Дом

      У Дазая были мягкие руки.       Когда Чуя впервые увидел его пальцы, показалось, будто бы они такие тонкие и острые, что могу лишь оставить борозды на всем, чего коснуться. Они казались холодными и отчужденными. Место, которого коснулся Осаму, горело и тут же обдавало ходом, саднило и разъедало кожу.       Сейчас Чуя знает, что руки у Дазая мягкие. Его линии на ладони спутаны, кожа чуть выше места пульса становится бугристой и полнится рубцами. Его пальцы будто бы малокровны, иногда они такие холодные, что Чуя ловит себя на мысли, что хочет накрыть их своими. Согреть.       — Чуя.       Нужно было убрать кухню, разложить по местам приборы и посуду, отнести заготовки в прохладный подвал дома.       А Чуя стоит и смотрит на Дазаевские пальцы.       — Ты не замерз?              И в такие моменты, когда пальцы Осаму накрывают сверху, слегка сжимают, Чуя вдруг ощущает, насколько они теплые.       — И правда холодные, — продолжает Дазай, осторожно разминая, — На улице потеплело, может быть здесь сквозняк. Ты отлично владеешь инструментами, Чуя, но не следует ли пригласить мастера из города, что бы он нашел щель?       Никто не жаловался на холод в этом помещении. Чуе казалось, что его руки все той же температуры, что и всегда. Но сейчас и правда стало теплее.       Дазай продолжает размышление вслух. Он внимательно разглядывает костяшки, а Чуя почему-то не может оторваться от его лица. Пушистые ресницы, немного сведённые темные брови и глаза. У Осаму очень красивые глаза, в них приятно смотреть, уютно. А еще линия подбородка…       — Чуя, ты что меня разглядываешь? — Дазай наклонился ближе, — Тебе, наверное, далеко видно, давай-ка наклонюсь. Так получше? Нравится?       Отодвинув лицо подальше, Чуя небрежно бросил:       — Раздражаешь, — и вернулся к разложенной посуде, — нужно вернуть все на место, не отвлекай. Уйди лучше, займись полезным делом…       — А у Чуи ушки покраснели, — Осаму снова подошел ближе, — Наверное, потому что тут холодно? А если я поближе подойду, то может будет теплее, как думаешь? Накахара не мог сказать, как выглядит со стороны, но реакция шатена была красноречивой. Все это и правда было чересчур, почему сейчас от невинных поддевок Осаму больше смущения, чем раздражения. Если Дазай подойдет еще ближе или выкинет еще что-то…       — Знаешь, — Дазай подошел почти в плотную и пристроил подбородок на чужой макушке, — это пугающе удобно и идеально… Чуя, положи вилку. Чуя, подумай о свидетелях!       Несколько детей прибежали на крики «нового большого братика» вовремя, своим появлением давая возможность Осаму проскочить в проем и выбежать на улицу. Пожалуй, Чуя все же признает. Дазай дурак, имеет определенные проблемы с головой, временами ведет себя, как ребенок, да так профессионально, что Накахара может забыть, что тот действительно взрослый. Характер не из приятных, выходки могут раздражать и иногда хочется отвесить подзатыльник.       Но еще Дазай стыдливо просит прощение, спрашивает не перегнул ли с тактильным контактом, мило краснеет стоит Чуе подойти ближе и так улыбается, что что-то внутри Накахары теплеет. Он снова крутится рядом, рассматривает получившееся печенье, кусает одну и тут же тянет вторую Чуе. Смеется от какой-то шутки, что рассказал сидящий рядом ребенок.       Чуя не знает, но может быть … может быть он не против побыть с Дазаем еще немного. * * *       Несколько детей толпились у порога, Осаму явно не ожидал, что его выйдут провожать, растрогался. Ситуация вызвала у него стопор, его карие глаза тут же взмолились к Накахаре, когда одна из девочек спросила придет ли большой братик вновь переводить картошку.       — Дазаю вскоре придется уехать.       