном возрасте. Семья переживала, что он сможет заиметь неподобающие привычки от детей своего возраста, поэтому его окружал определенный и узкий круг людей. Другое дело школа, в ней уже были условия того, кто там может находиться. Легко можно было проверить родословную и само поведение ребёнка.       Можно сказать, у него был список людей, с кем желательно и нужно общаться. Это не была некая бумага с написанными именами, слишком пошло и поверхностно.       Игра с незатейливыми правилами.       Вполне можно было догадаться из-за очень частых встреч с людьми, у которых были дети его возраста. Он подыграл семье, сразу получая похвалу за счет хорошего выбора круга своего общения. Это была интересная игра, каждый был в неком выигрыше, родители получили своё, Итачи — похвалу. С Саске они, конечно, так не церемонились. Может, с этого и начались ошибки родителей. Как брат, Итачи старался поддерживать иллюзию выбора, что есть правильный и неправильный вариант, и за правильный, конечно, ждет награда.       Но тогда, в те годы он должен был следить за языком. По наивности однажды доверяя секреты семьи — деду. Отец не ругал его, что было хуже. Не навязывая, а желая, чтоб Итачи сам взял вину. Говоря с привычной строгостью в диалоге, но даже ребёнком он сразу же усвоил, приняв новые правила мира.       «То, что происходит в нашей семье, должно в ней и остаться. Ты еще не понимаешь, Итачи, но в этом мире ты можешь доверять только самым близким. Подобные инциденты лишь несут вид твоего неуважения к нам… Но ты должен понять, что мы делаем всё лучшее для тебя, как и ты делаешь всё лучшее для нас. Для тебя же будет лучше, если ты это запомнишь».       Итак, из тех, с кем он мог поговорить, ушёл и дедушка. Мальчик не знал ценность денег, но знал ценность внимания. Как дорого оно стоит и сколь оно редкое. Внимание нужно заслужить, внимание нужно ценить. Когда Саске появился на свет, Итачи просто ожидал повторения истории. С жадностью, не желая делить внимание с кем-то. Какой смысл? Ребёнка всё равно в конечном итоге не станет, почему он должен делиться? Саске даже не старался. Он просто родился, ведя себя наипротивнейшим образом. Это не имеет смысла. Как можно любить кого-то просто так. Саске плачет, пока другие улыбаются.       Мальчик игнорирует другого, они делят внимание взрослых, но своё он не отдаст. Любовь нужно заслужить, ведь так?       Ожидание не было столь долгим. Стоя за дверью, он слышит детский крик. Наверное, здоровые дети не плачут таким образом сутками напролёт. Саске не спит, не ест, он просто плачет. Итачи не знает, как выглядит его брат, и знать не хочет. Этот крик раздражает всех, и даже обычно терпеливая мать не выдерживает и спрашивает, когда это закончится, когда он уже… Отец все чаще кричит на неё, обвиняя во всех грехах и дурной крови. Все лишь перекидываются обвинениями друг в друга, и никто не решает проблему.       Итачи не выдерживает первым. Его нынешняя комната была снизу, под комнатой Саске. Потому как сверху теплее, он сам это знает. Беспокойные шаги людей, что каждый час пытались угодить ребёнку. Он не может уснуть, и слой подушек не может заглушить эти крики. Родители уехали на неопределённый срок, оставив его с этим вопящим демоном.       Саске все равно умрёт, и лучше это будет раньше. Итачи хочет наконец поспать, иначе умрёт уже он. Малыша будут оплакивать недолго, его же дольше. Семь лет и один год большая разница, и это убеждает его. Вставая, он берёт с собой подушку. Итачи помнил, как скрипнула дверь и как свет с окна освещал комнату. Полнолуние.       Ребёнок вопит, и он, преодолевая себя, смотрит в колыбель. Тот весь в слюнях и соплях, что Итачи кривится, говоря в слух: «Фу» и опускает подушку. Рыская в темноте, под руку попадаются различные принадлежности, пока не останавливаются на платке. Рядом стоит графин с водой, и он смачивает немного ткань.       