Двадцать пять дней до

— Ну вот куда ты вешаешь? Видишь же, тут уже есть синий. — Да пап, это бирюзовый, а не синий! Гостиная в маленьком домике живописного Монклер-Хайтс напоминала сейчас сувенирную лавку в период привоза товара: повсюду беспорядочно валялись еще не пристроенные рождественские статуэтки и игрушки, пол блестел от золотистой крошки ёлочных украшений, а на диване угрюмо лежала смотанная гирлянда, которую и Локи, и Лафей тщетно пытались распутать в течение получаса. «Брось куда-нибудь это китайское говно и забудь о нём» — разозлился тогда Лафей, принимая решение вовсе не развешивать её на дом в этом году — всё равно скоро уезжать. Осознание того, что скоро Рождество, и надо бы соблюсти хоть какие-то рождественские традиции, пришло к ним лишь сегодня утром, когда красный квадратик на настенном календаре переместился на двадцатое число. Тем же днём было решено достать с чердака пыльную искусственную ёлку, которую они покупали почти сразу после переезда на рождественской ярмарке, и все остальные необходимые атрибуты, ностальгично рассматриваемые Локи каждый год. Наряжать ёлку для их семьи всегда было чем-то особенным: странное чувство теплоты, уюта и единства возникало в этом важном и ответственном процессе, а частые перерывы на чай с имбирным печеньем, что тоже готовилось традиционно вместе, поднимали настроение не хуже затёртого до дыр фильма «Один дома». Локи снова наклонился к коробке с новогодними шарами, взял тот, что приглянулся ему — в виде золотого колокольчика — и с особой осторожностью повесил на пластмассовую ветку, опасливо поглядывая на отца: он уже умудрились разбить целых две игрушки, за что получил несерьёзный нагоняй, поэтому действовать нужно было предельно аккуратно. В этот день, как, в принципе, и в предыдущий, и даже, возможно, в последующие дни у отца с сыном был неозвученный негласный договор: ни слова о мудаках. Проблемы проблемами, но Рождество никто не отменял — в этом они оба были согласны. Хотя, конечно, всё держать в себе было сложно. Для Локи чувство обиды и опустошенности было в новинку: никогда еще в его жизни ему не приходилось бездумно пялиться в окно и вглядываться в щедрый снегопад, следить за полётом беззаботных снежинок, чтобы не думать ни о чём и не вспоминать ничего; еще ни разу он не лежал перед сном в постели с самыми тёмными и тяжёлыми мыслями, подавленно осматривая жёлтые огоньки на стене; и никогда еще он не пытался заглушить плач мокрой от слёз подушкой, не выдерживая напора всё равно проклёвывавшихся воспоминаний. Лафей, конечно, всё замечал: опыт не позволял ему поверить в фальшивые улыбки сына, да и подушка была довольно некачественным глушителем рыданий. У самого у него на сердце скребли не просто кошки — тигры: раздирали успевший настрадаться орган в клочья. Но он не позволял своим чувствам выливаться наружу: хотя бы потому, что сейчас необходимо было поддержать сына и не расстраивать его еще больше своими взрослыми загонами. Может, отчасти именно поэтому они сейчас наряжали ёлку под аромат имбиря и неспешные ноты новогодних саундтреков: несмотря на то, что через неделю они покинут этот дом. Лафей потянулся к колючей лапе искусственной ёлки с каким-то стеклянным зайцем, и вдруг ни с того ни с сего его рука дёрнулась: хрупкая игрушка полетела вниз, молниеносно разбиваясь на маленькие блестящие осколочки. Он удивлённо ойкнул и поймал на себе довольный взгляд Локи. — И кто теперь «безрукий»? — по-доброму насмешливо спросил он, глядя на сверкающую кучку осколков на полу. — Так, не дерзи отцу, — незадачливо ответил он, грозя сыну пальцем и рассматривая ту же кучку, — неси лучше совок и смётку. — Ну конечно, кто ж еще, — ворчливо приговаривал Локи, тащась за нужными инструментами на второй этаж. Лафей недовольно вздохнул, смёл самые крупные кусочки игрушки ногой покучнее и принялся ждать Локи