Прикосновения

После той прогулки Джорно и Буччеллати ещё пару раз повторили попытку пройтись вдоль набережной, не расцепляя рук, а затем ещё пару раз, и ещё... Спустя несколько дней это превратилось в некую традицию, — стоило юношам выйти за калитку и запереть её на замок, как они уже не сговариваясь, но всё ещё не без робости переплетали пальцы и так шли дальше по улице. Было сложно привыкнуть к этому, но Джорно заставлял себя, ему казалось, чем чаще он будет цепляться за чужую ладонь, тем быстрее усвоит в своей голове правильные тактильные ощущения и избавится от неосознанного страха. Иногда возникало желание отстраниться, отбросить все свои отчаянные попытки — особенно в те моменты, когда они вдвоём проходили где-нибудь в очень людном месте, там, где контакта со случайными прохожими и так было предостаточно. Но вместо этого Джорно только сильнее стискивал пальцы, порой так сильно, что ему становилось страшно: не причиняет ли он боль Буччеллати своими неконтролируемыми порывами? Тот не выдавал изменений ни в лице, ни в жесте, и этого было достаточно, чтобы юноша успокаивался и снова чувствовал, что всё в порядке. Всё так и должно быть, ведь Бруно поддерживает его, не давит на него, помогает пережить стресс, а ещё следит за тем, чтобы его Джорно не чувствовал себя дискомфортно. Такой заботливый человек заслуживает самого лучшего, так ведь? — Мы можем делать перерывы, если тебе трудно. Джорно, до сих пор ты избегал контакта с людьми, а теперь каждый день ты и я... — Всё хорошо, Буччеллати. — прерывает его парень. — всё нормально, это же ты. — Но... — Это только один шажок навстречу. Когда я совсем привыкну, то мы станем ещё ближе. — Вот как... Хорошо. Было сложно разобрать, озадачен Буччеллати или же смущён. Он никогда не говорил, что думает по поводу намерений Джорно, просто позволял тому поступать так, как тот считает нужным. И он был ему за это благодарен. Каждый день, сцепляя руки в замок, Джорно думал о том, зачем ему это нужно. Он хотел научиться правильно любить и проявлять это в полной мере, на столько, на сколько вообще способен человек от природы своей, вот и всё. Это желание занимало его мысли. Оно окрыляло его и заставляло с замиранием в груди останавливаться на красивом профиле дорого сердцу человека и думать, что однажды у него получится обнять его. Когда-нибудь этот день наступит. Так он думал до тех пор, пока ему на горло не наступила реальность, которой не было дело до его желаний. Это произошло спустя около недели совместных прогулок за руку, во время которых Джорно испытывал всё больше и больше новых ощущений, погружаясь в тепло и безопасность, подаренные такой правильной рукой. В этот раз они снова вышли за калитку, уже привычно Джорно дожидался, пока петли скрипнут, а затем и ключик стукнется и завертится в замочной скважине, пока Буччеллати вслух озвучивал план, по которому они должны были посетить несколько важных для работы мест. Солнце согревало и будто тёплое покрывало укладывалось на плечи Джорно. День был прекрасным для прогулки. Набережная виделась издалека, но юноша уже предвкушал возможность вместе пройтись вдоль неё, чтобы взглянуть на глубокую синеву и как тёмное море сливается с лазурным небом в один красивый пейзаж. Он заранее прокручивал в голове предстоящие волнующие события: руки, чужие плечи, случайно задевающие его по пути, люди, которые протягивают руку для рукопожатия, но не вызывают ничего, кроме отвращения, своими касаниями... Он задумался на минутку, пока Буччеллати что-то говорил ему, а точнее себе под нос, задумчиво подперев рукой подбородок, а затем всё вокруг начало темнеть. — ...