Дом

      — На третий день, парень, научишься спать стоя.       Грязные растрепанные волосы больше походили на шерсть.  Когда-то они были нежного, светло-карамельного оттенка, кто-то даже называл их огненно-рыжими. Сейчас от былой роскоши ничего не осталось.       — Тебе уже будет все равно, но не ему. Спать лёжа — непозволительная роскошь для таких ничтожеств, как мы.       Ничтожество. Десятилетий мальчик по имени Чуя Накахара делился советом с новеньким. Он не знает, из какого дома презрения этот, но искренне надеется, что продержится дольше. На него почти с мольбой и неподдельным ужасом смотрят зелёные глаза. Когда-то он тоже был таким. Пугливым, только и трясущимся от страха.       — Ты, кстати, откуда?       Он не может продолжать запугивать парня. Тот и так все понимает. Между ними год разницы, но у зеленоглазого это явно первый господин. Чего не скажешь о Чуе.       На окраине каждого королевства есть место, намного хуже ада. Дом отчужденных или дом призрения. Весь мусор общества скапливается там. Сироты, беспризорники и просто ненужные дети. Тот, чье исчезновение не вызовет ни подозрений, ни сочувствия. Ты можешь быть девочкой, дочерью алкаша, но даже тебя будут искать, если ты пропадаешь. Главам и людям будет до тебя дело, ведь ты гражданин.       У ничтожеств вроде них не было такой привилегии. Для отчужденных слова вроде «государство», «деревня», «дом» — пустой звук. Они ничейные, готовые служить любому, кто дарует им имя.       Прекрасные слуги, рабы… игрушки. Все, что угодно, за минимальный риск. Многие аристократы и люди высшего, среднего сословий посещали дома и покупали себе мясо. Именно мясо. Расходный материал.       Но о подобном знала вся элита. Если рассказать подобное обычному человеку, то он ужаснется или подумает, что это глупость. Сказка, которую рассказывают непослушным детям родители, дабы те не гуляли поздно. Но это более чем правда, Чуя тому подтверждение.       Он не знает имя господина, которому служит, это просто не зачем. Но помнит имена двух предыдущих. Его купили лет в пять, он до сих пор помнит, как радовался. Покидает этот ад и уходит с человеком, что обещал ему кров и еду за службу. Наивный. Ведь никто не говорил, какого рода службу придётся ему нести.       Никто не поможет.       Никому не нужен.       Никто не узнает.       Первый мужчина часто покупал себе игрушки. Для себя и своего сына. Первая семья были семьёй садистов. Даже жена не чуралась периодический резать кожу маленького мальчика, ведь как он посмел иметь волосы краше её! Чуя до сих пор помнит, как та разрезала плоть маленькими ножницами, выливала воск, а затем протыкала вновь.       Через год его тело не было способно… ничего.       Всё что тот желал это умереть, но при этом упорно продолжал хвататься за жизнь.       Его перепродали безвольным телом через пару месяцев, так как убивать те не любили, а все известные им издевательства больше не оставляли следов на коже. На ней просто не было места, проще купить новую игрушку.       Второй господин дал ему все. Лечение, одежду, еду, но желал лишь одну вещь взамен. Когда тело более-менее пришло в годность, Накахара узнал, что ему есть, куда падать.       Когда тебе терзают душу, буквально проникают во внутрь, вырывая сердце, остатки твоих надежд уходят вместе со слезами. Удивительно, что они вообще ещё там были. На этот раз он был дорогой куклой. Куклой, которую можно в любой момент достать из витрины и поиграть. Кукла сама потом собирает себя по кусочкам, какая послушная и самостоятельная. Пряча свои мысли и эмоции, готовясь в любой момент к ножу или пощечине, Чуя прожил два года. Его подарили. Как и любую другую куклу.       