Сувенирчики

— Мама, мама, смотри! Солдатики какие! Рыжий мальчишка в зале диорам изо всех сил тянул за руку нахмуренную усталую женщину. Ларри усмехнулся: солдатики! Слышал бы Октавиус. Непременно поправил бы: «Не солдатики, мой юный друг, а римские легионеры!» — или кто они у него там, Ларри никак не запомнит. А так Ларри очень жалеет, что его друзья-экспонаты не могут ничего ответить посетителям днём. Может, еще и поэтому он сам иногда задерживается после работы и выходит в экспозиции — уже не в форме, а в цивильной одежде — посмотреть, как посетители себя ведут и что делают. Макфи вообще как-то сказал: «Дэйли, да ты бы прямо и жил бы тут уже, зачем тебе домой ходить?» А и правда, зачем? В музее есть кофеварка, микроволновка, душ и диван с пледом. И на работу опаздывать не будешь. Но даже если Ларри выходил в экспозиции днём как рядовой посетитель — про свои рабочие обязанности он не забывал никогда. — Мам, ты только погляди, как классно! — обе ладони мальчишки смачно прилипли к стеклу, которым была отгорожена римская диорама. Ларри не выдержал и подошёл. — Трогать руками экспонаты нельзя, — сказал он тоном директора Макфи. — И стекло трогать руками нельзя тоже. Мальчишка удивлённо обернулся. Нахмурился. Завопил: — Па-ап!!! — Что там у вас? — раздался неожиданно знакомый голос. А потом Ларри увидел, как к диораме приближается тот самый мужик с внешностью типичного реднека, которого позапрошлым вечером Ларри видел в сувенирной лавочке. — Что вы пристаёте к моему ребёнку? — набычился мужик. — Я работник музейной охраны, — спокойно ответил Ларри. — И даже если я сменился и иду домой, это не значит, что я не продолжаю оставаться сотрудником музея. — Вы работник музея? — удивился мужик. — А документы? Ларри вздохнул и полез в карман за пропуском. И только потом заметил, как удивлённо мужик пялится на его запястье. — Стойте, так это вы? Это вы недавно там, — неопределённый кивок в сторону выхода, — купили эти кошмарные… сувенирчики? Да, Ларри купил. И сейчас на его запястье красовался один из тех браслетов: чёрный. С луной. Они с Аком пока так решили. Вернее, Ак сказал, одновременно и прося, и приказывая — и как у него это только получается: — Красный будет мой. Хорошо? Во-первых, я сын солнца. Во-вторых, на моих руках красный будет менее заметен, а на тебе будет сразу бросаться в глаза. И в-третьих… Про то, что «в третьих», Ларри не дал ему договорить. И так всё понял: в нынешней жизни правителя обеих земель египетских остро не хватает солнца. И Ларри согласился. Надел чёрный браслет с луной. Ну да, он ночной охранник, ему луна положена. А дневное время Ларри вообще не любит, потому что… ну понятно, да. Днём ему и так-то грустно всегда. И тут еще хрен этот примотался! Из этой — как его? — Оклахомы! Культурную программу небось решили сыночку своему устроить, раз уж в Нью-Йорк всей семьёй приехали. По музеям поводить, конечно же! — Да, это был я, — Ларри даже легко улыбнулся в ответ. — И я это купил, и вот, как видите, ношу. — А где второй? — не унимался мужик. — У моей пары, это же логично, — усмехнулся Ларри. — И что? Она не возражала против таких… украшений? Ее это не смутило? Ларри подумал, что в Оклахоме что-то совсем плохо с личными границами. И коротко выдал: — Его. Нет, его не смущало. Даже очень понравилось. Мужик захлопал глазами и еще больше покраснел: — Чтооо?.. Ларри глянул вбок — женщина с мальчиком застыли там совершенно ошарашенные — и ответил: — Да ничего. Все в порядке. Двадцать первый век, второе десятилетие. А руками экспонаты все-таки не трогайте, спасибо большое. И отошёл. Потому что — кто его знает, этого мужика. С него станется расспрашивать, почему-де солнце и луна, мол, несовместимые такие символы, когда во всех Штатах уже такие браки вполне себе заключаются уже который год, даже если лично он, мужик из Оклахомы, считает это совершеннейшим безобразием. А вот в дальнейшие объяснения вдаваться Ларри был совершенно не готов. — Да мы и не трогаем… — пробормотал где-то сзади растерянный мужик. Кажется, мальчик спросил у мамы: «А что за пара? О чем они?» Но Ларри уже не слушал. Ему стало как-то легко. Как будто он признался в чем-то важном прежде всего самому себе. И этому мужику заодно. Чтобы больше не спрашивал подобные вещи. Но больше всего себе. Вслух. И это радовало. Потому что теперь всё было будто совсем по-настоящему.