Да не оставит надежда

По поводу писем, привезенных графиней фон Мольтке, Ливен решил обратиться к Мейнгардту. Эрнест Генрихович был сыном немца и польки, и польский язык был для него родным, наряду с немецким и русским. Он прекрасно разбирался в естественных науках, а также в человеческой натуре. Он выполнял отдельные поручения Военного министерства, на почве этого Павел Александрович и познакомился с ним несколько лет назад. Вопросы он задавал исключительно по существу дела и никогда из любопытства. Это стоило того, чтоб предпринять поездку в дом Мейнгардта, находившийся в паре часов пути от дворца. Он приказал Трофиму подъехать в ландо не к Аничкову дворцу, а к Гостиному двору, как только они отвезут в карете Ковалева на квартиру, незачем всем знать, что он снова отлучился по делам. У Мейнгарда Ливену пришлось ждать его около получаса. За это время он изучил письма еще раз и отметил несколько важных, по его мнению, деталей. Делиться своими соображениями с Мейнгардтом он не собирался, ему нужно было сравнить, совпадут ли они с заключениями ученого. Наконец Эрнест Генрихович вышел из лаборатории: — Ваше Сиятельство, извините, но у меня сейчас не более пяти минут, я не могу дольше оставить реакцию без присмотра. Чем могу быть Вам полезен? Ливен протянул Мейнгардту письма: — Эрнест Генрихович, мне нужно, чтоб Вы выжали из этих писем все. Под словом все я подразумеваю абсолютно. Все, включая то, что, по Вашему мнению, очевидно или я мог бы определить сам. Все малейшие, кажущиеся ничтожными детали. — Я Вас понял, Ваше Сиятельство. И все же давайте разобьем Ваше абсолютно на более конкретные предметы исследований. — Почерк, везде ли записи сделаны одной рукой, каким человеком, в каком душевном состоянии и в каких условиях они выполнялись. Стиль написания, нет ли каких-то различий. Конверты, писчая бумага, какие они, где и кем произведены, одинаковые или только похожие, чернила — одного и того же ли состава. Когда были написаны письма — полвека назад или недавно. Нет ли исправлений, подделок, подчисток или вытравлений. Ну и то, на что еще Вы сами обратите внимание. Как скоро Вы сможете дать свое заключение? — Когда оно Вам нужно? — Вчера, — сказал Ливен, подумав, что лучше было бы иметь его пятьдесят лет назад. — Тогда через день-два. Я дам Вам телеграмму, как закончу. Сейчас я занят одним опытом и не могу его отложить. А Ваше задание также требует сосредоточенности, поэтому не хочу выполнять его наряду с опытом, чтоб чего-то не пропустить. — Пропустить? Я редко встречал такого дотошного, в хорошем смысле, человека как Вы. Поэтому и рассчитываю на Вас. Очень рассчитываю. Мейнгардт, забрав письма, вернулся в свою лабораторию, а Ливен направился обратно в Аничков дворец, чтобы доложить Императору, что встреча с человеком состоялась. Александр III на этот раз был не в парадном рабочем кабинете, который располагался в угловой комнате второго этажа, куда приходили посетители, и где он любил сидеть на подоконнике, наблюдая за жизнью Невского проспекта, что было его своебразной формой отдыха, а другом, на третьем этаже, что был обставлен даже не скромно, а скудно. Император ценил этот кабинет, так как там его старались не беспокоить, поскольку когда он туда удалялся, это означало, что он хотел побыть один, решая стратегические вопросы. Однако доступ в этот кабинет заместителю начальника охраны подполковнику Ливену был открыт всегда. На этот раз причиной уединения Императора являлись раздумья о письмах, полученных от графини, были ли они настоящими, и что делать, если все же в них была правда. Павел Александрович еще раз посоветовал Государю не расстраиваться заранее, через пару дней будет известно уже что-то, из чего можно будет сделать определенные выводы. Перед тем, как он покинул Аничков дворец, ему передали записку, оставленную для него в Зимнем. Записка была от Владислава Стаднитского. Он писал, что случайно встретил родственника Перовской и узнал у