Чуя не горел желанием врать детям. Что ни говори и не думай, а у Осаму точно есть дела дома, аристократ не может вечно гулять по чужой земле, пренебрегая своими обязанностями. А здесь… неизвестно, пробудет ли он здесь дольше положенного спора, сможет ли прийти сюда вновь. Да и захочет ли.       Накахара ощутил тоску от мысли, что снова придется привыкать к тишине в доме Госпожи Кое.       — Если Чуя меня позовет, — улыбнулся Дазай девочке, — то я приеду.       Такой обнадеживающий ответ может подбодрить ребенка:       — Зачем ты сказал ей это?       К вечеру и правда становилось холодно, Дазай то и дело жаловался на резкие ветра, когда они спускались с холма. Чуе пришлось отдать тому свою накидку. Если это недоразумение заболеет, то ухаживать за ним придется Чуе.       — Ну, — замялся Осаму, — она выглядела такой расстроенной, — он остановился, — И я надеялся, что мы … придем сюда вместе.       Вместе.       Подниматься до рассвета, слушать, как Осаму недовольно бурчит, что это слишком рано, что на улице холодно, что идти долго. Смотреть, как он уничтожает картошку в попытке ее почистить, чудом не падает с лестницы и раззадоривает хулиганистых детей напакостить. Потом еще разбираться с последствиями…       А еще играть на рояли, сидеть рядом с ним и говорить, просто говорить и …       — Хорошо-хорошо, — Чуя замахал руками, — только отойди подальше.       Кошмар. От Осаму и правда стоит держаться подальше, потому что … потому что … потому что он Осаму Дазай и на это можно завершать список.       На это Дазай почему-то улыбнулся, проигнорировал не самый добрый взгляд и двинулся следом. Справедливости ради, расстояние в шаг выдержал, первую минуту держался отлично, а потом вновь наклонился:       — Что это вообще за дом, Чуя? Эти дети твои?       Жизнь вновь показалось Осаму безопасной и сияющей.       Накахара повернулся к спутнику и, неожиданно для себя, замялся.       Карие глаза смотрели без усмешки, только мягкий интерес. Беспокойство. Нет праздного любопытства, которое Чуя получал в первые встречи с Дазаем.       — Мои, — спокойно ответил Накахара и остановился, — не в том понимании, Осаму… они просто … я навещаю их время от времени, Мадам прекрасно справляется, но иногда ей нужен отдых и …       Они просто … такие же.       — Это не похоже на Детский Дом, — подхватил Дазай, — Я бывал один раз с Одасаку, он посещает один, но там все иначе. Дети причесаны, хорошо обучены грамате, играют на музыкальных инструментах. Одасаку говорил, что так приют увеличивает шансы усыновления.       Чуя тоже бывал в таких домах. Отчищенных до блеска, имеющих на каждого ребенка нужные бумаги, где черном по белому перечисляются успехи и неудачи, медицинские сведения и умения. Относится к ребенку, как с писку пунктов — жестоко, но так приюты увеличивают шанс на благополучный исход.       — И это не похоже на Работный Дом, — продолжал Дазай, — я не был в них, но мне рассказывал Куникида. Всех, кто туда попадает распределяют на городские нужды: работать в поле или смазывать вентили на фабрике.       В таких Чуя тоже был. Должность, которую он занимает при доме Коё, не потерпит игнорирования обязанностей. Накахара должен быть осведомлен о многом, видеть все то, с чем столкнется будущий наследник. Работные Дома все еще вносят свой вклад в общественную жизнь, их не стереть из ума тех, кто готов платить за дешевую рабочую силу. Тачихара говорит, что займется этим, но уйдет не один год прежде, чем у него получится.       — И бывают еще другие дома, Дазай.       Другие. Где нет прав и обязательств, где есть списки и бесчисленные пункты, которые присуждают при осмотре. Другие дома, где нет слова «надежность», которое берут на вооружения Детские Дома и в которые верят Работные. Попадая в другой дом, теряешь все, а если ты уже появился там, то не возымеешь ничего с самого начала.       