с оборудованием, присев на край спинки дивана. Но тут звучащую приятными мелодиями колонку перебил звонок в дверь, и Лафей встрепенулся: наконец привезли заказанные Локи суши. Он бодренько проследовал в прихожую, перешагивая через многочисленные коробки и упаковки с мишурой и огоньками, размялся — долгое положение стоя у высокой ёлки приносило свои плоды, — и потянул ручку входной двери. Лафей был недоволен втройне. Во-первых, это были не суши. Во-вторых, это был Один — при всём параде и с букетом лилий. В-третьих, с ним вместе припёрся его сынок, неловко мнущийся рядом с взволнованным отцом и держащий в руках какую-то дурацкую коробку с бантиком. Оба были припорошены снегом и явно ждали, чтобы их пустили, но у Лафея были другие мысли на этот счёт. — Пап, кто там? — послышался из дома приближающийся голос Локи. — Явно не суши, — крикнул он в ответ и почти закрыл дверь, но сильная рука Одина не дала ему закончить начатое. Лафей воинственно пялился на незваных гостей, скрестив руки на груди, пока рядом с ним не появился и сам Локи. Улыбка Лафейсона медленно сползла с его лица, когда он увидел главного виновника своих недавних переживаний. Он воззрился на пришедших тем же жутким взглядом и принял позу отца. Неловко. — Ну и зачем пришли? — первым заговорил Лафей, угрожающе зыркнув на Тора: уж за обиду сына он точно никогда не простит. Пришедшие молча переглянулись между собой, поразмышляли несколько секунд о дальнейших действиях и еле заметно кивнули друг другу, будто в чём-то соглашаясь. — Мы тут с Тором посовещались, — нарочито деловым тоном начал Один, — и решили, что никуда вас не отпустим. Брови объектов совещания медленно поползли вверх в изумлении от невиданной наглости. — Да вы что? — саркастично протянул Лафей, — а веник зачем? Один неловко посмотрел на цветы в своих руках. — Ну… Цветы тебе… Ты же любишь лилии. — Ой, — будто очнулся Тор, слегка занервничав, — и-и тортик, — он протянул перевязанную лентой коробку Локи, — ты же любишь… э-э-э… поесть. Локи неуверенно взялся за алую ленточку презента, и Тор вдруг потупил взгляд и мысленно матернулся: кажется, он всё-таки что-то не то сказал. Ничего не поделаешь: непрошенных гостей всё же пришлось пустить за порог. Ветер начал завывать сильнее прежнего, снега прибавилось, и несчастные горе-романтики рисковали превратиться в снеговиков и отморозить свои задницы, если бы продолжили стоять на улице в разгар пурги у негостеприимного дома. Как только они вошли в прогретое семейным очагом помещение и сняли промокшую от снега верхнюю одежду, Лафея тут же увлекли под руку в сторону кухни через предрождественский беспорядок гостиной — он и сказать ничего не успел. Локи только проследил за ними беспокойным взглядом, а после с тревогой понял, что остался с Одинсоном один на один.                      Неловкое молчание нагнетало. Лафей стоял, облокотившись спиной о кухонную тумбу, и скептично наблюдал за нервничающим Одином, находившимся совсем рядом и неловко потирающим руки. Лафей не знал, чего ждал. Может, ему просто было лень сейчас спорить — приятная атмосфера предрождественской суеты успела настроить его на благостный лад; а может, и правда, еще надеялся на что-то, пусть и прятал эти мысли глубоко в себе — чтобы никто не узнал. Долго размышлять о своих тайных помыслах и желаниях ему не дали: занятый своими рассуждениями и разглядыванием своего искривлённого отражения в чайнике, он неожиданно почувствовал мягкое прикосновение к своим рукам и тут же обернулся на причину своих гнетущих мыслей. — Это… — Лафей оторопел, когда впервые за три недели ощутил родное тепло в своих ладонях, — это запрещенный приём. — Знаю, — просто ответил Один, сжимая чужие пальцы, — но действенный. Лафей честно старался выглядеть спокойно: ровно дышать через силу, невозмутимо глядеть куда-нибудь в строну и выражать высшую степень