него, что тетка Перовской вот уже который год снимала дачу в Колпино. Это была важная информация, особенно теперь, когда Демьяну и Трофиму можно было поручить собрать сведения и о Перовской, и о Карелиных. Этим его слуги займутся сразу, как доставят его к Васильевым. Ливен появился у Васильевых ровно в семь. Дверь открыла сама хозяйка: — Поль, как я рада тебя видеть! — от души улыбнулась красивая минитатюрная женщина, про которую никак нельзя было сказать, что она в годах, когда он поцеловал ей руку и щеку и вручил купленный на Невском букет скромных цветов, которые она предпочитала. — Амели, и я тебя! — Как замечательно ты выглядишь! У тебя превосходный костюм, я не видела его прежде, — сделала Эмилия Николаевна комплимент князю, который был одет точно так же, как в Затонске, когда они снимались на семейные фотографии. За женой подошел Сан Саныч, для своих шестидесяти лет он был в отличной физической форме, статный и подтянутый, он каждый день делал гимнастику, крепкими напитками не злоупотреблял, а к табаку был равнодушен. Павел предполагал, что Васильевы все еще делили радости супружества, что его безусловно радовало. Этой замечательной семейной паре он желал счастья от всего сердца. Крепко пожав Ливену руку, Васильев обратился к жене: — Представляешь, Милочка, он сегодня явился в нем к Императору. Мы с Варфоломеевым в мундирах, а Его Сиятельство в этом костюме. — Представляю. Поль, но дело ведь не только в новом костюме? Ты сам словно не тот, что был по весне, когда мы виделись в последний раз. У тебя появилась новая дама? — И новая дама, и новый мужчина, — чуть повел глазами Павел. — Поль, это шутка? — В каждой шутке есть доля правды. Амели, я расскажу вам обо всем после ужина. — Какого ужина? Того, к которому я сама испекла для тебя твое любимое миндальное печенье? Так его не будет. Пока ты нам все не расскажешь. — Мадам, Вы сейчас шантажируете меня миндальным печеньем? Как это жестоко с Вашей стороны. — Нет, это с Вашей стороны, Ваше Сиятельство, жестоко было бы мучить нас до окончания ужина. Не так ли, Сан Саныч? Васильев с улыбкой смотрел, как, шутя, препирались его жена и ее бывший возлюбленный. — А мне ни ужина, ни новостей не надо, раз Вы не можете определиться, что вперед. Я сегодня основательно пообедал, а сплетен мне во дворце нарассказывали… Или Вы, Пал Саныч, все же уступите даме, и после Вашего рассказа мы отужинаем? А то Вы будете жалеть о своем печенье, а мне, честно говоря, не хотелось бы упустить возможность попробовать телятину по новому рецепту, который Милочка выспросила у повара-француза, готовящего для одного графа. У Васильевых была прислуга, но изредка Эмилия Николаевна готовила сама, чтоб порадовать своих близких — детей и внучек, когда они приходили к ним, и мужа, а также Поля. Никто другой чести отведать блюд, приготовленных хозяйкой, не удостаивался. Павел, конечно, уступил Амели, и они прошли в гостиную. Он рассказал Васильевым о том, что перед кончиной его брат Дмитрий признался, что у него есть сын от женщины, которую он любил всю свою жизнь, но им пришлось расстаться, поскольку его отец категорически запретил ему жениться на ней. Родственники насильно выдали ее замуж, а потом они с Дмитрием встретились, и результатом того любовного свидания явился сын, о котором брат узнал только после смерти своей возлюбленной, о чем ему сообщил ее муж, совершенно безразлично относившийся к мальчику. С того момента Дмитрий принимал участие в судьбе сына — тайно, чтоб об этом не узнал его отец. Сначала он определил его в пансион в Петербурге, а затем устроил в Императорское училище правоведения, где приемный отец его никогда не навещал. Яков дослужился до чиновника по особым поручениям, но в виду обстоятельств был направлен на должность начальника сыскного отделения в Затонск, городок, где Сан Саныч зимой получил в наследство от своего дальнего родственника усадьбу. Павел признался, что надеялся, что и они с Сашей пришлись