Деятельность таких домов запрещена, но покрывается нужной рукой. Простая торговля строчками из списка, никто не берет ответственности за «товар», и никто не возьмёт ответственность за «продавца». Обоюдная сделка. Все знают на что идут. Все, даже товар. Вот только от знания не легче.       — Ты бывал там.       Дазай говорил факт, который видел. Простой факт, совершенно обычный, как два других, что звучали от самого Дазая Осаму. «Я посещал детский дом». «Я слышал о работном доме». Невинные факты, бессомненно верные и благородные, но такие простые по сравнению с Чуеным:       — Не как гость, Дазай.       Не как гость. Не как посетитель. Не как покупатель.       — Все, что ты услышал на том приеме было правдой, Дазай.       Все от начала и до конца в той истерике неизвестно откуда взявшегося гостя. Накахара не помнит его лица, что уж там, он и прием с трудом вспомнит. Прошлое не просто появилось перед взором, как это бывает, оно окунуло полностью, поглотило и заставило остаться. Всегда заставляет.       — Дом горел зимой, мой прошлый, — прошлый — прошлый человек, принявший меня на службу, был неосторожен. Госпожа Кое увидела мои следы и решила проверить, кто мог уцелеть. Не знаю, как она решилась забрать меня, вряд ли я был похож на человека в тот момент.       Кое Озаки никогда не говорила много о том дне. Она мало говорит о всех первых днях. Тачихара, кажется, тоже не может сказать, как и при каких обстоятельствах ему представили брата.       — Я, — но Чуя точно знает, они помнят. Все помнят. А если учитывать того гостя, то все помнят, — я многое не помню, вернее, не всегда, — Чуя уверен, что бы они ни сделал, что бы не сказал и как бы не поступал — все помнят, — иногда что-то мелькает и я снова там. Не было этих лет жизни, нет людей, кто увидел … меня, есть только те, кто знает, где я.       Если закрыть глаза — все возвращается. Если держать их открытыми, то можно ненароком увидеть себя. Стекла, зеркала, посуда — невольно цепляешься за отражение, а вместе с тем и за воспоминание. Чуя видел свое отражение. Всегда.       Если надеть несколько слоев одежды будет легче. Не видно кожи, не видно оставшихся следов, взгляд блуждает по расписанным манжетам, будто бы говорит — сейчас ты здесь.       Сейчас на тебе перчатки, высокий воротник, ты спрятал все, что можно спрятать, молодец Чуя Накахара, только вот всегда останется то, что выдаст тебя. И тот прием это подтвердил.       Чуе казалось, что он сможет столкнуться с этим. Жаль, что судьба, похоже, решила так же и преподносит поводы проиграть собственной голове.       — Ты был прав, когда решил, что я не сын Госпожи Кое, — хоть это и очевидно, люди чаще остаются верными тому, что им сказали, — Я здесь только потому, что оказался перед глазами сердобольной женщины.       Чуя знает свое место, ему было положено умереть. Давно. Кое Озаки просто не прошла мимо и теперь Чуя имеет то, что нему никогда не могло принадлежать. Держит статус Озаки на грани, делает все, чтобы эта история не всплыла наружу, и никто не узнал, какой человек служит дому Кое.       — Чуя, ты и правда полагаешь, — Осаму все еще стоял на некотором расстоянии, пересекаться с ним взглядом Чуя опасался. Глаза Дазая смотрели на него с восхищением, когда он просто сидел рядом, а сейчас … сейчас лучше не знать, Чуя сохранит то, что может в своей памяти, — ты правда полагаешь, что находишься здесь из-за чьей-то прихоти?       Слова Дазая звучали тихо, несмотря на легкий ветер, Чуя все равно хорошо слышал их. Они зазвучали громче, аккомпанируя шагу.       Руки у Осаму теплые. Да и он сам теплый.       — Я всегда знал, что ты маленький и глупенький. Неожиданно, что второе оказалось серьезней.       Чуя позволяет себе не смотреть в глаза Осаму, но разрешает себе уткнуться в складки одежды Дазая.       — Ты здесь, потому что ты восхитителен, ты здесь, потому что заслуживаешь лучшего, Чуя, — пальцы Осаму зарылись в рыжие волосы, — Ты сильный, умный и смелый, — Накахара вдруг ощутил, словно что-то понемногу спадает с плеч, — Я … хотел бы, что бы ты увидел себя моими глазами, — совсем немного, самую малость, но дышать стало легче, — Не стану врать, я не знаю, каково тебе пришлось. Мне тяжело представить то, через что тебе пришлось пройти.       Внутри все еще так много всего клубится, впивается в ребра и сдавливает грудную клетку, словно и собирается поселится в теле навсегда. До того дня, как не вынесут гроб. Но просто произнеся все вслух, стало свободней. Тихим дымом и легкой струйкой несколько граммов свинца покинули сердце, и голова прояснилась.       — Наверное, я никогда не пойму каково, — продолжал Осаму, поглаживая и прижимая, — Наверное, никто не поймет.       Накахара никогда не искал понимания. Понимание от других людей — яд, чтобы понять нужно пережить, а такой опыт Чуя не мог пожелать никому другому.       — Ты такой сильный, Чуя. Очень сильный.       Это не так.       — Иногда я снова попадаю туда, — когда рядом много людей, когда они смотрят или говорят, — это страшно, — страшно, потому что Чуя не знает, что с этим делать, как выбраться, — все повторяется раз за разом, снова и снова, — может быть эта плата за ту жизнь, которую он живет. Носить расписанные манжеты, но всегда знать, что под ними, — Оно никуда не уходит, что бы я не делал…       — Чуя всегда может прийти ко мне. Или я приду к Чуе. Я не знаю, что сделаю, но не оставлю тебя одного с этим, — Чуя сжал объятия в ответ, — Спасибо, что нашел в себе силы рассказать об этом. Когда тебе покажется, что все снова возвращается, прошу, расскажи мне о том, что ты видишь. А я расскажу о том, что вижу я. Солнце осторожно садилось за горы. Сердце Чуи успокаивалось.       Приятно. Оказывается, стоять вот так, открыто и прямо так приятно. Позволять касаться себя, перебирать волосы и поглаживать приятно. Приятно. Чуя вовсе не против постоять так еще немного. * * *       Дорога до дома была тихой. Чуе говорить не хотелось, только иногда касаться Осаму, используя его как якорь, когда глаза закрывались. Осаму тоже молчал, он был здесь и это ощущалось. Больше Чуе не нужно.       Накахара лишь немного обмолвился о доме, в котором они провели день. Когда-то он был таким же торговым домом, сбыт и покупка живого товара была не такой интенсивной. Кое непреклонна в уничтожении таких точек, ничего в ее понимании не могло оправдать ужас, происходящих в торговых домах. Борьба с ними была нелегкой, но Коё удалось выдрать все точки, что расположились на подвластной ей территории.       Тихие налеты, заключение и гонения, Озаки сделала все чтобы такой бизнес перестал быть прибыльным, стал опасным и порицаемым. Детей распределяли в детские дома, но пристроить удалось не всех.       Одна из последних точек, самая малочисленная. Приют не мог взять больше, должный уход и образование детей не терпело наличия в стенах большой оравы, это бы сказалось на финансах. Кормить работные дома, чье солнце постепенно садится, хотелось в последнюю очередь.       Кое Озаки сделал много, но сил на последнюю горстку не оставалось.       Жалование Накахары было более чем приемлемым, вот только Чуя никогда не видел смысла в тратах. Госпожа снабжала его крышей, едой и одеждой, а остальное казалось Чуе излишеством. Если приюты не могли больше принимать детей, то остается построить новый. Он вышел не таким большим и красивым, приглашенные учителя имели куда меньший статус и старшим детям приходилось ездить на заработки в город. Но на тот момент Чуя не знал иного выхода. Тогда детей было семь, сейчас больше. Дети остаются одни по разным причинам, далеко не каждому удастся попасть в приют, где его возьмут под защиту стен. В городах все еще промышляют торговлей живым товаром, бездомный ребенок ценный актив.       