Саске продолжает плакать, но Итачи глух к этому, пока очищает. Методичное действие успокаивает если не другого, то его самого. Очищая волосы от разных комков, может это сопли, но ему не хочется об этом думать. Итачи снова проходится по волосам, удостоверяясь в чистоте. Чужие глаза большие, широко и с интересом раскрытые. Такие черные, что поистине кажется демоном. Саске хнычет, но успокаивается под его прикосновениями.       — У тебя болит голова?       Глупо. Будто ему ответят. Он выбрасывает тут же тряпку, а потом смачивает руки, очищая их. Когда мальчик замечает, что слышит, как вода стекает на ковер, понимает: другой перестал плакать. Тишина окутывает его слух, и он осознает, насколько были напряжены от вечных криков уши.       — Всё не так плохо, когда ты не плачешь, — устало говорит он, начиная зевать. Он и не мог вспомнить, зачем пришел, может и вправду память окутало дымкой или же Итачи не хотел вспоминать.       На самом деле детям не так много нужно для счастья. Итачи был сообразителен, но был ребёнком. Поэтому пускай и другой не понимал, кто он, мальчик ценил, что тот нуждался в нём, и ценил внимание этих черных глаз. Целыми днями разговаривая с ним в начале о мечтах, страхах, а потом в какой-то момент понимая, что рассказывает одно и тоже: во сколько он встал, когда ел, что делал. Но ребёнок не осуждал, во всяком случае не мог.       Единственный минус состоял в том, что Саске не становилось лучше.       Он видел, как потихоньку няня и кормилица с жалости переходили на усталое раздражение.       — Саске не плачет, — подметил Итачи, проводя по редким, жидким волосам. Ощущалось так пушисто, словно проводишь по пуху, — Ему стало лучше?       — Если бы, — одна из нянь горько качает головой, — пришлось его споить, чтобы он хоть немного поспал… Говорят, он не протянет и года.       Юный Учиха злится, наверное, впервые долго и искренне за свою короткую жизнь.       — Он выживет.       Няня смотрит на него с жалостью, но кивает. А Итачи молится, впервые по-настоящему, а не имитирует. Раньше он не понимал, как молиться и какие должны быть сопровождающие к этому правила. Ведь у всего есть правила, верно?       Он встает на колени и молит Бога, Христа и Дьявола. Итачи молился бы и другим, но его знания о религии было довольно скудными. Да и в целом неважно, кто исполнит, главное, чтобы это случилось.       — Господи, да ты нервничаешь, — говорит взрослый Саске. Усмехается и садится рядом. — Как обычно дергаешь резинку.       Итачи замечает близкое к нему тепло у плеча. Сейчас Саске вырос, переставая быть маленьким свертком, становясь ему ровней. Чем старше другой становится, тем меньше старший является олицетворением нужды и помощи. Нет смысла в физической защите, нет информации, которой не узнал бы другой. Нет повода оберегать другого, ведь это начинает скорее сжигать, нежели греть.       Но отпускать всегда тяжело. То что нужно — не всегда желанно, в этом вся и проблема людей.       Он начинает с несложного, и слова даются легче: — Я тебя понимаю. Я не только понимаю, что ты чувствуешь, но и прекрасно вижу со стороны.       Внимание переключается на резинку, которую он растягивает. Итачи старается взять под контроль себя и эмоции. Краем взгляда замечая, что Саске сжимает кулаки. Так будет лучше, разговор будет не из легких.       — Саске, путь, к которому ты стремишься, это прямая деградация. Из-за жалости к себе ты идёшь в отрицание. Да, в нашей жизни высокие стандарты, как и высока награда. Но ты сможешь всё преодолеть. Мы здесь для того, чтобы помочь. Поэтому мы и ограждаем тебя от многого, — кислый привкус во рту оставляют после себя слова. Но он продолжает. — Ты не родился для того, чтобы тебя любили. Это нужно принять и смириться, это не так плохо, как выглядит. С возрастом станет легче… Я знаю, что твои чувства искренние и ты всем сердцем этого желаешь… Как в детстве тебе очень нравился цирк, ты грезил этим. Но ты стал старше и уже не мечтаешь стать акробатом, — вздох. — Я сделаю всё, чтобы ты чувствовал себя лучше. Но нынешняя игра в цирк – не лучшее твое решение, как бы тебе не хотелось. Это пройдет, с возрастом всё меняется. Нет смысла жертвовать всем. Ты можешь тихо наблюдать, пока тебе не надоест… А это рано или поздно надоест.       