Не надеясь на что-либо, он просто принял все. Это его жизнь. Попытки побега никогда не заканчивались чем-то хорошим. Да, даже если бы и вышло, куда он без имени и рода? Третий господин был… Лучшим? Всё, что он требовал была работа. Он мог избить, запереть в подвале без еды, вылить кипяток, но не более. И Чуя был… рад? Уничтожительная работа, что граничила с пытками, была лучше самих пыток и того, что называют «заняться любовью».       — Я с юга, не знаю, но, кажется, это Лонстон, — призадумался мальчик.       — Ясно, а зовут как? — спросил Чуя, готовясь услышать его порядковый номер.       — Рин.       — Господин дал тебе имя?       Чуя был удивлён, каждый даёт имя мясу сам, но можно звать и просто: «это», «эй, ты», «щенок». Он помнит, как все к нему обращались, но свое настоящие имя берег. Это было то, что принадлежит только ему. Ему и больше никому.       — Нет, он не давал.       — Рин, никогда не называй никому своего настоящего имени. Они отнимут у тебя все, что есть. А имя — это ты. Твоя личность и больше ничья.       — Прости, я не думал об этом в таком ключе, — Рин заметно стушевался.       — Ничего, просто в следующий раз будь осторожнее, кто знает, кому ты открываешься.       — Хорошо, а как мне обращаться к тебе?       — Никак.       — Но разве мы не…       — Нет. Мы просто в одной лодке: оба сидим в подвале без еды.       Рин заметно погрустнел. Он не так давно покинул один ад и перешел в другой. Работа на господина, казалось, убивала его, ведь эти люди так же жестоки с ним, как и в том доме. И вот, казалось, он встретил человека, который его поймет. Друга.       — Держи.       Рин поднял взгляд с пола и принял кусок хлеба, что протянул ему рыжий парень. Рин представился и мальчику показалось, что будет хорошо, если он поступит так же. В конце концов, ничего же не будет если всего один человек будет знать его имя. Идея припрятать хлеб заранее оправдала прошлые риски.       — Спасибо!       — Чуя.       — Ты только что придумал себе имя?       — Это мое настоящее, береги его.       Это было пугающе приятно. Мальчики сидели, поедая сухари, говоря на какие-то нейтральные и отстраненные темы, после чего оба провалились в сон.       На утро Чуя смог получше рассмотреть своего нового друга. У Рина были короткие колючие черные волосы и зеленые глаза. В остальном тела детей не отличались. Разве что Рин выглядел более здорово и имел меньше шрамов, чем Накахара.       Мальчики быстро сдружились. Когда вы — угнетаемые рабы, то вам лучше держаться вместе. Это была лучшая стратегия для них обоих.       Всем остальным было все равно, каждый старался прикрыть свой тыл.       А дети просто жили.       С момента их общения жизнь стала веселее. Не легче, а именно веселее. Мальчики развлекались, как могли, насколько позволяло время и возможности. Играли и разговаривали, главное, чтобы все это было тихо и как можно незаметнее. Иначе боль.       А боли было много.       Но когда у тебя есть опора.       Если в подвале запирали одного, то второй пропихивал в щель сухари и оставался поговорить на какое-то время.       Если при утренней проверке чьи-то вещи были неверно сложены, то второй, рискуя быть замеченным, поправлял их.       Если провинился один, то второй разделял его участь.       Дети делали все, чтобы насладиться своими отголосками детства.