как насчёт такого? Было бы неплохо уделить вечер бытовым покупкам, так как день уже и так расписан делами. Эй, Джорно, слышишь меня? Он не слушал, в его ушах резко отдавались удары сердца, так, словно то в один прыжок подскочило к горлу и начало биться где-то там, прорываясь всё выше. Дышать тоже стало труднее. Джорно схватил ртом воздух, а затем зажмурил глаза. Единственное, о чём он мог думать: «только не это». Но чтобы он не думал, его организм уже запустил реакцию, так что это самое нежеланное чувство пробралось к нему внутрь и вцепилось когтями в мозг. Сильнейшее чувство нечеловеческого дикого страха, захватившее его целиком, так что в голове не осталось места ни единой здравой мысли. Конечно, столько стресса для того, кто ранее никогда не позволял себе касаться кого-то больше секунды, и вот результат. Он хотел закричать, но не смог даже сделать и вздоха, чтобы хотя бы пискнуть. Собственное бессилие над эмоциями сводило с ума. — Джорно! Джорно... Звук собственного имени, произносимый любимым голосом, отдавался где-то за стеной, далеко за невидимым скафандром, который душил его, стеснял, сжимал. Тёплое ласковое солнце уже не казалось таковым, некогда мягкие лучи вцепились в плечи обжигающей мёртвой хваткой, не позволяя высвободиться. Небо, до этого приветливо и лазурное, больше не осветляло его любимые безмятежные пейзажи — оно въедалось в глаза своим пульсирующим синим оттенком, и от этого становилось тошно. — Джорно, позволь... — Не трогай меня! Он упал на колени, надеясь, что хотя бы столкновение с землёй поможет ему немного отрезвиться и вернуться реальность. Не зря же он читал столько книг и учебников о психосоматии — боль и другие физические воздействия должны приводить в чувство, помогать пережить приступ. Это было первое, что всплывало в воспалившейся голове, так что юноша по привычке одной рукой как можно сильнее вжался в землю, чтобы вся поверхность ладони прочувствовала неровности и бугристость асфальта, а второй зажал переносицу, пытаясь таким образом остановить головокружение. Буччеллати был где-то рядом, какой-то частью всё ещё работающего сознания он осознавал это, и ему не становилось лучше от понимания, как раз наоборот... Водоворот из паники продолжал вращаться внутри него, воздуха было чертовски мало, и лишь мольба о том, чтобы это поскорее прошло — вот что оставалось у Джорно. Он хотел, чтобы его оставили в покое другие люди и его собственные чувства, грозившиеся сожрать сознание целиком. Но страх имеет способность растворяться, как только мозг приходит к пониманию, что угрозы для жизни нет. Постепенно, вместе с пульсирующим в глотке сердцем, медленно скатывающимся обратно в грудь, откатила паника. Тело пробило дрожью. Юноша провёл тыльной стороной ладони по лицу, полностью мокрому и холодному от пота. Ему понадобилось достаточно много времени, чтобы снова понять, где он находится и что вообще происходит. Он поднял глаза и в груди у него снова всё сжалось. Буччеллати опустился на одно колено, чтобы оказаться ближе, и теперь его лицо застыло прямо напротив искажённого в измученной гримасе лица Джорно. Его синие, такие же как это въедающееся небо глаза выражали смесь беспокойства и сожаления. Он хотел помочь. Хотел бы позволить Джорно ощутить тепло и отрезвить будоражащей близостью, но знал, что его порывы прийти на помощь только усугубят ситуацию. А потому он лишь обессилено смотрел на него, подогнув колено и поджав губы, не смея проронить ни слова. Ключи остались торчать из калитки, брелок на колечке качался из стороны в стороны с тихим металлическим лязгом. Джорно подскочил с места, стараясь избегать болезненного столкновения взглядами и пряча глаза в землю, вмиг оказался перед калиткой, схватился за железные прутья, рванул на себя. Калитка, истошно скрипнув, дёрнулась — Буччеллати так и не успел её закрыть — и юноша, не оглядываясь, скрылся внутри сада. В два шага он преодолел двор и оказавшись дома, хлопнул дверью, после чего исчез у себя в комнате. Только оказавшись в своих собственных четырёх стенах один, он наконец выдохнул и устало сел на кровать, пряча лицо в ладонях и согнувшись пополам, пытаясь унять тошнотное чувство. Его всё ещё било дрожью. Желание закричать никуда не делось, но