Прикосновения

— Извини. — Буччеллати отнимает руку от чужого плеча, словно секундой ранее мимолётное и неосторожное прикосновение могло оставить ожоги на его коже, вот только смотрит открыто без следов боли на лице, расслабленно и осторожно. — Тебе неприятно? — спрашивает он, и от его вопроса Джорно вздрагивает, как от внезапного хлопка, раздавшегося где-то в воздухе. — Нет, просто... — юноша мечтает потянуться, схватить эту нежную осторожную руку в свою, крепко сжав пальцами ладонь, но не может даже сдвинуться с места, сделать хотя бы шаг навстречу, хоть какой-нибудь знак. — Всё в порядке, я просто не ожидал этого. — Я понимаю, совсем забыл о том, что нужно быть осторожнее. — Буччеллати улыбается, и Джорно становится стыдно за его улыбку. Стыдно за самого себя. Они с Бруно встречаются уже несколько месяцев, и иногда ему становится удивительным то, как такой человек ответил ему взаимностью и почему до сих пор с такой искренней заботой поддерживает те немногие ниточки, связывающие их друг с другом. Ведь их отношения никак нельзя назвать «нормальными» во всех пониманиях этого слова, виной тому особенный склад характера Джорно, который и без того понятия не имеет о том, что такое «нормальность», так ещё и Буччеллати усугубляет ситуацию, слепо потакая его привычкам. Одной из таких привычек является мораторий на касания. Будь то объятия, случайные прикосновения, слишком долгие и очевидные — всё это было и остаётся для юноши чем-то непереносимым, чем-то, что вызывает в нём неконтролируемую волну отторжения, за которой сразу следует чувство вины, ведь так не должно быть, ведь он действительно очень любит этого человека, а тактильные ощущения — одно из неотъемлемых форм проявления чувств. Вот только он не умел выражать через касания то, что те самые «нормальные» пары доносят друг другу изо дня в день, даже не особо задумываясь, а так же опасался подобных проявлений со стороны Буччеллати. Не потому что не доверял ему, ни в коем случае, доверие всегда было важным звеном в их взаимном обращении друг к другу, проблема заключалась в ином. В чём конкретно? Джорно и сам пытался понять. Он не переносит ощущения чужого тепла на своей коже, вот и вся причина. Он не такой, как остальные люди, доносящие то, что невозможно передать словами через объятия, поцелуи. И Буччеллати с нечеловеческим пониманием относится к такому, пытаясь лишний раз не расшатывать эмоциональное состояние партнёра, разрешая тому проявлять свою привязанность по своему. И Джорно проявляет. По крайней мере старается. Он очень много говорит. А точнее время от времени, когда они вдвоём вечером выбираются на улицу, чтобы найти в ближайшем парке уединённую скамейку, подсвеченную фонарём, словно прожектором, куда бы можно было присесть отдохнуть — в таком месте, навивающем особое настроение, когда дорогой человек сидит рядом и его чёрные прямые волосы отливают синевой — именно в такие моменты Джорно говорит о своих чувствах: — Я тебя люблю. Просто и банально, зато честно и от сердца. Джорно-то по другому и не умеет. Вот только пустые слова звучат сухо, они не подтверждаются ничем последующим, чем следовало бы закрепить столь сильное и будоражащее грудь чувство. Джорно бы очень хотел показать, что его слова взяты не из воздуха, что он действительно млеет перед этими аккуратными, сложенными на висках тёмно-синими прядками, перед этой томной и нежной улыбкой, которая редко появлялась на красивых губах Бруно, а от того и ценилась во много раз сильнее, перед его уверенной прямой фигурой, перед ровным спокойным голосом, и что всё это заставляет его сердце заходиться в новом ритме, в котором ранее никогда не билось. Вот только он не может, а Буччеллати не заставляет его, спокойно принимая слова, не подкреплённые действиями, после чего тихо отвечает: — Я тоже тебя люблю. Верил