равнодушия всем своим видом. Не выходило. Через всё его тело будто прогоняли электрический ток: в голове пульсировало, в груди ожесточенно стучало, и да и самого его трясло не меньше. Он загнанно смотрел в чужие глаза — голубые, чистые, как тогда, тридцать лет назад, и, как всегда, не мог оторваться. Тонуть в его глазах и растворяться в его руках — Лафей считал это своим маленьким проклятием. — Я много чего хочу сказать тебе, — услышал он через пелену внезапно нахлынувших чувств, — но просто слова мало что значат, поэтому… Один убрал одну руку с его ладоней, и Лафей с трудом не вернул ее обратно — вовремя осёкся. Он с неподдельным интересом заметил, как тот что-то вынимает из внутреннего кармана пиджака, но виду не подал. Один достал из кармана что-то маленькое и вложил это Лафею в руки. В его ладонях оказалась небольшая коробочка — красная и бархатная наощупь. Весьма подозрительно. — Что там? — растерянно спросил он, вертя коробочку в руках. Он и сам уже потихоньку догадывался о ее содержимом, и поэтому заметно медлил. — Открой, — попросил Один тихо, — я думаю, это намного больше скажет за меня. Дрожащими руками от откинул тугую бархатную крышечку и увидел там то, что ожидал увидеть: широкое серебряное кольцо с небольшим бриллиантиком поблёскивало в складках чёрной шёлковой ткани — то самое кольцо, которое он еще месяца два назад приметил в каком-то пафосном салоне во время одной из совместных прогулок. Лафей совсем растерялся. Он в замешательстве отвёл взгляд в сторону, чтобы привести смешавшиеся в кашу мысли в порядок, и в дверном проёме увидел два крайне заинтересованных лица, ждущих его ответ не меньше Одина. Вспоминалось многое. Первая встреча за школьной партой, первый неосторожный взгляд в голубой омут чужих глаз, первое прикосновение, первый поцелуй за статуей Ингольфа Арнарсона на одной из школьных экскурсий, первая ночь в темноте маленькой старой комнатки; незабываемые беззаботные деньки в холоде пасмурного Рейкьявика, совместные тихие вечера под треск чёрно-белого телевизора, горячие объятия и поцелуи в мороз Рождественских ночей… Недавние тайные разговоры и касания за зашторенными окнами кабинета, по-глупому романтичные свидания, обожание и забота, радость от новой встречи… Лафей помнил всё. И подавленность от разлуки, и надежду на скорое воссоединение, и боль от предательства, и разочарование, и даже внезапные тайные мысли о самоубийстве одним из пьяных осенних вечеров, когда казалось, что уже ничего не станет, как прежде. Но почему тогда сейчас, в тёмной от тучного неба кухне, рядом с ним — с причиной всех его бед и нервных срывов, хочется с облегчением расплакаться, как малолетнему дураку, уткнуться в шею, пахнущую элитным парфюмом, и помнить только хорошее? Может, из-за искренней заботы, что он замечал в глазах Одина в больничной палате Локи, или из-за той же тоски от разлуки, какую он видел в каждом его движении: Лафей не мог точно сказать, почему, но он понимал одно: на обиды у него уже совсем не осталось сил. — Я бы хотел наконец сделать тебя счастливым, — услышал он дорогой сердцу голос, полный надежды и раскаяния, — ты согласен? И Лафей не нашел в себе решимости послать его на все четыре стороны, как сделал бы это еще в дождливом начале декабря. — Не отстанешь же, — полушёпотом ответил Лафей, вынимая кольцо из коробочки и примеряя его себе на безымянный палец. — Да и я ведь не дурак, чтобы возвращать такую красоту, — он хитренько взглянул на до предела встревоженного Одина и улыбнулся краешком губ, — так что придётся всё-таки согласиться. И тогда ледяной камень с души Лафея с треском и грохотом свалился куда-то далеко в туманное прошлое, а его сердце окончательно оттаяло, когда впервые за эти отвратительные три недели он наконец кинулся в родные объятия и зацеловал родные губы, навсегда отпуская все свои обиды. Как и тогда, двадцать