он старался сдерживать его, стискивая челюсти и рвано втягивая воздух обратно в опустевшие лёгкие. Голова всё ещё шла кругом, но теперь он хотя бы мог понимать, что вообще вокруг него находится. И он был один, наконец-то. Спустя какое-то время послышался тихий хлопок входной двери. Буччеллати тоже вернулся. Джорно не хотел думать о нём и о том, что он всё испортил. Приступ всё испортил. Всё шло идеально до этого дня — их прогулки, новые эмоции и зародившееся в груди ощущение безопасности — всё это лопнуло только что и развалилось у юноши в руках. Он задрожал ещё сильнее. Хотелось отстегнуть себе голову, чтобы не думать об этом. Тихий стук мужских каблуков раздавался за дверью. Джорно сосредотачивался на своих чувствах. У него в комнате пахло его туалетной водой и отсыревшим деревом, потому что недавно у них протекала крыша и пол в комнате Джорно также промок. Помимо шагов за дверью, можно было услышать как за окном где-то вдали тихо шуршат машины, а чуть ближе в саду чирикает какая-то птица. Благодаря Джорно, который предусмотрительно установил на заднем дворе кормушку и каждый день следил за тем, чтобы она была полная, их сад имел довольно оживлённый вид. Буччеллати разделял его любовь к природе и тоже был только рад, слушать подобные песнопения по утрам. Умиротворённо. Ещё один рваный выдох и Джорно открыл глаза. Бледные стены перестали расплываться и наконец замерли на одном месте, как им и подобает. Напротив висело зеркало, но парень старательно пытался туда не заглядывать, не хотел видеть своё лицо сейчас. И не хотел, чтобы его видел кто-то ещё. Как назло, раздался тихий и размеренный стук в дверь. Джорно не ответил. Его горло всё ещё стягивало так, словно на него накинули удавку. — Можно? — голос Буччеллати был тихим и ровным, как всегда. Джорно поджал к себе одну ногу, обхватив её руками. Он знал, чтобы он не ответил сейчас, Бруно всё равно войдёт, потому что он всегда в первую очередь беспокоился о его состоянии. Должно быть ему неприятно видеть подобные картины. А Джорно было неприятно являться их участником. Он только что разрушил то, над чем работал несколько дней, к чему так стремился и чего так желал. Этот приступ окончательно всё испортил и вернул его к исходной точке, с которой он начинал. Во рту появился привкус горечи. Чувство беспомощности было самым отравляющим чувством на свете. Дверь осторожно отъехала чуть в сторону и любопытный синий глаз заглянул в образовавшуюся щель. Так нельзя, почему это происходит... Джорно не видел, но слышал, как Буччеллати вошёл и остановился рядом. Он старался не поднимать головы изо всех сил, смотрел только вниз, всё так же вцепившись руками в ногу, словно стараясь отгородиться от всего на свете. Как когда-то давно, когда он был ещё маленьким. Буччеллати встал напротив, и Джорно выжидал неизбежного. — Всё хорошо. — мягкий голос укутал его и юноша вздрогнул. Он смог только отрицательно помотать головой и снова уткнулся в пол. — Джорно, всё хорошо. Для тебя это был большой стресс, но ты хорошо постарался. Но ведь это было неправдой. Из них двоих больше всех старался Бруно. Терпел, мирился со всеми капризами, молча выслушивал, со всем соглашался, старался быть внимательным, осторожным, обращался с Джорно, как никто другой в его жизни, словно тот и правда был чем-то ценным, достойным трепетного обращения. Это он здесь старался, вот только кому все эти усилия? Юноше, который чувствовал себя беззащитным ребёнком даже рядом со своим любимым? Он оттолкнул его сегодня, он не подпускает к себе никогда, хотя Буччеллати просто хочет помочь ему, проявить заботу. Но Джорно даже не способен ответить ему тем же. Он хотел было открыть рот, и уже набрал в грудь воздуха, чтобы сказать это, но не смог вымолвить и слова. Губы задрожали и тут же сомкнулись, потому что говорить об этом не было смысла. Буччеллати может быть и понял бы, но всё равно не прочувствовал так, как Джорно хотелось бы донести