Не идеально, Чуя все еще работает, но даже если им удалось приютить и подарить свободу и выбор хотя бы одному ребенку, Чуя уже считает все оправданным. Когда он смотрит на этих детей в голове пробегает осторожная мысль, что возможно все было не напрасно. Возможно, он сбежал в тот день не напрасно. * * *       Дазай наблюдал, как продукты перекатывались из одного угла тарелки в другой. Он выглядел бы задумчивым, если бы глядел в свою тарелку и сам гонял морковь, но смотрел Осаму на соседнюю тарелку. Ужин вышел поздний, но несмотря на час Кое Озаки пожелала провести его вместе, не принимая ничье желание поесть в одиночестве. Не то что бы кто-то высказывался сильно против, но манера Озаки не терпела пререканий.       Осаму все еще думал. О многом. Думал о таких вещах, о которых обычно не задумывался. Мысли ходили, одна за другой крутилась шестеренки, но все они находили конец в одном. Чуя Накахара.       Осаму мог сложить два плюс два, он давно знал, что жизнь Чуи, несмотря на любовь к нему в доме Госпожи Кое, не назовешь счастливой. Долгое время Чуя не знал такого слова.       Тушеные овощи перекатывались, подгоняемые столовыми приборами.       Чуя не видит с каким восхищением на него смотрят люди. Подчинённые дома с почтением и благоговением, дети с уважением и обожанием.       И Дазай смотрит. Дазай вдыхает воздух рядом, касается рук, спины и волос, и чувствует тепло, прилив нежности и жажды жизни.       Когда Осаму впервые увидел Чую, то им и правда руководил праздный интерес, эгоистичное и, возможно, детское желание. До Накахары хотелось докопаться, достать его, проникнуть и подобраться поближе. Чуя забавно возмущался, потрясающе парировал и бросал на лопатки словесно и физически. Он держался прямо, оттого его хотелось потормошить в разные стороны.       Дазай соврет, если скажет, что сейчас ему не хочется подобного, все же выражение лица Накахары чертовки забавное. Но больше хочется просто быть рядом. Вместе. Это чувство, переполняющее грудную клетку, кажется Осаму таким приятным.       Ужасно просыпаться в мире, где их встреча не состоялась. Где нет Чуи Накахары, такого сильного и сияющего, такого теплого и уютного.       Чуя занят беседой, орудует приборами так виртуозно, будто бы и правда ест.       Прошлое Чуи Накахары волновало Дазая, было интересно рассуждать о семейных портретах и выуживать информацию из Мичизу. Плечи у Чуи намного меньше, чем у него, но перенесли куда больше. И еще несут.       Накахару Чую хотелось просто прижать к себе, выудить из его сердца все невзгоды и развеять, залезть в его память и заменить весь ужас чем-то новым, приятным и счастливым. Осаму знает, что некоторые вещи оставляют свои следы навсегда.       Когда Осаму был младше его сложно было назвать достойным юным господином.       Им часто овладевала скука, пленяющая и безобразная усталость жизни, которую он не мог побороть. Если бы не Одосаку, возможно, он продолжал издевательства. Издевательства над собой. Издевательства над другими.       В собственном доме есть слуги, что прячутся от его взгляда. Застывают, когда он входит в помещение, говорят лишь то, что попросят, никогда не скажут больше или меньше. Их отношение не исправить, они видели гораздо больше и помнят намного больше. Даже Ода не всесилен, Осаму в свое время постарался хорошо.       Когда пришло осознание в ход пошли другие жертвы. Уже собственные.       Если шрамы Чуи Накахары пришли извне, то шрамы Осаму наносил себе сам. Со вкусом, с расстановкой, ради той капельки жизни и любви, что мог получить. Было много разговор, много бесед и сейчас Дазай чувствует себя намного лучше, смог посмотреть на былое по-новому. И начиная с того дня, как он прибыл сюда, в его голову ни разу не пришла мысль повторить.       