два года назад, они не замечали вокруг себя ничего: ни чудесного снегопада за кухонным окном, ни мерцающих соседских огней, ни закипевшего на плите чайника, ни даже своих сыновей, довольных увиденной картиной. Хотя Локи и демонстративно отворачивался от своего обидчика, до сих пор не собираясь его прощать, в глубине души он стал чуточку счастливее. — Хорошо, что ты здесь, — вырвалось у Лафея в порыве чувств, когда у них удалось оторваться друг от друга; но потом всё же опомнился: вспомнил, что он тут, вообще-то, недавно подарившая своё прощение жертва, — распутаешь нам гирлянду… Маленький дом в уютном и живописном Монклер-Хайтс заботливо засыпало снегом под медленно потухающий день, и, когда на его карнизе под вечер приветливо запереливались тёплые жёлтые огни, даже случайные прохожие понимали: в этом доме поселилась любовь. *** С самого утра в доме исландских эмигрантов творилось настоящее безумие: беготня, суета и бесконечные наставления. И, конечно, для всего этого была довольно веская причина: красный календарный квадратик медленно, но верно проделал нелёгкий путь до отметки «24». Именно сегодня после двенадцати ноль-ноль должна была наступить самая чудесная и волшебная ночь в году, и этот сочельник каждый хотел провести идеально. Точнее, взрослая часть семьи хотела. Лафей целый день бегал по кухне: от плиты до холодильника, от холодильника до тумбы и обратно. Что-то стряпал, подсыпал, доливал, проверял поминутно духовку и раздавал поручения — последнее особенно удачно у него выходило. Один тоже помогал — ну, или ему так казалось. По крайней мере, он честно почистил картофель по приказу будущего мужа и порезал один огурец: чем не повод для гордости, когда всю жизнь только и делал, что занимался документами и сам раздавал приказы? Да и не за что было его стыдить. В конце-концов, он занимался приготовлениями еще задолго до сочельника: сделал предложение главному человеку в своей жизни и разобрался с коварной новогодней гирляндой. Стрелка часов потихоньку подходила к шести вечера, и пора было готовиться к грандиозному рождественскому ужину: загремели праздничные сервизы, затопали взволнованные хозяева и гости дома, залаял огромный пёс Иккинг, тоже приглашенный на праздничный семейный ужин. Локи сидел в кресле у камина, поджав ноги и пялясь в старенький телефон: и ведь не подозревал даже, что «Санта Клаус» сегодня ночью положит ему новый под ёлку. Правда, с импровизированным Сантой всё же был уговор: «если снова посеет, будет пользоваться старым до конца жизни». Лафейсона слегка раздражала вся эта вакханалия. Нет, он любил Рождество всем сердцем, а особенно сейчас, когда его отец сиял от счастья получше новогодней ёлки. Но вот кислая физиономия Одинсона, корчащего жертву из себя, портила всё настроение. Целый день он ходил по его дому мрачнее тучи, помогал мистеру Борсону чистить картошку, постоянно жалостливо поглядывая на Локи, шинкующего морковь; зависал в телефоне и с самого утра не сказал Лафейсону ни слова. Локи скептично наблюдал за беготнёй родителей, с облегчением (или с тревогой) замечая, что Тора давно не видно. — Нет, ну ты взгляни на этого бездельника, — услышал Локи и поднял голову от телефона, — сидит, ручки сложил, — продолжал отец, расставляя тарелки по столу в гостиной, — хоть бы помог. — Да оставь ты его, — заступился за Локи отец Тора, помогая раскладывать салфетки, — дай парню отдохнуть. — Притомился от безделья? — парировал Лафей, а потом обратился к сыну, — вот, иди лучше в гараж и принеси банку маринованных овощей к столу. Локи удрученно вздохнул, бросил телефон на диван, поплёлся за верхней одеждой и вышел из дома — выполнять очередное поручение отца. Снегу за последнюю неделю намело немало. Хоть они с отцом и пытались прочистить путь вокруг дома, с утра снегопад уже успел сделать своё белое дело, и теперь Локи с