Саске хрипло смеется: — Ты предлагаешь мне изменять жене? Разрушить построенное семьей?       — Ты не будешь вечно к ней привязан, — Итачи пожимает плечами, — воспринимаешь всё так критично. Делай всё нужное и обретешь свободу. Занимаясь чем хочешь в свободное время, но главное тихо.       — Вы предлагаете мне усложнить жизнь, — усмешка, — как обычно, — дальше тихо проговаривая, немного с ноткой лиричности, — Запутавшись, не найти мне выхода. Придется лишь смириться, придется подыграть.       — Лучше усложнить жизнь, чем потерять её.       — А так ли это?       Итачи вырос. Он научился как брать вину, так и понимать, какая она. Медленно смакуя её, заглатывая вместе с сухим вином.       — Да.       — Знаешь, Итачи… Ты меня совершенно не понимаешь.       Комнату окутала тишина. Пока в воздухе витала взаимная мысль: «Я не люблю отпускать». Саске опускает голову на плечо Итачи, и тому хочется оттолкнуть другого. Но он этого не сделает. Даже если всем сердцем понимает, что не заслуживает близости. В хорошей сказке что-то хорошее получает герой. Что-то хорошее имеет чистый и белый цвет. Но мы не в сказке, героем быть сложно, а награду жаждет получить каждый. Награда, что уже не принимает блестящий и чистый оттенок, лишь потрепанная вещь, но желанная. Она грязна, в меру помятая. Но не страшно, её можно отполировать под себя. Притвориться, что ты такую и получил. Притвориться, что ты её заслужил.       Украдена ли она – дело второе. Всё можно переделать, любую историю переписать, как и сами воспоминания переиначить. Нужно лишь поверить. Не так ли?       Лжи в жизни так много, что она перенасыщена приторностью. Но всё в порядке, Итачи любил сладкое, он это переживет и возьмет. Саске же… Саске ненавидел сладкое.       Но знаете, как говорят? Утопающие не кричат и не просят. Саске не утопающий, слишком громкий для него, значит он примет это. Он справится. Ведь так?       Зато кричат горящие заживо.       Итачи качает головой над ассоциацией, прогоняя из разума.       — Саске, мы с тобой близкие братья. И мы должны оставаться вместе, для того чтобы ты получил в жизни лучшее. Даже если ты возненавидишь меня. — Начинает он, не желая, чтобы разговор заканчивался на прошлой ноте. — Но ты ведь знаешь? Что несмотря ни на что, я… — немного нервничая и ощущая все же вину, — я всегда буду на твоей стороне.       Молчание неприятно. Ему кажется ужасным, что он прикрывает психологическое давление близостью. Навязывает. Ведь если другой хочет принять любовь, то примет и условия к ней. Но у него нет условий к ней, эти слова… Он должен был их сказать. Разрушить всё, но не отпустить.       — Саске? — он дергает плечом и другой сваливается на колени. Итачи приподнимает на секунду брови, а позже хмурится. — Саске?       Он тормошит другого, но тот не отвечает. Как долго брат был без сознания? Паника начинает одолевать другим, сказываясь на жестах. Пока Итачи был занят речью и рассуждениями о правильности и неправильности, упуская самое важное.       Другой ведь жив? Он ощущает пульс и слабое, но всё же дыхание. Саске выглядит ужасно, весь бледный, как полотно. Быстро поднимаясь, нервные шаги под ногами сопровождают треск и хруст поломанной керамики. Выдергивая цветы из вазы, влажными и холодными руками хлопая другого по щекам. Лепестки что затесались в воде, прилипают к щекам и играют контрастом с кожей.       — Саске, — другой чуть приподнимает веки, непонятно куда глядя. Дыхание такое тяжелое, и сейчас слух Итачи напряжен на каждую мелочь.— Не засыпай. Не засыпай. Не засыпай.       Но другой не слышит, закрывая глаза и больше не открывая.       Ужасные мысли лезут в голову. Страх, который не был в нем долгие годы. Итачи ощущает себя совершенно потерянным. Разрываясь между тем, чтобы броситься за помощью и нежеланием оставлять другого хоть на секунду.       — Итачи, подойди.       Парень хочет помотать головой в детском жесте. Он винит всего себя, не желая портить уже сломанное.       — Итачи, — отец гневно зовет из другой комнаты. Он поправляет зачем-то пиджак в привычной манере. Руки ватные, но все же материальные, и издают зачем-то стук. Зачем он стучит? Открывая дверь, отец смотрит на него хмуро и разгневано. У другого всегда была морщина около бровей, сколько бы он не помнил. И сейчас она становится все глубже и безобразнее.       — Как он? — он старается смотреть куда угодно, но только не на кровать.       — Он очнулся, но ему нужен отдых, — говорит вызванный врач.— Есть сотрясение, но обессиленность выбила из колеи.       Он кивает и смотрит на мужчину. Тот идет к двери, намекая выйти из комнаты и оставить юношу в тишине. Когда они оказываются в другом месте, Итачи становится немного легче.       — Ему нужно есть. Он совершенно не принимает должным образом пищу, — врач вопросительно смотрит на отца.       — Он немного капризен и бунтует, — отец отвечает спокойно, держа лицо в любом случае. — Знаете, как это бывает в их возрасте. Врач смотрит скептически, но кивает.       — Долго однако, — как бы невзначай, быстро проговаривает мужчина. — Мальчик слишком худ для своего возраста. Ему нужно прекратить… баловаться с алкоголем. Он выпивает, вместо того чтобы есть. Фугаку сжимает губы: — Саске знает меру. Он просто не ест.       — Не могу ничего сказать по этому поводу. Мне нужен врач, который знает о его нормальном состоянии. Ну или кто-то, кто хоть немного знает базовые вещи о нём. Я даже не знаю, какое у него привычное давление.       — Это всё? — повышает тон отец.       — Это лишь поверхностная диагностика, у меня нет должного оборудования для полного анализа. Я приду… — он смотрит на часы, — к двум часам. Оставлю всё нужное на данный момент и запись, что и когда нужно принимать. Но после высадки корабля рекомендую проведаться к частному или городскому врачу. Нужно будет рассказать произошедшее, сдать анализ крови и гормоны. Вам всё разъяснят.       Мужчина пожимает плечами, и отец уводит его чуть в сторону. Может оплатить вызов, может узнать что-то, но у Итачи нет сил поддержать свой вид должным образом. Он просто сидит на диване, сжимая и разжимая руки. В детстве это часто спасало от паники. Итачи не знает, сколько прошло времени, пока он так сидел. Отец тормошит его, и оглядываясь, кроме них, в этой комнате никого нет. Сглатывая комок, парень произносит: — Это моя вина.       — Рад, что ты можешь это признать. Фугаку стоит, и это положение возвышает того в его глазах. Итачи снова ощущает себя маленьким и вечно виноватым.       — Такого не должно больше повториться.       — Это не повторится.       Отец кривит губу: — Ты вечно его защищаешь и прикрываешь, это нужно прекратить. Саске нужно срочно взрослеть, такое поведение больше не может продолжаться. Он будет под моим контролем. Он молчит. Нужно, но Итачи не прекратит.       — Такого больше не повторится. Я сдержу свое слово, — он тянет, повторяет. Это жалко. Он редко таким бывал, а если точнее лишь раз, когда просил вернуть брата обратно домой.       — Итачи, Саске изнежен. Он мужчина, а не какая-то девица, такое поведение неприемлемо. Я думал, что он возьмёт с тебя пример, — острый взгляд, — как ты и обещал. Но что мы видим? Как он покажется в таком виде перед другими? Итачи опускает голову: — Мы можем сказать, что ему нездоровится.       — Я могу оправдать его от назначенных встреч, — кивает другой. — Но перед Хиаши, это обернется нам боком. Он не примет помолвку за больного сына, которому вечно нездоровится. А эти синяки! Господи, что за непотребство. Не будем же мы его прятать.       — С каждым такое случается…       Отец перебивает, и презрительно фыркает: — С каждым идиотом. Ни с кем такое не случается. Ему не двенадцать, нет оправдания такому виду.       — Итачи, ты обещал что он возьмёт с тебя пример, если я оставлю его на тебя. Какой же ты пример ему показываешь? — усмешка, — как выпивать и разгульничать? Как не иметь манер и хамить моим знакомым? Зазнавшийся сопляк.       — Отец, следите за словами. — Итачи резко поднимает голову, твердо проговаривая, — он ваш сын. Другой хочет что-то сказать, но кивает.       — Меня лишь раздражает вся сложившаяся ситуация. Я не хотел срываться на тебе. Брюнет хочет сказать, что не о нём речь, не в тоне дело.       — Итачи, как ты не замечаешь, что он подставляет тебя? Я не хочу, чтобы наши с тобой отношения портились, но с таким укладом иначе и не выйдет. Ты должен заняться собой, — другой отступает на шаг, проходится по карманам пальто, — Как давно ты не видел свою жену? У тебя ведь и своя семья есть.       — С ними всё хорошо. Я нужен здесь.       Отец достает портсигар, зачем-то постукивая концом сигареты об предмет: — Она думает иначе. Я уже устал от её писем. Итачи кривится.       — Ты ведь знаешь, она довольно эмоциональна, — щелчок, зажигание сигареты, — я бы не хотел, чтобы это вылилось во внешний свет.       Дымок, и слова что произнесены обыденным тоном, не принимающий споров: — По приезду в Нью-Йорк ты отправишься в Лондон. Проведай жену, уладь конфликты, заделай внука. Становится отвратительно.       — Я не согласен. Я не хочу, — противится он. Эти конфликты никак не уладить. Казалось, эта женщина любила создавать драму из ничего, просто чтобы она была.       — Саске дурно на тебя влияет, — посмеивается Фугаку. — Это не совет, Итачи. Выполни это, если не как мой сын, то как сотрудник.       Мужчина вздыхает, не давая ему возразить: — Саске, Саске, Саске. Как же он походит на твою мать в молодости. Вечные конфликты, вечная борьба, вечная растерянность. Но в конечном итоге как только они видят безвыходность, они становятся покорнее. Страсть к алкоголю, я думаю, он перенял с неё.       Что-то в том, как он исказил лицо над услышанным, заставляет Фугаку дополнить.       — Не лучшая, но и не худшая её черта. Ты сделал всё, что смог, — пепел опадает на ковер, и мужчина затаптывает место. Обычно другой выше этого. — Но я знаю Саске. Растерянный человек, что может потеряться в своём же сознании. Таким нужен жесткий контроль, иначе они теряются даже в самом обыденном. С ними нельзя быть мягче, они любят сбегать в «свой мир». Отец говорит так спокойно, словно не находя в этом что-то особенное.       — Они не любят, — поправляет Итачи.       — Что?       — Они сбегают, потому что терпеть уже не могут. Фугаку закатывает глаза: — Не имеет значения. Это слабость. Итачи щурит глаза: — Саске не слабый.       Что-то в маленьком протесте заставляет взять себя в руки. Всё всегда начинается с малого. Парень приподнимается.       С Фугаку нельзя ни кричать, ни молчать. Нужно просто стоять на своём, только так они воспринимают слова, иначе в привычной манере – давят. Было ли это не со зла, или же обыденное общение в рабочей атмосфере, неважно. Только так можно было добиться своего. Они не любят, когда показывают зубы, но принимают во внимание лишь такой вид.       — Как бы то ни было. Саске нужно спокойствия и больше свободы, без давления, — указывает Итачи. — Не трогайте его, я сам им займусь.       — Куда уж больше свободы? — мужчина приподнимает брови, переставая курить.       — Значит, её недостаточно.       — Когда я растил тебя, тебе всего хватало. Ты никогда бы не оказался в такой ситуации. Что дальше? Я буду ждать сына, навещая из тюрьмы? Его безумию нет предела.       — Мы разные,— грубо отвечает Итачи, и это явно начинает злить мужчину. — Но Саске не глуп.       — В такой ситуации глуп ты. Хватит. Довольно этого. Он больше не твоя ответственность, не цепляйся за него, ты не его отец.       — Вы только сейчас об этом вспоминаете? — шипит он. Начиная понимать всю злость брата. Его не слышат.       — Я скажу Кисаме, чтобы по приезду усадил тебя на ближайший корабль, — отец отступает на шаг, строго проговаривая, застегивая пальто. — Подумай о своих словах и тоне. На ближайший месяц ты свободен. Займись собой.       Мужчина надевает шляпу, хмуро оглядываясь в последний раз, и, не прощаясь, уходит. Хлопок дверью.       — Проклятье! Ему нужно найти Кисаме.