ему. А Джорно хотелось, всё ещё хотелось, сильнее чем когда-либо. Кровать справа от него прогнулась под чужим весом, когда Буччеллати опустился рядом с ним. Джорно знал, что тот не будет на него злиться, но всё равно чувствовал стыд, будто был провинившимся дитём. — Прости. — наконец выдавил он, и из его рта это прозвучало максимально жалко. — За что? — просто спросил Буччеллати, искренне удивившись. — За испорченную прогулку. — Не стоит. — Ты говорил, много планов. Пожалуйста, сходи без меня, я не хочу тебя задерживать. — Я никуда не уйду. Почему? Почему он продолжает вторгаться в его личное пространство и привносить в него то, чего Джорно никогда не понимал? Жертвует своим временем ради него. За что? — Иди. — Нет. И снова тишина. За стеклом щебетала птичка, а вместе с запахом мокрого дерева в комнате теперь витал запах горечи, который чувствовали оба. Джорно казалось, что он был загнан в клетку. — Расскажи мне, — Буччеллати слегка отодвинулся, увеличивая расстояние между ними, видимо, чтобы создать более комфортную обстановку. — почему это с тобой происходит? Я вижу, что тебе тяжело, но не могу понять причину. Может я что-то могут изменить, чтобы стало лучше? — Нет. — он снова замотал головой. — Ты и так делаешь всё для меня. Это, кажется, уже не исправить. Я боюсь других людей, боюсь к ним прикасаться, боюсь, когда они касаются меня. Я не знаю почему, это выходит само. Я был таким с самого детства, так что не думаю, что это можно исправить. Джорно никогда не рассказывал Буччеллати об этом. Про своё детство он упоминал урывками, чаще просто говорил, что у него были напряжённые отношения с родителями, но никогда не углублялся в это. А ведь именно с них, как он полагал, начиналась его фобия. Потому что Джорно очень хорошо запомнил три главных правила существования ещё в раннем детстве: если рука — то обязательно причинит боль, если слёзы — то никто не станет тебя жалеть, если безопасность — то только не рядом с теми, кого ты обязан назвать своими "близкими". Однако же Буччеллати не подходил ни под одно из этих уроков, и это ломало Джорно, заставляло его личные границы трещать по швам и лопаться, как под давлением пресса. Он несомненно был ему близок, вот только это не отменяло того, что он умел дарить ощущение безопасности. Он жалел и заботился о Джорно, даже когда тот этого не ждал и не просил. А ещё он не делал ему больно, никогда. Он был особенным, и потому Джорно тоже хотелось измениться и стать особенным для Бруно, стать тем, кто сможет донести ему благодарность и ответную заботу. Почему сделать это так трудно? — Я не привык, что любимые люди относятся ко мне так, как относишься ты. — его голос осип, хотя он старался звучать твёрдо. — К тебе плохо относились родители? Джорно кивнул. Вот именно, плохо. Они никогда не были хорошими людьми, а он никогда не был для них хорошим ребёнком, заслуживающим тепла. Возможно именно поэтому он так хотел стать с Буччеллати ещё ближе, ведь это то, чего ему никогда не доставало. Никто не мог и не знал, как дать Джорно то, чего он был лишён, но Бруно старался, он был добрым, и в его сердце нашлось место даже такому отстранённому от жизни юному мальчишке, как Джорно. — Я уже говорил, у нас были сложные отношения. Из-за этого мне тяжело контактировать с людьми. Когда я подрос, — он задумчиво перетянул пальцами свою золотистую косу со спины на плечо, — стало попроще. Но я всё ещё не научился спокойно касаться их. Даже тебя, как видишь. «Стыдно. Ты не заслужил такого отношения.» — Понятно. — Мне кажется, это довольно тяжело так просто понять. — Всё хорошо, Джорно. Ты не единственный, кому пришлось столкнуться с трудностями ещё будучи ребёнком. Фуго и Наранча тоже знают, что такое непростое детство. И я прекрасно понимаю, какой отпечаток это могло наложить на дальнейшую жизнь. Почему-то от этих слов стало спокойнее. Конечно, Джованна знал, что был не единственным таким непростым человеком, но