ли он ему? Правда ли отвечал взаимностью, или просто не знал как отказать? Чувствует ли он что-то на самом деле? Поймёт ли это Джорно, если только коснётся его, упадёт в объятия, или даже попробует коснуться чужих губ своими? Юноша пытался найти ответы в том, что можно было только увидеть или услышать, вот только этого было мало, слова заканчивались, как и важные взгляды, бросаемые ими обоими поочерёдно, как и значимые жесты, которые если и завершались случайными касаниями, тут же сопровождались извинениями. Это была его вина, и Джорно не мог перестать думать о том, что не давая ничего, кроме слов и улыбок, может однажды потерять нечто столь дорогое его сердцу. Он бы с радостью разрушил этот невидимый барьер, существующий только в его голове, чтобы перестать лишний раз корить себя и заодно удовлетворить собственное любопытство, но Джорно не мог. Он продолжал гадать, каковы эти гладкие на вид волосы на ощупь, насколько нежна кожа, от которой время от времени тянет едва уловимыми ароматами духов, и будет ли тепло, когда чужие руки обхватят его сзади и прижмут к себе. Всё это было лишь в его воображении, а на деле... В реальности были лишь слова, постоянные извинения и тяжёлые взгляды, которыми Джорно надеялся донести то, что сжимало его грудь в плотные тиски. И это ему следовало бы извиняться, ведь это он был виновником такого положения, вот только Буччеллати так не считал, смиренно обходя любые физические контакты стороной, что делало жизнь Джорно менее невыносимой, но от того и ощущалась неправильно. — Мне не неприятно. — из раза в раз юноша мотает головой. — Мне тяжело пустить кого-то в своё личное пространство. Я не знаю, почему так. «Я хочу, чтобы ты меня коснулся.» Но Буччеллати не претендовал на большее, а вечно так продолжаться не могло. Внутри у Джорно копилось всё то, на что не хватало слов, не доставало решимости и чему мешали невидимые преграды, которые рано или поздно нужно было начать ломать. В этот день солнце ласково грело землю и влажный ветер приносил с моря солёные запахи, осторожно забираясь в волосы и растрёпывая непослушные пряди. Буччеллати и Джорно прогуливались вдоль шумных итальянских улиц, ведя размеренную беседу, и Джованна скрытно любовался тем, как из-за сильного ветра прядки Бруно то и дело падали на лицо, так что ему приходилось постоянно поправлять их, открывая свои аккуратные и красивые уши, которые обычно были спрятаны за причёской. В такие моменты восхищения его особенной трогательной неотразимостью, Джорно испытывал сладкое наслаждение и гордость от того, что именно ему принадлежит нечто настолько восхитительное и прелестное. Вот только эти приятные чувства тут же вытеснялись горькими мыслями. А мог ли он называть всё это «своим», если весь факт его обладания заключался в словесном договоре и только? От такого горького осознания становилось тоскливо, и эта тоска тоже копилась где-то в груди уже долгое и долгое время, с каждым разом всё сильнее набирая вес. Вот и сегодня, ловя взглядом другие парочки — всё-таки они не одни были теми, кто посвящал своё время друг другу — Джорно ненароком замечал то, что отличало их. Головы на плечах, сплетённые руки, объятия, мимолётные наклоны к уху, чтобы сказать что-нибудь шёпотом, хлопки по плечам, по спине, по локтям... Никто из них не опасался физически сообщать другим о своём настроении, один только Джорно шёл побоку от своего любимого, словно боялся его, хотя на самом деле хотел бы стать ближе к нему больше, чем кто-либо ещё на всей неаполитанской улице. — Бруно, — осторожно позвал он, заставив того остановиться и вопросительно склонить голову. — Давай... Возьмёмся за руки? Вопрос Джорно произнёс раньше, чем успел передумать. Буччеллати удивлённо моргнул, уставившись на юношу, того самого парня, который всегда просил лишний раз не