***

      Остановиться и замереть во времени. Наруто, сидя на скамейке, провожал события жизни. Его глаза впитывали разные истории мимо проходящих людей, что поддавшись эмоциям, не замечали тихого наблюдателя.       Парень так давно неподвижно здесь сидит, что кажется, он прирос к скамейке. Руки замерзли и одеревенели, но и не только они. Наруто даже не накинул на себя куртку или кофту перед выходом, а доля мазохизма не давала встать и зайти внутрь корабля.       Вздох. Он лишь зарывает руки в карманы брюк, опуская голову на спинку скамейки.       Облака в быстром темпе над его головой плыли. Казалось что проходят: часы, дни, вечность, а он всё не знает что делать, просто смотря на них, немного завидуя незамороченности их жизни. Да уж, может он и вправду постарел. Хотя быстро плыли они, а ему лишь мерещилось. «Титаник» был действительно восхитителен, своими иллюзиями полноценной жизни. Здесь тебе и влюбленные люди, как и счастливые, уставшие с потерянными. Здесь вполне могла быть написана одна из самых романтичных историй, так и трагичных. Можно было целовать любимого человека на фоне заката, стоя прямо у носа корабля, запечатлевая непередаваемые красоты Северной Атлантики. А можно было, быть у самого прекрасного, но так и не запечатлеть его, погрязнуть в поту и темноте, работая на самой грязной работе, благодаря которой, одна романтическая история воплатилась бы в жизнь. Кочегаров не любили, что действительно было трагедией. Забавно, что люди не ценят тех, кто напрямую влияют на жизнь. Голодающие шахтёры, могли поставить под вопрос само отплытие "Титаника". Они и поставили.       Плыли и его мысли, обдумывая всю свою жизнь и произошедшее. Горький комок все никак не желал уходить, и сколько он бы здесь не сидел в поисках ответа, его Наруто так и не нашёл. Он не мог ничего дать.       — Вам грустно?       Наруто даже и не думал, что спрашивают его, привыкший и сросшийся, за короткое время, к роли призрака. Но человек дёргает его, и он наклоняет голову в бок, чтобы посмотреть, кто его беспокоит. Деревянная спинка скамейки жжет холодом щеку, но его это не беспокоит.       — Можно сказать и так, — отвечает Наруто маленькой девочке.       — Можно я погрущу с вами? — ответила она, присаживаясь в позу, имитирующую его. Наруто хотел бы продолжить плыть в своём разуме, но всё же это было забавно, он кивает ей.       — Как вас зовут?       Дети совершенно не могли быть пассивными, и она явно не была исключением, продержавшись три минуты.       — Наруто.       — А меня Ева. Мне семь, семь с половиной. Наруто чуть улыбается, присаживаясь ровнее, чтобы лучше смотреть собеседнику в глаза.       — Буду знать.       — Почему вам грустно?       — На это много причин, — уклончиво отвечает он. — А почему юная леди грустит?       Он сразу замечает, как глаза начинают гореть, а эмоции бурлить. Дети любили, когда их выслушивали, а выслушали их редко, чаще всего.       — Не люблю этот корабль, — бурчит она сморщив нос. — Дети здесь глупые, они даже не говорят по-английски.       — Что, прям все?       — Ну не все, но с теми, с кем хочу, не говорят.       — Да уж, корабль по истине ужасен, — весело отвечает он.       — Да! — ярко говорит она, присаживаясь полностью на скамейку. — Я представляла всё иначе. Это мой первый корабль. Хотя может и второй… Мы должны были плыть на «Филандельфия».       — Филадельфия, — поправляет он.       Ева показывает ему язык: — Но что-то случилось, — она щурит один глаз, пытаясь вспомнить. — Как же… Как же, папа говорил. М… Угольщиковая забастовка? Да! Ну и нас перенесли сюда. Так что можно сказать два корабля.       