* * *       Рин боялся. Тело Чуи для четырнадцатилетнего было до ужаса дохлым. Он был намного ниже и тоще друга. Несмотря на то, что внешний вид был обманчив, и рыжий на равне со всеми выполнял рабочую норму, было страшно. Страшно, что господин решит избавиться от раба. Чуя тоже боялся, боялся что, если это произойдет, друг останется один.       Рабы послушно строились в линейку, ступая босыми ногами по белому снегу. Их вывели в сад рано утром. Перед ними ходил туда-сюда мужчина с неприкрытым презрением, оглядывая пришедших. Этого богатого господина они видели впервые.       — Это все?!       Провизжал он, глядя в глаза хозяину поместья. Тот окинул шеренгу взглядом, спросил у пришедшей в конце:       — Эй, ты, все вышли?       Девочка глубоко кивнула, не осмеливаясь поднять глаз.       — Что за отродье?! — мужчина ударил своей тростью мальчонку лет восемнадцати, тот упал на снег, по которому начались расползаться красные подтеки. Мальчик не поднимался. — Убожество! И этим ты собираешь возвращать долг?!       — Выбирай уже и проваливай.       — Тц… — мужчина еще раз прошелся глазами по кучке мусора. Подняв наконечник трости, им стал прыгать по людям перед собой. — Ладно, беру этого, вон ту, того и его.       Последнее он произнес, показывая на парня, что стоял рядом с Чуей. Рядом с Чуей стоял Рин.       Мужчина брезгливо развернулся на каблуках и прошествовал в сопровождении господина и свиты к выходу из сада. Несколько его людей остались погружать товар.       Чуя посмотрел в глаза брата, в которых застыл ужас и далеко не только от страха неизвестности. Вот оно. То, из-за чего он опасался связываться с тем.       Привязанность.       Рин годами был для него опорой, как и он для него.       Единственная часть жизни, что приносила радость связь — они друг у друга. Лучше просидеть голодным неделю, прожить ещё день в пытках первой семьи, чем отпустить руку единственного дорогого человека.       Рин был того же мнения. Потому вцепился в Чую, в свой спасательный круг.       — Нет, пожалуйста, не надо!       Их отдирали и рвали тонкую ткань одежды. Остальных уже увяли, на снегу остались лишь два мальчика, что вцепились в друг друга.       — Чуя!       Чую били до фиолетовых синяков, больно сжимая кожу рук. Все смешалось в два цвета, белоснежный и красный. Накахара не знал, кого укусил, когда его потянули за волосы, не хотел думать о том, как за это накажут. Всё, что имело значение — руки, что стали родными. От смертельной хватки Рина, как и от хватки Чуи, тоже останутся синяки. Они пытались.       Слышал, как Рин кричал, звал по имени и обещал, что обязательно сбежит и найдёт его. Даже не думал о том, чем это может аукнуться.       Видел слезы из опухших зелёных глазах, когда его оттащили от парня и принялись втаптывать в снег.       Рин видел неподдельный, животный ужас, когда душили его брата.       Безвольным сломанным товаром было закинуто тело в телегу. К другим куском живого мяса, что с неподдельным интересом и сочувствием наблюдали за сценой. За окрашиванием белого снега в красный.

* * *       Когда Чуя смог найти в себе силы открыть глаза, то понял причину холода. Он снова был в подвале, только теперь не от кого ждать подачки в виде сухарей. Ничьи руки больше не обнимут, даруя хоть какое-то тепло. Некого гладить по коротким колючим волосам, рассказывая выдуманные сказки.       Сжался в угол стены. Придётся снова привыкать к выживанию одному. Но не это особо беспокоило.       Он выживет.       Он сильный.       Он знает многое стороны жизни не в самых приятных ключах.       Он знает, что ему есть куда падать.       Это пугало, но лучше он, чем Рин.       Что будет с ним?       С его другом? С единственным, чьё имя вызывало не страх или отвращение, а чувство поддержки. Он был старше мальчишки и должен был за ним приглядывать, а теперь… Того просто отдали в качестве карточного долга! Рин не познал ужасов безвольной куклы. Что его заставят делать? А если просто убьют? Ведь товар непослушен, бракованн, да к тому же, судя по поведению мужчины, ненужный.       Чуя не знал молитв, не верил в Бога и даже не помнил ни одного священного имени. Однажды видя как молился слуга, он подражая сложил руки и сильно зажмурился.       Молиться — это все, что он может сделать? И он молился. Молился за брата, за его благополучие и за упокой. Кто знает, что того ждёт.       