по сердцу Якову и его жене Анне, ведь Яков с юности сирота, а у Анны семья небольшая. Сам он виделся только с ее матушкой и отцом, адвокатом Мироновым. Слушая рассказ Поля, Эмилия Николаевна вытирала слезы обшитым кружевом платочком. Она плакала и от несказанной радости за него, что у него объявился племянник, и от боли за мальчика, оставшегося сиротой и не знавшего любви и ласки настоящего отца Дмитрия Алексадровича, которому он, судя по всему, был дорог. Она отметила, что о своих новых членах семьи Поль говорил с теплотой и даже благоговением. Яков был внешне необычайно похож на Дмитрия, был порядочным, уважаемым человеком, а его жена Анна — необыкновенной молодой женщиной. Помимо того, что она была прелестна, умна и обладала живым, непосредственным характером и добрым сердцем, она еще и была медиумом. Сан Саныч признался, что знал Штольмана, когда он был чиновником по особым поручениям, что было новостью для его жены, но не для Ливена. Но узнать, что Васильев был еще и знаком с Мироновым, который был поверенным его родственника, для Павла было неожиданностью. А вот то, что Амели пожелала встретиться с Яковом и Анной, как только они переедут в Петербург, он предугадал. За ужином первый тост они подняли за новых родственников князей Ливенов. Второй — за хозяйку дома, а третий — за многолетнюю дружбу. Ужин был превосходным, но, как и сказал Васильев, скромным — закуски, суп-пюре, телятина под соусом с овощами и десерт. Ничего кроме печенья не было приготовлено специально для визита князя Ливена, тем более, чтобы произвести на него впечатление. Это Павлу и нравилось — просто, по-домашнему, без лишней помпезности. Десерт — фрукты и кофе с пирожными и печеньем был подан в гостиную. Они не успели его закончить, когда из фойе послышались голоса: — Матушка дома? — Дома, в гостиной, но… Молодая женщина, не дослушав прислугу, вбежала в гостиную: — Мама, посмотри, какую накидку мне прислал дядюшка Николя! Увидев князя Ливена, она опешила: — Ваше Сиятельство… Павел Александрович поставил мейсенскую кофейную чашечку на блюдце, встал и улыбнулся: — Накидка у Вас, Лариса Александровна, чудесная, по последней Парижской моде, иной Ваш дядя и не мог Вам подарить. Но Вы и без накидки все хорошеете и хорошеете, — он поцеловал руку Ларисе, как ни странно очень походившей на свою приемную мать, с которой была очень близка. В последний раз он виделся с Николя, братом Амели, когда ездил зимой в Варшаву на тайную встречу с графиней фон Мольтке. Собственно говоря, та поездка для всех была визитом князя Ливена к графу Николаю Николаевичу Милорадовичу, полковнику, его другу со времен Пажеского корпуса.Тогда они говорили и о Дмитрии и Саше, и о сестре Николя и ее семье, включая племянницу Ларочку, которую Ливен видел гораздо чаше самого Милорадовича. — Благодарю за комплимент, Павел Александрович. Извините меня, я не знала, что Вы приглашены. Проезжала мимо, решила заглянуть к матушке. Не думала, что не вовремя… — Лариса Александровна, в своем доме Вы не можете быть не вовремя. Это я напросился в гости к Вашим родителям. — Напросились? Вот уж не поверю. Лучше скажите, как долго в этот раз маме пришлось Вас уговаривать. — Нет, дорогая, в этот раз Павел Александрович, и правда, выразил желание навестить нас. Чтоб поделиться с нами новостями. — Новостями? — еще больше оживилась Лариса. — Про что же? Про какие-нибудь события при дворе? Заместитель начальника охраны Императора рассмеялся: — События при дворе в большинстве случаев являются лишь светскими сплетнями. У меня же новости весьма достоверные. Впрочем, скорее всего, вскоре они будут предметом обсуждения в обществе. — Павел Александрович, Вы что же наконец собрались жениться? — Жениться? — с деланным недоумением спросил Ливен. — Ну и придет же Вам в голову, Лариса Александровна, такая нелепость. Нет, о женитьбе речь не идет. Речь о пополнении в нашей семье. Лариса уставилась на князя: — Это как же пополнение в семье