Наруто усмехается, не совсем согласный с суждением. Всё же дети всегда имели определённую логику, смешную логику: — Не дурно.       — Вы когда-нибудь видели Иисуса? — она наклоняет голову, хватая руками спинку скамейки, изрядно пошатывая её, когда он не отвечает.       Ну, а не отвечает он, потому что смеется: — Нет, не думаю. А ты?       — Я нет, но может увижу. Моя мама видит его во сне. Проморгавшись, он приподнимает заинтересованно брови: — И что же он говорит?       — Не знаю, — она пожимает плечами. — Но из-за него она не спит ночью, только днем. Она сказала, что с этим кораблем произойдет что-то плохое.       — Это ваша первая поездка. Думаю, она просто нервничает. Всё будет хорошо.       — Не знаю, — грустно отвечает девочка. — Она правда очень напугана. Даже папе разложить вещи не даёт. Мама просто сидит с ними по ночам, полностью одевшись, — тихо дополняя. — Она часто плачет здесь.       — Я…       Он хочет сказать, что обещает, что всё будет хорошо, но их разговор прерывают.       — Вы Наруто?       Он хмурится, оборачиваясь. Послал ли Саске снова кого-то?       — Смотря кто спрашивает.       — Пройдемте, — говорит высокий темнокожий мужчина. Наруто окидывает взглядом: опрятно одет, не похож ни на стюардов, ни на слуг. Его крупность и одежда явно указывают, что он не простой рабочий.       — Пожалуй, откажусь.       Он смотрит на девочку, что со страхом смотрит на высокого и здорового мужчину. Наруто наклоняется к ней, шепча в ухо: «Иди к маме, всё в порядке, это мой друг». Парень не знает, поверила ли она, но девочка уходит.       Мужчина позволяет ей уйти, ступая шаг ближе к нему, загораживая вид. Господи, он даже загородил солнце, и Наруто полностью поглотила тень. Напрягая кулаки, парень в случае чего готовится к атаке. Адреналин поступает в кровь, но мышцы всё равно вялые из-за холода.       — Вас спрашивает Учиха.       Учиха. В порядке ли Саске? Помог ли ему брат? Часть сознания говорит не идти, но слова, что вышли из него, это: — Веди.       Они молча идут, а напряжение все не покидает его. Но хотя бы они зашли внутрь. Наруто считает, что вызванный табун мурашек из-за смены температур, а не чего-то иного. Плохого.       Ему это лишь мерещится. Вот они поднимаются к третьему классу. Садятся в лифт, предназначенный для другого сословия. Мужчина показывает работникам какую-то бумагу, проговаривая: «Он со мной». Тот, кивая, жмет кнопку на лифте. Они поднимаются на нём вместо привычных лестниц. Здесь не так много этажей, к чему эта вещь вообще построена?       Их впускают и дальше. Вот он снова окруженный изысканными обоями, а не сталью. Здесь теплее, здесь светло. Наруто так часто здесь бывает, что даже привычнее, чем в своём классе. Нет причин к беспокойству.       Беспокоиться нужно о самочувствии Саске.       Люди продолжают странно смотреть на него, но его уже это не волнует. Они идут по иному, в другой номер, как ему кажется. Мужчина стучит, и слыша ответное «войдите», входит и смотрит в ожидании на него. Наруто хмурится, смотря на табличку номера. Это явно не те цифры.

I always knew you had a heavy heart Brother, brother You're taking me back to the start Touchdown to reality It's not exactly what you had in mind, Brother, brother Was it only a matter of time Я всегда знал, что у тебя грубое сердце, Братец, братец. Ты ведешь меня назад, к самому началу. Приземление к реальности, Это не то, что представлял. Братец, братец, Был ли это лишь вопрос времени?

Perfect world — Kodaline.