ему было трудно мириться с тем, что опыт, полученный давно в далёком детстве, мешает ему жить сейчас. — У меня были хорошие родители. — продолжал Буччеллати и юноша слушал его очень внимательно. — Любящие. Так что я рос в нормальной семье. Хоть иногда приходилось много трудиться, они всегда хвалили меня за проделанную работу. Одобрение от родного человека — одно из самых приятных чувств на свете. — М? — Джорно ещё сильнее вцепился в край своей косички, нервно провертев её в руке. — Правда? — Да. И тут он почувствовал, как ему на голову что-то опустилось. От неожиданности его пробрало мелкой дрожью, но она тут же прошла, как только Джорно понял, что это было. Ладонь — уже знакомая и привычная, та, которую он несколько дней подряд изучал, сжимая в своих руках. Всё ещё мягкая и нежная, невесомо прошлась по торчащим на затылке волосам. Толпа мурашек побежала от головы к шее, и Джорно ещё раз вздрогнул, встрепенулся, как мокрый воробей, после чего наконец поднял глаза на Бруно. Он улыбался ему. Тихо, спокойно, умиротворённо, едва приподнимая уголки губ. Его вытянутая рука уверенно, но осторожно поглаживала золотистый локоны, а сам он казался слегка опечаленным. Его терзало, что он не может успокоить мятеж в душе Джорно, а потому был грустным. Так Джорно казалось. — Ты молодец. — сказал Буччеллати, продолжая плавно касаться его головы. — Несмотря на боль, пережитую в прошлом, ты стараешься справиться с ней в настоящем. Это достойно восхищения. Я горжусь тобой, Джорно. Юноша замер. Он боялся, что спугнёт эту ладонь со своей головы, которая уже не причиняла боль и не душила своими прикосновениями. Возможно, он даже не дышал, пока из груди у него само вырвалось непроизвольное: — А... Б... Бруно... — Всем необходимо немного одобрения. А тебе тем более, ведь ты правда идёшь навстречу своим фобиям. — Но я сегодня не справился. Меня охватила паника. Буччеллати покачал головой. — И я буду с тобой, чтобы поддержать тебя. Он опустил руку, но Джорно, повинуясь внутренним порывам, не позволил ему отстраниться, перехватив ладонь и сжав её в своих руках. Он поджал под себя вторую ногу, чтобы удобнее сидеть на краю кровати, а Буччеллати удивлённо склонил голову на бок. Он всегда так делал, когда выражал непонимание, и Джорно невероятно любил этот жест, находя его чрезвычайно умиляющим. Ему снова стало трудно дышать, но он так не хотел отпускать его, не хотел прощаться с ощущением тепла, любви, родства и... Как он это назвал? Одобрения? — Джорно... — Спасибо, — Джорно благодарно кивнул ему. — ты прав, мне это нужно было. Мне не неприятно, правда. Твоя рука особенная, я потихоньку привыкаю к ней. Она мягкая и хорошая... Бруно снова улыбнулся, высвобождая свою ладонь из хватки. — Знаешь что, я думаю? Тебе нужно сменить свой подход к этому. Ты слишком зацикливаешься на том, как чувствуешь. Попробуй отстраниться от своих чувств. — М? Отстраниться? Это как? — Вместо того, чтобы сосредотачиваться на своих тактильных ощущениях, попробуй представить, что чувствую я, когда касаюсь тебя. Смотри. — Буччеллати снова положил руку ему на голову, только в этот раз Джорно ожидал этого, а потому даже не дрогнул. — Твои волосы под моими пальцами. — Да, я знаю... Какие они? — Пушистые. И густые, особенно ближе к корням. — проговаривая это Бруно медленно проводил ладонью вдоль всей головы юноши. — Мягкие. Попробуй себе это представить. Джорно послушно прикрыл глаза, чтобы было проще остаться наедине со своими ощущениями. Он изо всех сил постарался забыть о покалывающих чувствах на затылке и полностью сосредоточиться на Бруно. Что он чувствует?... Он хочет показать Джорно, что гордится им через «жест одобрения». Хочет помочь. Желает быть рядом настолько, насколько это возможно для них обоих. Волосы мягкие. Как и ладонь. Приятно гладит по голове, ездит туда-сюда, ото лба к затылку... Хорошо, спокойно. Он выдыхает, и ком в горле рассасывается. Тело успокаивается, и