трудом шагал по огромным сугробам, еле поднимая ноги. Путь до гаража был недолгим, но трудным: снегоход или лыжи тут явно не помешали бы, да и фонарик мог бы пригодиться: дорогу освещали только гирлянды на карнизах. Двери гаража легко поддались движению его замёрзшей руки. Отец редко запирал его на ключ — красть было нечего, и поэтому Локи не удивился, а вот включённый свет, мерцающий на всевозможных инструментах, старых вещах и банках, его насторожил. Он оглядел помещение и не без раздражения заметил копошащегося в коробках к верху задом Тора. — Что ты здесь забыл? — резковато спросил Локи довольно громко, и Тор дёрнулся от неожиданности, больно ударяясь головой о верхнюю полку. — Так я, — начал оправдываться тот, потирая макушку, — банку с овощами ищу… Твой папа попросил. Локи насупился. «Может, он еще целую гвардию за банками в гараж пошлёт?» — подумал Лафейсон и развернулся к выходу, как вдруг железная дверь гаража хлопнула и кем-то заперлась на ключ с характерными щелчками в замочной скважине, и тогда Локи в шоке распахнул глаза. — Эй! Эй, мы здесь! — тут же закричал Локи, стуча костяшками кулаков по наглухо закрытой двери под удивленный взгляд Одинсона, — откройте!                      «Эй, алло! Откройте, мы же еще здесь! Пап!» — гулко слышалось где-то из гаража в украшенном к празднику дворе. — Как думаешь, мы с ними не слишком жёстко? — вслух размышлял Один, шагая по нерасчищенному свежему снегу прочь от гаража и грея руки в карманах. — А они с нами как? — возразил Лафей, шедший рядом и крутящий на пальце связку ключей. — Тоже верно. — Ничего, — снова заговорил Лафей с улыбкой, — пусть посидят, поворкуют, — он обнял Одина свободной рукой за плечи и наклонился к самому его уху, усмехаясь, — хоть стол нормально накроем без их кислых мин. *** Ситуация раздражала. Локи сидел на каком-то пыльном чемодане, положив голову на руки, и сердито сверлил дырку в Одинсоне. Тор же решил выбрать своим персональным местом пол — и удобно, и придумывать ничего не надо. Да и Локи уже занял единственное свободное сидение — выбирать не приходилось. Они не знали, сколько просидели здесь: может, час, может, всю жизнь, хоть и прошло всего минуты две. — В принципе, справедливо, — угрюмо пробасил Тор, пожимая плечами, — а ведь это был мой двадцать третий пункт плана… — Ну я поздравляю тебя и твой план, — моментально ответил Локи, поднимая голову с рук, — с Рождеством. Тор заметно помрачнел еще больше. — Ты ведь еще злишься на меня, да? — Ну, — всё еще обидчиво заговорил Локи, — мы же скоро станем братьями. Какие могут быть обиды? Тор смутился. Он мрачно опустил голову в пол, а потом вдруг резко встал, решаясь на что-то, и направился к старому чемодану и его пассажиру. — Локи… — Тор пытался подобрать слова, но он был не силён в умных и долгих речах, — я идиот, честно! Я признаю, — он развёл руками, — но я всё делал для нас, для тебя… И я больше без тебя не смогу. Ну никак! — он мотнул головой для пущей убедительности, — прости меня, пожалуйста. Я был ужасно неправ. И тут Локи слабо, но улыбнулся. Он пустил тихий, почти издевательский смешок и тоже встал, оказываясь с Тором лицом к лицу. Ну, или лицом к шее. — Я думал, ты этого уже никогда не скажешь, — с заметным облегчением проговорил Локи. — Ты о чем? — не понял Одинсон. — О том, что ты во время своих пылких тирад ни разу не извинился. Тогда Тор вдруг принял весьма понимающий вид и усиленно закивал: мол, осознал свою ошибку и больше никогда ее не повторит. — Так значит, ты простил меня? — с надеждой в голосе спросил Тор, пытаясь поймать руки Лафейсона — понял всё-таки, как это у них работает, хотя и Локи был весьма догадливым. — Нет, — серьезно ответил он, убирая руки, но потом смягчился: сдержанно улыбнулся, сам дотронулся до торовых ладоней и легко сжал его пальцы, — но я готов стать одним из тринадцати Йоласвейнаров* и