dissolved coffee bags

Он не знает, сколько времени сидел на холодной плитке. Может, минуты. Может, день. Может, всю жизнь. Зрачки — как две черные воронки. Мир втягивается в них, скручивается, шипит. «Ничего не осталось. Ни сна, ни пробуждения. Один обрыв. Один повторяющийся гул в голове. Я провалился — и никто не держал.» На потолке — черная трещина. Она дышит. Она смеётся. На полу — чьи-то отпечатки босых ног. Его? Не факт. Из крана — вода, как ртуть. Серебряная, тягучая. Она шепчет. «Сколько ты ещё выдержишь, Чонгук?» Он встаёт. Или кажется, что встаёт. Ноги будто не его. Руки — пустые. Голова — барабан, по которому кто-то стучит пальцами изнутри. В коридоре слышится стук. Реальный. Механический. Грубый. — Эй, ты что умер там?! — голос Хари срывается в панике, будто младший брат, который всю жизнь смотрел на Чонгука как на героя и теперь боится потерять его. Он долбит в дверь кулаками. Чонгук моргает, и будто возвращается в тело. Резко. Больно. Как если бы его швырнули обратно с высоты. «Опять реальность. Опять тело. Опять я.» Он открывает дверь. Лицо Хари — белое, глаза бешеные. — Господи, ты сдох там или просто в говно? — говорит он, отступая, но в голосе слышна глубокая тревога и боль, которую может испытывать только брат, видящий, как старший падает. Чонгук проходит мимо, не отвечая. Его шаги тяжёлые, будто пол налит свинцом. Он не чувствует рук. Он не чувствует ничего. Моргание. Резкий вдох. Тело возвращается. Плоть, кости, гравитация. Всё обратно. Как будто тебя выблевали из темноты. Он не чувствует ничего.

И ему не нужно.

***

Город — расплывчатый, как будто его нарисовали на стекле и дождём смыли. Асфальт сливается с небом. Все лица — в одном выражении: «не смотри на меня, и я тебя не замечу». Чонгук вышел из дома, не разбирая, что на нём надето. Наверное, рубашка. Может быть, чужая. Может быть, вообще ничего. Он идёт, будто кто-то за плечи тащит. Весь мир сопротивляется, но ноги волокут его вперёд. «Я не хочу быть здесь. Но я не знаю, где ещё быть.» Сначала был просто ветер в лицо. Потом — голос. Глухой, низкий, неуместно чёткий среди общего гула: — Эй. Тебе куда? Машина стояла, будто давно ждала. Чёрная, блестящая, но не новая. Тонировка. Стекло чуть опущено. За ним — силуэт. Не лицо, не имя. Только контур и вопрос. Чонгук остановился. Сердце? Молчит. Страх? Устал. Он подошёл ближе. Посмотрел внутрь. Ничего. — Садись, — сказал голос. Он сел. Без "куда". Без "зачем". Просто сел. Дверь захлопнулась с глухим «чпок», будто гробовую крышку подогнали. Салон пах кожей, сигаретным пеплом и чем-то ещё — как старый кинотеатр, в котором забыли выключить воспоминания. Незнакомец не смотрел на него. Смотрел вперёд. — Ты давно так? — Как? — Как тень. Не здесь. Не там. — Не знаю, — Чонгук качнул головой. — Просто иду. — Значит, пока не упадёшь. Машина плавно влилась в поток. Ни радиo, ни разговоров, ни указаний. Они ехали. Минуты шли. Может — часы. За окном проплывали огни. И всё было неестественно медленным. Как будто время понимало: пассажиру на заднем сидении оно больше не нужно. В какой-то момент незнакомец сказал: — Хочешь, я тебя отвезу туда, где никто не спрашивает, что с тобой? Чонгук не ответил. Но он повернул голову и посмотрел на него. Тот кивнул. И это был не вопрос. Это был диагноз. Спустя время, они остановились. Не у дома. Не у заведения. Пустырь. Бетонные коробки, ржавая лестница на стене, чёрный вход в какое-то помещение, которого нет на картах. Незнакомец молча открыл дверь со своей стороны. Чонгук вышел. — Здесь. — голос больше не звучал угрожающе. Он звучал… буднично, как у операционной медсестры. Чонгук обернулся. Водителя уже не было. Машины — тоже. Только туман, хрип в лёгких и дверь, которая сама открылась.