кажется впервые юноша позволяет себе по-настоящему расслабиться. Ему нечего опасаться, ведь это Бруно. Его Бруно. Когда он открывает глаза, Буччеллати убирает руку с его головы. — Ну как? — Хорошо. — Джорно проверяет её в тех местах, где только что была другая ладонь, и замечает, что волосы, обычно торчащие вверх, слегка примялись. Бруно был прав, они правда мягкие и пушистые. — Спасибо, я буду чаще это практиковать. — Только сильно не переусердствуй. Я не хочу, чтобы тебе было плохо. — Да. Они ещё немного провели время на краю кровати, обмениваясь не особо значительными фразами. Буччеллати сидел, опустив голову на сложенные в замок руки, а локтями упирался в колени. Джорно слегка придвинулся ближе, чтобы оказаться рядом с задумчивым лицом, которое утратило его любимую печальную улыбку, но всё ещё было очень красиво. Было хорошо. От приступа не осталось и следа, даже ворох беспокойных мыслей отошёл куда-то на задний план. — Ты всё ещё не хочешь сходить по делам? Я уже оправился, правда. — тихо предложил он. — А ты меня отпускаешь? Джорно активно кивнул. — Я буду ждать тебя дома, ладно? Бруно согласился с ним, и поднялся с кровати, отряхивая края пиджака, чтобы выровнять смявшиеся складки. Когда он последний раз перед уходом оглянулся на Джорно, тот всё также сидел, поджав под себя ноги, с какой-то неясной самому для себя надеждой смотрел на него, подняв голову. — Постараюсь закончить запланированные встречи как можно раньше. А вечером принесу что-нибудь к чаю. У юноши хватило сил только на то, чтобы кивнуть, и затем Буччеллати ушёл. Джорно провожал его до самой калитки, тихонечко следуя попятам, а оттуда уже смотрел, как тот уходит вдаль по улице, исчезает за углом и скрывается из виду. После этого он снова вернулся к себе. Оставшись наедине с самим собой, Джорно ещё некоторое время бродил из угла в угол своей комнаты. Потом присел на кровать, задумчиво проведя пальцами по смятому пледу, где ещё недавно сидел Буччеллати. Стресс ушёл, а на смену ему пришла усталость. Он чувствовал, что должен был тоже что-то сделать. Хоть что-нибудь. Как он может порадовать Бруно? Или просто проявить к нему ту же внимательность, какую проявляет сам Буччеллати. Просто сидеть и прокручивать их в своей голове не было смысла, а потому чем-нибудь себя занять казалось куда лучшей идеей. Первым делом Джорно вышел в зелёный сад, возведённый им же в их внутреннем дворе, чтобы проверить кормушку. С природой отношения у него были намного лучше, чем с людьми, а потому он не шугался и не брезговал, когда маленькие пёстрые птицы подлетали ближе, завидев угощение. Наоборот, он разглядывал их с любопытством и интересом, любуясь красочным оперением. Возможно в том, что он так тонко понимал флору, отчасти виноват его стенд, а быть может это было просто совпадение, но Джорно действительно любил всю мелкую живность, от птиц и животных до крошечных насекомых. Наполняя кормушку доверху смесью пшеничных и овсяных зёрен с крошками хлеба, он ждал, когда хотя бы кто-нибудь подлетит и опуститься ему на палец. Солнце снова стало ласковым, напоминая Джованне о не свершившейся прогулке. Такая прекрасная погода. Тогда почему на душе было всё ещё пасмурно? Чтобы не думать об этом, он вернулся в дом, так и не дождавшись своих маленьких друзей. Затем он пытался занять себя чем-нибудь механическим, несколько раз брал в руки тряпку и принимался за смахивание пыли с поверхности мебели, но быстро понял, что у него нет на это сил. Возможно лучшим решением было просто лечь спать до тех пор, пока не вернётся Буччеллати, но сонливости он тоже не чувствовал. Он был растерян. В таком состоянии Джованна пробыл около часа, словно призрак бродя по дому и заглядывая в разные его углы, пока наконец на глаза ему не попалась какая-то книга. Чтение было ещё одним занятием, которое они с Бруно разделяли друг с другом. Один любил читать, так как не имел должного образования, а потому всё