dissolved coffee bags

Чонгук аккуратно подхватывает двумя пальцами полупрозрачный пакетик, которым пару секунд назад перед его лицом вертел Юнги. Голубоволосый мягко опускается в кресло, внимательно наблюдая за поведением младшего. — Ты так и будешь пялиться, или уже сделаешь это? Не забывай, ты мне должен. — В курсе. Помоги развести, — Чонгук закатывает глаза, тяжело вздыхает и бросает пакетик к ногам Мина. Юнги медленно поднимается с кресла, наклоняется за пакетом. Через мгновение он скрывается за дверью, а еще через одно — возвращается с бокалом виски в руке. — Залпом — и я прощаю тебя, — он подносит бокал к губам Чонгука. — Пей. Чон втягивает носом приятный запах дорогого алкоголя, губами касается стекла. Он никогда в жизни, по доброй воле, не стал бы пробовать наркотики. Но выбора нет. Терпкая, чуть сладковатая жидкость быстро уходит из фужера, обжигая горло. Тепло медленно растекается по груди. Юнги ставит бокал на стол и отходит. — Порядок? — Ты сейчас серьёзно? Или прикалываешься? — Главное — не нервничай. На нервной почве эффект может быть… мощнее, чем ты думаешь, — Мина улыбается широко, во все тридцать два. Он не издевается — предупреждает. И Чонгук это понимает. Каким бы Юнги ни был злорадным козлом, помнящим всё дерьмо, что ему сделали (и делающим вид, будто ждёт, когда ты снова приползёшь за помощью), труп в его аккуратном, дорогом коттедже ему точно не нужен. Да и… он не совсем козёл. Или, может, Гук просто утешает себя этой мыслью, надеясь, что Мин развёл не весь пакетик. Хоть бы половину. Хоть бы четверть. Чонгук поднимает глаза. Юнги всё ещё улыбается, склонив голову набок. В руке — тонкая сигарета. Ебаный аристократ. Гук тянет руку — и, кажется, через вечность, ощущает сигарету между пальцев. Подносит фильтр к губам, дрожащей рукой. Где-то, словно из вакуума, доносится: «Не думаю, что это хорошая идея». Веки тяжелеют. Мысли рассыпаются между голосом Юнги и неожиданно ярким вкусом табака. Белая вспышка. Цвета стремительно сменяют друг друга. Голова кружится. В ушах звенит. Ком в животе поднимается к горлу. Привкус — не желчь, но что-то более мерзкое. Хочется плакать. Рвать волосы. Земля уходит из-под ног. Чонгук падает. Медленно. Воздух морозный, обжигает кожу, словно сдирает её. Он жмурится, пытается дышать — но воздух давит, как бетонная плита. Мысли — в беспорядке. Всё болит. И становится страшно. Один. Цвета сливаются, окрашивая пространство в нежно-розовый. Два. Холод сменяется теплом. Тёплые поцелуи касаются кожи. Три. Чон открывает глаза. Всё тело ломит. Ноют мышцы. Скрипят суставы. Он медленно поворачивает голову. Попытки понять, где он — тщетны. Глаза болят. Почти ничего не видно. Под спиной — матрас. Мягкий. Радует, что не холодная бездна. Чонгук садится, потирает глаза. И тогда замечает: вокруг — полотна. Шторы, тюли, а может — паруса. Они повсюду, спадают с потолка до пола, украшая стены. Накинуты слоями, создают провисшие арки, уходящие вдаль. Он встаёт. Матрас исчезает. Чонгук хмурится. Страшно. Вдруг впереди — снова пропасть? — Долго ты ещё будешь стоять? Я устал тебя ждать, — голос откуда-то сверху. Низкий. Бархатный. С хрипотцой. — Ну же, Чонгук. Полотна шевелятся. Сердце проваливается в пятки. Тошнота накатывает новой волной. — Чонгук-и, — слишком ласково. Ему это не нравится. Он хочет ответить, но язык будто застрял в горле. Лишь приоткрывает рот, беззвучно. Из-за полотен появляется копна чёрных, как свежезаваренный кофе, волос. Фигура плывёт к нему — плавно, почти без шагов. Взгляд будто сквозь. Или поверх. Улыбка — такая же мягкая, как интонация. — Пойдём со мной. Чон всё ещё с открытым ртом. Тот берёт его за руку и ведёт сквозь пурпурные полотна. Когда шелк касается щеки, Чонгук резко замирает: — Какого чёрта здесь происходит? Парень поворачивается: — Почему стоишь? Пойдём, — он тянет снова, раздвигает последний слой — и за ним открывается звёздное небо. Нет, космос. Солнечная система — перед глазами. Всё как в фильмах: планеты, звёзды — над головой. — Красиво, правда? — его голос едва слышен, но тёплое дыхание касается кожи. Руки ложатся на плечи — бережно, будто боится спугнуть. — Это всё твоё, Чонгук. Наш космос. Чон хочет что-то сказать. Не успевает. Его толкают. Он снова падает — в мягкое кресло.Он распахивает глаза. Сердце колотится. Тело сводит. Голова вот-вот взорвётся. — Ты в порядке? — чья-то рука сжимает плечо. Больно. Но… почему так приятно? — Без отбрасывания коньков, ладно? Ты был в отключке меньше 20 секунд, а выглядишь так, будто очнулся после трёхлетней комы. — Это было… ужасно, — Чонгук переводит дыхание. — …но я хочу ещё.