трогать его и никогда не нарушать его личного пространства. — Ты уверен? — Я хочу этого. — твёрдо заявил Джорно. Буччеллати, прекрасно знающий о его бессознательном отношении к подобному роду взаимодействий, осторожно заглядывал ему в глаза, пытаясь убедиться, что Джорно настроен на такой неожиданный для себя шаг. — Не волнуйся, ты не обязан себя заставлять. Но если ты хочешь, то всегда можешь взять меня за руку. — мягко улыбнувшись, Бруно протянул раскрытую ладонь юноше, маня и приглашая сделать то, на что тот ранее не решался. Все любящие друг друга люди держатся за руки. Это нормально. Джорно тоже хочет быть нормальным и сжимать в своей руке ладонь того, кем он так дорожит. Вот только стоило ему протянуть руку в ответ, как она дрогнула и остановилась на пол пути. Стена между ними, которую Джорно сам же и выстроил, никуда не исчезла, она возникла железной преградой, не давая сделать ещё хоть какого-то движения. Белая и нежная ладонь, что так открыто и искренне приглашала её коснуться, показалась вдруг чем-то далёким и недостижимым. Джорно ненавидел себя за свою слабость. Ему было страшно. Почему же? Что его останавливало? Он прекрасно понимал, что эта дорогая ручка ни за что не сделает ему больно, ей можно доверять, она не предаст его. Человек, который ради любви готов смиренно идти на поводу у его страхов не может причинить ему боль, ни за что. Тогда почему? Джорно боялся не её, он боялся своей реакции, которая может за тем последовать. Он не переносил прикосновений ещё со школьных времён, когда вспышки бесконтрольного гнева застилали ему глаза, стоило кому-то неудачно пройти мимо, задев парня плечом, или же навязчивое чувство паники, которое скапливалось в горле, стоило кому-то сократить расстояние на непозволительное количество сантиметров. И сейчас он боялся самого себя, что может неумышленно оттолкнуть эту руку, добрую и спокойную, ударить её, поддавшись душащему кому в горле. Джорно не хотел этого, он не мог позволить этому произойти. А потому он обессилено опускает свои руки вдоль тела, а затем прячет за спину, чувствуя, как стыд накатывает на него, застилая щёки огнём. — Нет? — переспрашивает Бруно, не убирая ладони. Джорно молчит. Что он может ему ответить? Что из-за нерушимого блока, поставленного на любые прикосновения, он даже не может просто подержаться с любимым человеком за руки? Смешно и отвратительно. Дистанция между ними уже не необходимая условность — она мешает ему, мешает Джорно, чья тоска, вина и желание растут с каждым днём, а он продолжает безропотно накапливать всё это в своей душе, надеясь на понимание и на то, что всё само по себе исправится. Но Буччеллати не давит на него, продолжает ожидать, что он скажет, не предпринимая каких-либо действий со своей стороны, и Джорно благодарен ему, потому что не хочет, чтобы внезапная вспышка паники или ярости стала чем-то, обо что действительно можно будет обжечься. — Джорно, — тихо зовёт его он. — Извини, я правда хочу это. — правильнее бы было сказать: «хочу, но не могу», но Джорно уже самому противно от своего бессилия. — Тогда закрой глаза. Джорно поднимает взгляд на Буччеллати, тот смотрит спокойно и слегка улыбается уголками губ. Ох, как же он хочет довериться этой безмятежной улыбке, кажущейся такой надёжной... — Всё будет хорошо, я обещаю. Если тебе станет слишком неприятно, или если поплохеет, то сразу говори. И он доверяется. Жмурит глаза, погружаясь во тьму и оставаясь наедине лишь со своими тактильными ощущениями и слухом. — А теперь осторожно вытяни руку. Буччеллати сюсюкается с ним как с маленьким ребёнком. Возможно он просто очень серьёзно принимает проблему Джорно, серьёзнее, чем стоило бы, или же так проявляет свою заботу, потому что не смотря ни на что они всё же любят друг друга, хоть эта любовь и выражается только словами и