Чуя не знал, сколько просидел в сырой комнатушке, но не переставал молиться. «Если бы Бог был, он бы не допустил чтобы мы страдали», — сказал ему однажды Рин. Всё равно, пусть Бог будет злым и бесчувственным к страданиям детей своих, но будет благосклонен к их молитвам.       — Эй, ты!       По каменному полу расползлись лучи света. Мужчина держащий в руке свечу с неприкрытым раздражением прошествовал до середины. Он не стал переступить черту, где были кровавые следы мальчика. Брезговал кровью отброса.       — Сюда!       Чуя попытался встать, но колени подкосились, и он со стуком упал на камень, разукрашивая свою голову новыми красными узорами.       Не слышал ругани мужчины, но точно знал, что его не тронут. Быть отбросом иногда полезно, многие просто противно иметь с тобой дело. Грозно проговорив что-то а-ля «погоди у меня», мужчина вновь скрылся за дверью.       И он ждал, ждал, ждал и ждал. Несколько раз терял сознание, но никто так и не приходил. Тело не ощущалось своим. Это не было похоже ни на что. Ни на то, что он чувствовал под пытками ножей и не то, что он чувствовал после использования. Усталость, тело и душа хотели покоя. Только тогда он задумался о сладостных объятьях смерти. Может, там он встретит друга? А если нет, тому будет грустно осознавать, что Накахара откусил язык и захлебнулся в собственной крови. Это будет позорное самоубийство. Чуя даже представил, как бы поморщился Рин, если бы он предложил ему уйти так вместе. Потому рыжий сидел. Больше не вжимался в угол стены, а спокойно ожидал своей участи.       Чьи-то крики.       Громкие вопли ужаса.       Поначалу подумалось, что показалось. Приложив ухо к деревянной двери понял, что нет. Не показалось. Наверху что-то громыхало, кричало и металось. Но не это пугало. Мало ли что могло случиться. Пугал запах. Так пахнет гарью. Если бы Чуя не был заперт в подвале, он бы пошутил про пламя Господа Бога. Вот только Бог, очевидно, решил сжечь все грехи, и мальчик — не исключение.       Его точно забудут.       И то, что он срывает голос и молотит по двери не спасает. Запах усиливался. Можно просто остаться здесь, принять свою судьбу и уйти на покой.       Нет.       Он не для того столько терпел.       Он должен выжить!       Попробовать сладкую вату, однажды завести кошку, посадить дерево, побывать на море, проехать на карете быстро-быстро, чтобы его волосы трепал ветер, встретить рассвет или закат. Еще столько всего ещё нужно сделать!       Чуя замотал головой. Это был подвал, должно же быть тут хоть что-то?! Найдя швабру, он вонзил ее в щель между полом и дверью. Принялся давить и ложиться всем весом. Она предательски разломилась под напором и мальчик упал на каменные ступеньки. Больно, но не зря! Одна из досок двери чуть отошла.       Рыжий вцепился в неё руками, оставляя на пальцах заусеницы. Оставив это, замахнулся ногой. Под долгими и упорными пинками часть доски отлетела, и Чуя кинулся на пол, пытаясь расширить отверстие руками. Хорошо, что мальчик худой, в отверстие с лёгкостью просочилась бы кошка. Дерево больно впивалось в кожу, царапая и раздирая её. Последний мучительной толчок, и бедра прошмыгивают наружу за головой. Запах сильнее скапливаясь в воздухе густым смогом. Чуя рванул по лестнице, не заботясь о том, что его могут услышать. Кому дело до сбежавшего мяса, когда все в огне?       Шаги босых ног эхом отдавались от каменных плит, разнося звук беглеца.       Мальчик ничего не слышал. Ни криков, ни шагов. Ничего, кроме тихого потрескивания чего-то горящего. Лабиринты поворотов заканчиваются, открывая вид двери дверь на первый этаж. Она не заперта, даже дружественно открыта на распашку. Следующая дверь чуть приоткрыта, он резво толкает её напором своего летящего тела. Окно.       Ему нужно найти окно. Всё равно открыто оно или нет, стекло можно разбить. Становится трудно дышать. Не только от долгого бега, побоев, но и от уже густого дыма. Сердце требует остановки хотя бы на несколько секунд. Нет, нельзя останавливаться. Если дать волю сейчас, то он точно не выберется. Окно с видом на сад встречает его с немой надеждой. Подпрыгивая на подоконник, и, резко раскрывая его на себя, Чуя выпускает глубокий чёрный дым на улицу. Босые ноги снова на снегу, а затем и все тело. Приятно колит.       Разгоряченная плоть ощущает холод и готовится испустить дух. Но нельзя. Да свежий воздух, белый снег и безграничны просторы, но его все ещё могут найти и забрать. По началу от парня, что ползёт через сугроб остаётся кровавый след, после две ямки от босых ножек и красные капельки.       Он выживет, обязательно выживет.