новое и неизведанное вызывало в нём неподдельное любопытство, второй же просто находил времяпровождение за книгой расслабляющим занятием. Вот и сейчас Джорно устроился в кресле в гостиной, открыв перед собой бумажные страницы, которые ни один современный ноутбук не смог бы заменить, и принялся бегать глазами по строчкам. Он не понимал, что перед ним, научная литература, или же что-то художественное, смысл написанного плохо усваивался в голове, но юноша продолжал упрямо двигаться по тексту. В голове вдруг всплыли слова Буччеллати: — «У меня были хорошие родители. Любящие.» Джорно догадывался, что их не стало, ведь кроме него и ребят у Бруно не оставалось семьи, но причины он не знал. Что разлучило его с близкими? Как бы ни было странно, они никогда не обсуждали это, словно у каждого из них было что скрывать друг от друга. Сегодня Джорно слегка приоткрылся, и теперь хотел забраться в прошлое к Буччеллати. Зачем? Наверное, ему казалось, что так он начнёт лучше понимать его. Это вдруг показалось чем-то важным, достойным внимания. Прошлое, родители, семья. Они выросли в разных условиях, но так ли они отличались друг от друга на деле? Джорно дождался вечера, чтобы поговорить об этом. Стрелки часов напротив прихожей медленно двигались по своей оси, но вскоре Джованна перестал поглядывать на них и слышать их размеренное тиканье. Наступление вечера он встретил ворочая и перебирая в мыслях тяжёлые вещи, о которых думать мог только тогда, когда оставался один. Но все они разом покинули его, стоило в саду скрипнуть калитке и зазвучать каблучкам на пороге. Буччеллати вошёл в прихожую и сразу принялся глазами искать своего Джорно. Долго искать не пришлось — он уже встречал его, замерев возле порога и всё ещё сжимая в руках книгу, которую недавно читал. — Бруно! — невольно воскликнул Джорно, сам не зная, что именно хотел сказать этим восклицанием. Он весь день думал о нём и о его руке. Теперь же, увидев перед собой, совсем забыл, что собирался сделать. — Здравствуй. — поздоровался Буччеллати. — Обещал закончить быстро, а пришёл только к восьми. — Много дел? — Да, я даже не успел и половины из того, что планировал. Извини, к чаю тоже ничего не купил. Джорно смотрел на него, не зная, что сказать. Внезапно он вспомнил, что обдумывал в своей голове всё это время, и поднял вверх палец, призывая к вниманию. — Подожди, — попросил он, возвращаясь к креслу, где он только что читал книгу и, выбрасывая её из руки на сиденье, подошёл обратно к Бруно, который не двигался с места, стоя на пороге. — Что такое? — Я хотел тебе сказать... — Джорно остановился напротив него, слегка поднимая голову, чтобы заглянуть в глаза Буччеллати. — Что ты тоже. — Что я «тоже»? — Бруно, ты очень стараешься, вот, — с этими словами юноша поднял руку и уронил её на тёмную, отливающую коричневым при освещении домашней люстрой макушку. Его ладонь скользнула вниз по гладким волосам Буччеллати, так что ему снова пришлось водрузить её на верх и неуверенно повести пальцами вдоль головы. Волосы были такими же, как Джорно себе представлял — скользкие, гладкие, словно настоящий шёлк, и рассыпались на ровные прядки от одного только прикосновения. Невероятно приятные. И Джорно надеялся, что Буччеллати тоже было приятно от его касаний. Пусть боязливых и неуверенных, но его касаний, таких личных и наполненных лаской. — С-спасибо... — вопреки ожиданиям Джорно, на его лице появилась не улыбка. Белые щёки залило лёгким румянцем, а взгляд съехал в сторону. Он был смущён. Впервые Джованна видел его таким. Это определённо было не плохо, а ещё это определённо приносило ему удовольствие. Пусть его пальцы всё ещё дрожали, он продолжал свои поглаживания. — Ты тоже всегда очень стараешься. Прости, я забыл сказать тебе это ещё утром. — Не стоит. — Бруно прикрыл глаза, принимая «жест одобрения», а Джорно не мог перестать думать о том, как ему идёт румянец. Искренний и трогательный, как вся его натура.