некоторыми отчаянными поступками. Джорно чувствует себя слабым, а от того уязвимым, но это не то, о чём он должен думать, когда находится рядом с человеком, которому можно доверять, который относится к его состоянию комфорта как к чему-то хрупкому, важному, не собираясь лишний раз нарушать его. И Джорно всё это так чуждо. Он заставляет себя поднять руку, неловко согнув её в локте, и наверняка довольно неестественно со стороны, выдавая свою нервозность. Он ждёт контакта затаив дыхание, а Буччеллати не торопится рушить защитный барьер. Вскоре чужое тепло на кончиках пальцев становится очевидным, и первые несколько секунд возникает порыв сжать пальцы в кулак или вовсе одернуть в сторону. Но Джорно не одёргивает, перебарывая сигналы мозга, предупреждающие о мнимой опасности. Затем он чувствует, как его ладонь плавно погружается в чужую, и как та мягко принимает его, заботливо поглаживая пальцами. Это вызывает мурашки по всей руке аж до самого локтя, но ожидание подвоха или страшных последствий постепенно развевается. «Всё хорошо. Я в безопасности.» — юноше буквально приходится про себя проговаривать эти слова, чтобы унять усилившееся сердцебиение и подавить новую паническую волну. Однако, страх действительно кажется чем-то всё более и более отдалённым, когда Джорно понимает, что на смену покалывающим ощущениям пришли абсолютно новые, неизведанные. Ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что это такое. От чужой ладони исходит тепло, она мягкая и приятная... Расслабленная, доверительная. Безопасная. Постепенно это понимает не только мозг, но и нервная система, так что страх, собирающийся подкатывать к горлу, рассасывается. Дыхание становится ровнее. Джорно открывает глаза и смотрит перед собой. Он видит, что его ладонь, напряжённая и нервная, лежит в руке Бруно. Тот смотрит выжидающе, не торопится ни убирать её, ни смыкать пальцы. — Всё нормально? — спрашивает он, и от его голоса новая волна мурашек бежит от пальцев к локтю, только уже не таких колючих. Более мягких и... Вместо ответа Джорно вдруг сам смыкает пальцы над нежной ладошкой и тут же хватается за неё второй рукой, словно боится упустить и словно поддерживая самого себя в попытках не отступить. Тут же что-то в его груди срывается с места и начинает нестерпимо дрожать. — Да. — наконец тихо выдавливает он. — Всё хорошо. И это не ложь. Он бы просто не смог солгать, ведь только что стена между ними стала чуточку тоньше, эфемернее, от чего радость и гордость потоком хлынули в сердце Джорно, пуская туда новые, неведанные им тёплые и мягкие ощущения. Он любовался тем, как сжимал в руках чужую ладонь, которая теперь казалась ему чем-то неотъемлимым и необходимым, чем-то, что всегда должно быть с ним, а Буччеллати стоял тут, рядом, спокойно ожидая, когда всё это пройдёт сквозь него и он потихоньку привыкнет. — Ты готов пойти так? Джорно кивает и выдыхает. Буччеллати легко и непринуждённо обхватывает его руку, опуская вниз и утягивая за собой, склоняя к тому, чтобы продолжить движение по оживлённой улице. Джорно следует за ним, не зная, как теперь выровнять шаг, а от того неловко то сжимает пальцы, то разжимает их, но теперь уже ему не хочется отпускать, нужно выдержать некоторое время, позволить себе ужиться с новыми ощущениями. Приятными, от которых не становится больно или страшно, такими, которым можно довериться и позволить себе раствориться в них. Между ним и Бруно теперь, казалось, возникла ещё одна ниточка, связь, которая с каждым шагом становилась всё прочнее. Драгоценное и такое необходимое касание — Джорно должен был сберечь его, хотя бы до конца пути, ведь это означает, что его усилие над самим собой не прошли даром. Он некоторое время продолжал примерять, как бы поудобнее взяться, словно бы крутился перед зеркалом в примерочной, представляя, как