* * *       Лёгкая ткань подола платья прошлась по грязному полу. На самом деле оно не было лёгким, весело не одну дюжину, но ради красоты женщина терпела. Её руки нашли покой в довольно больших рукавах. Обычно подобные рукава шили для зимних накидок, но никак не для платья. Наряд, сшитый персонально на заказ, для леди, которой было чуть больше тридцати, хотя на вид и не скажешь.       Стандартное взятие долга с одного мерзкого аристократа закончилось трагедией. Женщина думает, что имело место быть поджогу какого-то дворянина, но мысли держала при себе. Сейчас, идя по коридорам и комнатам некогда хорошего поместья, на глаза попадаются кровавые разводы.       Леди изумленно вскидывает бровь, плавно поворачивая голову в одну из сторон следа. Живой интерес к тому, что должно было спечься, не говоря уже о том, что подобной дряни в коридоре быть не должно. Аккуратно и плотно вплетенная в волосы шпилька с камнем подрагивает из стороны в сторону, когда она шагает по лестнице вниз. След крови становится больше, находя конец у двери. А вернее, внизу, где зияла, словно выгрызенная дыра, на краях которой видна кровь. Все-таки, её не выгрызли, а выбили, чему свидетельствует кусок доски недалеко. Что за дикое животное выбралось из западни? Дверь отворять не за чем. То, что там было давно на воле. Хмуря брови, леди, развернувшись на каблуках, ступает по следу назад.       Она не боится испачкать платье или весьма дорогую обувь. Преодолеть уже знакомый путь и пересечь холл первого этажа достаточно легко, и вот взору открывается настежь открытое окно. На белом снегу виднеются уже знакомые следы крови вперемешку с ямами. Небольшими ямки словно от человеческого тела, а затем аккуратные и подкошенные. Шаги.       Не побрезгав залезть на подоконник, и, весьма грациозно прыгнув в снег, леди, не задумываясь, побрела за существом, желавшем жить. За садом каменный забор, леди идёт вдоль него, обходя уже засохшие кусты роз. В какой-то момент она видит лаз, как для кошки, но чуть больше. Рядом уже знакомые следы. Легко перемахнув ограду, приземлилась на снег, подымая отдельные хлопья в воздух.       Дальше лес. Не найдя следов спасенного, женщина взволновано машет головой. Слева стоят ящики. Какие-то пустые какие-то глухо забиты. Они возвышается над оградой и над леди. Подойдя ближе, она слышит тихое шуршание на самом верху. Её красно-лиловые глаза встречаются с голубыми, что выглядывали из тени ящика.       Нечто сидит прижавшись в своём укрытии. Хотя почему нечто? Загнанное в угол дикое животное, готовое в любой момент напасть. Животное, что, как кажется леди, является ребёнком. Голубые глаза опасно скандируют, ожидая нападения со стороны женщины.       — Ты тут один?       Тишина.       — Как тебя зовут?       И снова.       — Я не собираюсь тебе вредить.       — Ты не хочешь слезть?       Девушка устало выдохнула, потерев переносицу.       — Ладно, прости, это было грубо с моей стороны. Меня зовут Кое Озаки.       Ребенок не отвечал продолжая смотреть на женщину. Кто она и что ей надо? Он только обрёл свободу, только покинул рабство своих четырнадцати лет, как его тут же заберут?       Он не знал, что у женщины были дети, не знал, что при виде его, словно дикого и забитого зверя, внутри загорелся материнский инстинкт. Ему и не нужно было это знать, ведь все, чего тот желал — побороть себя и все-таки встать. Но раненые ноги не слушались, к тому же ноющей болью отзывался глубокий порез, что тот заработал, пока полз под камнями.       — Все ещё не хочешь спуститься?       — Ты умрёшь от голода.       Женщина устало выдохнула, развернулась и ушла.       Надо бежать. Пока та красивая леди не вернулась с другими людьми и не забрала его.       Снова превозмогая себя, рыжий приподнялся на корточки и, колыхаясь, подполз к краю. Детские тело все же не выдержало. Рыжеволосый мальчик с громким стуком покатился вниз, сбрасывая вместе с собой коробки в сугробы, что начали формироваться под вьюгой.       Последних мыслей не было. Не было ни сожалений, ни желаний. Ничего. Только приятная пустота.