Осаму смотрит на нож в своей руке. Тонкое лезвие, серебро с гравировкой, в такое можно любоваться своим отражением. А можно вогнать поглубже в кожу…       Собственная тарелка немного сдвинулась, Дазай проследил за ней взглядом и непроизвольно улыбнулся. С тихим ворчанием и слегка сведя брови, Накахара порубил мясо на несколько кусочков. Дазай так и не притронулся к еде, в отличии от рыжего даже не стал делать вид, только попробовал гарнир.       Чуя вернул тарелку Осаму, продолжая вести беседу с Мичизу. По взгляду Идзуми Осаму понял, что подобную махинацию Накахара провел и для ее порции.       Осаму отложил нож и взялся за вилку. Взгляд голубых глаз выразителен, грустно, что долго смотреть не стал и вернулся к Тачихаре.       Дазай не будет каяться в иной жестокости. От мысли, что тот гость, напугавший Чую, гниет в лесу становится спокойней. Не только довел его Чую одним своим видом и грубым словом, но и был причастен к ужасному прошлому. Теперь Осаму немного жаль, легкой смертью отделался.       Если Чую волнует, что кто-то может узнает его прошлое, то Дазай готов взять ответственность. То, что Чуя хочет скрыть — останется в тайне, Осаму позаботится об этом. Сохранит то, что было доверено.       Поймав взгляд рыжего, Осаму улыбнулся и подцепил вилкой заботливо разрезанное мясо. Чуя фыркнул. Отвернулся. Но спустя время отправил в рот свое овощное пюре. Поморщился.       Если его бровки еще раз так недовольно выгнуться, Дазай не выдержит и полезет в чужую тарелку, показывать, где там мясо. Стоит заняться этим вопросом. Как-то тихо поинтересоваться пищевыми привычками.       Дазай хорошо помнит, как впервые хотел поужинать с Чуей, но был строго развернут на пороге. Накахара имеет привычку есть в одиночестве, не считая редких исключений.       Дазай хочет стать этим «исключением».       Дазай много хочет. Возможно, слишком.       Видеть Чую утром, днем, вечером и … ночью.       На мгновенье перед глазами замелькали картинки. Они могли бы … ведь могли бы просто просыпаться вместе? Завтракать. Держаться за руки. Читать, играть на рояле и говорить-говорить-говорить. Сидеть рядышком, что бы между ними не было ни сантиметра, гулять по мостовой и проводить время с детьми в том доме. Дазай даже готов снова забраться на крышу и поработать молотком, если Чуя похлопает его по голове.       Они могли бы любоваться закатом, ужинать вместе, а потом …       Взгляд Осаму зацепился за руку в перчатках, держащую столовый прибор, скользнул вверх до плеча, запутался в волосах, чиркнул по скуле и задержался на губах. Так нагло и неприлично позволять себе шальную мысль о них. Полоска губ Чуи Накахары кажется такой мягкой и сладкой. Каково целовать их? Просто касаться их.       Дазай хранит воспоминания о поцелуях в щеку, как сокровище. Касаться губами скул, шеи и плеч. Ключицы Чуи всегда закрыты слоями одежды, Осаму бы осторожно расстёгивал рубашку, очерчивал кончиками пальцев складки и, пробираясь под куски ткани, провел кончиком носа по коже.       Чуя не любит лишний контакт, а на свои шрамы не посмотрит спокойно. Дазай бы целовал каждый из них снова и снова, проводил бы губами так нежно, как только может. Мог бы Чуя получить от такого удовольствие? Будет ли он краснеть и смущаться, будет ли шептать его имя и сбивчиво дышать?       Сможет ли Чуя когда-нибудь захотеть его так же, как того желает Осаму?       Коё спросила, как прошла их совместная поездка. Дазай махнул головой, сбрасывая картинку.       Даже если Чуя никогда не позволит ему зайти дальше простых касания, Осаму будет счастлив. Он возьмёт все, что Накахара сможет ему дать. Все, что он позволит. И если эта рубашка останется застегнутой на пуговицы Дазай не будет просить о большем. Только бы его Чуя Накахара продолжал приподнимать уголки губ в легкой усмешке или детском смешке, только бы продолжил смотреть на него с тем светом и теплотой.       Только бы он остался рядом. На том расстоянии, где его можно увидеть и коснуться хотя бы кончиком пальца.