будет носить какую-нибудь новую вещь из магазина, боясь расцепить хватку. Когда они проходили мимо набережной, Буччеллати остановился, чтобы окинуть глазами синие морские просторы, открывающиеся с их стороны, гребнями перекатывающиеся где-то там, внизу. В этот момент его безмятежный взгляд заискрился плохо скрываемым, почти детским восторгом, и Джорно, наблюдая это со стороны, решился на внезапное даже для него самого действие. Он видел, как это делают другие, а потому не особо задумываясь слегка ослабил хватку, с которой держал руку Бруно, после чего осторожно переплёл их пальцы, сомкнув в замок. Буччеллати не удивился и ничего не сказал, только лишь мягко ответил, и Джорно снова разомлел, на сей раз от той заботы, что сочилась в каждом мимолётном движении его Бруно. Он чувствовал это своей кожей. Это было приятно. Со всеми этими волнительными ощущениями они закончили свою прогулку, остановившись около небольшого кирпичного домика, скрытого в пышном буйстве зелёной листвы, которая прятала их общий уголок от посторонних глаз. Буччеллати, прежде чем достать ключи от ребристой калитки, улыбнулся Джованне, кивком головы благодаря за эту небольшую прогулку, после чего наконец впервые за всю дорогу выпустил его руку из своей. Джорно моментально прижал её к себе, словно не веря, что после такого длительного контакта с другим человеком она всё ещё была в порядке, и наконец выпустил из лёгких воздух. Он даже не заметил, что всю дорогу почти не дышал, так сильно сосредотачиваясь на новых ощущениях, ненароком забывая о том, что следовало бы просто расслабиться. Теперь его сердце снова забилось, но в этот раз точно не от паники, скорее от предвкушения. Подняв глаза на Бруно, который с металлическим скрипом отворял калитку, он произнёс: — Давай теперь всегда гулять вот так, пожалуйста. Я начинаю чувствовать себя намного легче. — Джорно, — Буччеллати обернулся к нему в пол оборота, заглядывая прямо в глаза. — Твоя рука была ужасно напряжена на протяжении всего пути. Тебе не нужно заставлять себя, если это даётся тебе с таким трудом. — Нет, Буччеллати, я хочу пересилить себя! — почти перебивая, воскликнул юноша. — Дело не в том, что я себя заставляю. Я хочу, чтобы ты держал меня за руку. Я хочу когда-нибудь обнять тебя. Это же нормально, разве нет? Сейчас мне тяжело, но когда-нибудь я привыкну к твоим прикосновениям. Хотя бы просто держаться друг за друга, как сегодня. Он должен был начать меняться, пока он ещё может. Пока ещё рядом с ним есть человек, ради которого можно было сделать над собой усилие, надавить на стену, барьер, что может однажды рухнуть, разбиться, открыв для Джорно то, что он так мечтал познать. Бруно внимательно выслушал его, после чего кивнул, и отодвинул жалобно скрипнувшую калитку в сторону, приглашая юношу внутрь. — Хорошо. — сказал он. — Если ты этого хочешь, я буду с тобой. — Да! Спасибо... Мог ли Джорно найти в своей жизни более понимающего человека, чем Буччеллати? Навряд ли бы хоть кто-нибудь стал мириться с таким недотрогой, который даже не может разобраться в собственных чувствах, в котором подсознательное отторжение и осторожность смешались с желанием и любопытством. Чувства, построенные на собственном непонимании того, как должны работать здоровые человеческие отношения. Но зато теперь он точно мог сказать — касаться того, кто заставляет тебя трепетать изнутри, это не только «нормально», это также привносит нечто важное в общение, дарит возможность рассказать телом то, что никогда не появится на языке. И Джорно хочет узнать, как далеко ему удастся зайти теперь. Не сразу, быть может лишь в далёком будущем, он сможет наконец донести все эти накопленные переживания не только пустыми словами. Потому что слова порой бывают абсолютно бессильны перед тем, где власть имеют чувства и прикосновения.