сделать тебе подарок на Рождество. Тогда и Тор просиял: он радостно обхватил небольшое тело Лафесона в своих ручищах, сжимая в пылких объятиях чуть ли не до хруста костей, и счастливо разулыбался, вдыхая зимний запах черных пушистых волос. — Знаешь, и у меня для тебя есть подарок! — неожиданно заговорил Одинсон, держа плечи Локи, — сейчас только найду… Он похлопал себя по куртке, порыскал в карманах в поисках чего-то интригующего, а потом будто вспомнил что-то и полез в карманы джинс, извлекая, наконец, небольшую пластмассовую коробочку серебристого цвета. Локи с опаской нахмурился и округлил глаза. — Только не говори, что ты последовал примеру своего отца и собираешься сделать мне предложение, чтобы помириться, — удивленно проговорил Локи, — я не соглашусь, если что! — Да не-не! Это так… подарок на Рождество. Откроешь сейчас? Локи усмехнулся, но коробочку принял и открыл: в ней в белом поролоне лежали очаровательные чёрные серёжки в виде маленьких блестящих молний. — Я тут заметил, что у тебя уши проколоты, — уже увереннее заговорил Тор, возвращая себе знаменитую непринуждённость, — я их сам купил! Будут напоминать обо мне, вот. Локи фыркнул. — Или о «Крисе Громе». Но, несмотря на колкое замечание, подарок принял. — Эг эльска фиг*, — ужасно неловко произнёс Тор, с опаской дотрагиваясь кончиками пальцем до чужой щеки. Локи тихо рассмеялся, слыша родной язык с диким и уморительным акцентом своего почти истинного американца. Он накрыл его руку ладонью и неприкрыто нежно заглянул в чужие глаза: действительно полные любви. — Ég elska þig líka, satt að segja*, — с чувством ответил он, смакуя каждое знакомое с рождения слово и наслаждаясь тем, как искренне наконец звучит его признание. — Чего? — всё с той же улыбкой спросил Одинсон, хотя и догадывался, о чём речь: чувствовал, ощущал на физическом уровне тепло его слов, и их смысл уже не имел никакого значения. *** — А сколько примерно уже прошло? — Да минут двадцать, если не меньше, — Лафей посмотрел на часы на запястье Одина, — должно хватить. — Главное, чтобы они там не поубивали друг-друга. Ключи громко лязгнули в дверной скважине гаража, железные двери распахнулись, и перед их глазами предстал довольно интересный эпизод: прижатый к холодной стенке Локи обхватывает цепкими руками шею Одинсона, прижимая Тора к себе изо всех сил, а тот пылко, самозабвенно расцеловывает чужие губы, норовя уже снять с тяжело дышащего парня куртку. — Ну да, или не засосали. — Может, оставим их? — прошептал Один Лафею на ухо. — Нет уж! Лафей проследовал вглубь своего гаража к никого не замечающей парочке. — Господа Монтекки и Капулетти! — обратился он к счастливым, что часов явно не наблюдают, и те вздрогнули, судорожно отстраняясь друг от друга: Тор с грохотом задел стоящий за ним велосипед, зарабатывая новый синяк на спину, а Локи громко глотнул воздух и обтёр распухшие от долгого поцелуя губы, поправляя на себе сбившуюся куртку, — если вы закончили мириться, можете уже идти к столу: у нас с Одином всё готово. Те только смущенно отводили взгляды и потирали места полученных от резкой разлуки ударов, следуя за родителями домой — на праздничный семейный ужин. Локи всегда любил, чтобы всё было по плану. Он редко терпел отступления от заданных пунктов, а тем более вовсе неудачи: всё должно быть чётко и идеально. Однако тогда, когда его новой семье вдруг взбрело в голову кидаться друг в друга снегом на пути к дому, или когда они же, раззадоренные и потные от недавнего веселья, вернулись домой к горячему уютному очагу и сели за праздничный стол, когда громкие разговоры, смех и радостный собачий лай разносились по комнатам, когда разноцветные огни гирлянд отражались на счастливых лицах, когда в каждом движении, в каждом взгляде членов его семьи он видел искреннюю любовь, он понимал: иногда хорошо, когда всё идёт не по плану.