возможно без женитьбы? — Ну как, так и возможно… Ребенок есть, а венчания не было. — И что же… помешало венчанию? — Скажем так, непреодолимые обстоятельства. Замужество дамы. Лариса вздохнула: — Что ж, и так бывает… А насчет ребенка, значит, Вы решили, чтоб он был с Вами? — А как же иначе? Пусть не князь, но в нем кровь Ливенов, значит, он наш. Мы с Сашей по-другому это не воспринимаем. Лариса на секунду задумалась: — Вы с Алексом? Так чье это дитя? Ваше, Павел Александрович, или его? — Разве это так важно? — пожал плечами князь Ливен. Ему хотелось чуть подзавести Ларису. Когда он пришел к Васильевым после их возвращения в столицу, Амели познакомила его со своими детьми. Лариса, которой тогда было лет восемь, спросила его, есть ли у него дети. Он ответил, что нет. Девочка поинтересовалась, почему. Разве это не счастье иметь такого как их Павлик? Ему хотелось ответить: «Потому что твоя мама не родила мне такого вот Павлика». А когда несколькими годами позже он привел к ним Сашу, уже довольно взрослая Лариса была очарована маленьким князем Ливеном и сказала ему, что даже его брат обзавелся сыном, а он все медлит. Разве это не счастье иметь такого сына как Сашенька? И снова ему хотелось сказать, что он-то как раз не медлил, и что иметь сына Сашеньку — самое большое счастье в его жизни. Лариса была в еще большем недоумении — уже не знаешь, что и думать от таких заявлений. В свете непременно пойдут слухи. Сан Саныч отвернулся, еле сдерживая смех. А Эмилия Николаевна решила положить конец розыгрышу дочери: — Поль, прекрати! Вот так сплетни и рождаются. — Так рождаются дети, а не сплетни, — усмехнулся Ливен и посмотрел на дочь Васильевых: — Лариса Александровна, простите мне небольшую шалость. Это была шутка. Но в ней все же есть правда. — Какая же? — Ребенок существует на самом деле. Это сын моего брата Дмитрия Александровича. Как я сказал, не Ливен, но наш с Сашей по крови. — Еще один сын Дмитрия Александровича? Это хорошо. Я рада и за Вас, Павел Александрович, и за то, что Вы решили принять участие в судьбе мальчика — дать ему подобающее воспитание и образование. — Дорогая Лариса Александровна, наш мальчик уже получил подобающее образование — в пансионе, а затем Императорском училище правоведения. Что касается воспитания, то в его почти сорок лет я вряд ли уже могу на это повлиять, хоть и являюсь сейчас старшим членом семьи. У его жены в этом отношении больше шансов. — Сорок лет и женат? — удивилась Лариса. — Я думала, что он еще маленький… раз Вы о нем не знали… Ливен вздохнул про себя — Лариса была гораздо более высокого мнения о мужских способностях Его Сиятельства, чем были у него на самом деле — Дмитрий не мог зачать ребенка с женой и двадцать лет назад… — Так, к сожалению, получилось, что до недавнего времени мы не имели о нем представления. Теперь знаем. И считаем его и его жену членами нашей семьи. И, разумеется, представим их в свете. Как Вы сами можете догадаться, не все отнесутся к этому со снисходительностью и пониманием. Поэтому, как бы мне этого не хотелось, сплетен не избежать. — Что Вам до пересудов, Павел Александрович? Это такая мелочь в сравнении с тем, что у Вас появился племянник. Мы все Вас поддержим. — Благодарю, Лариса Александровна. Нисколько не сомневался, что Вы примете мою новость благосклонно. — Вы уже виделись с ним? Если да, то каков он? — продолжила задавать вопросы дочь Васильевых. — Виделся, и не раз. Он очень похож на Дмитрия Александровича. Это Вам может подтвердить и Ваш батюшка, он встречался с ним несколько раз по службе. — Папа, ты знаком с ним? — Как оказалось, да. В то время он был чиновником по особым поручениям. Но я не знал, что он сын князя Ливена. — Не тот ли это господин, о котором ты был столь высокого мнения? — Именно тот, — Васильев не любил говорить о службе, но как-то за семейным обедом сказал, что рад, что в более молодом поколении есть столь достойные люди, как тот, с кем его недавно свели дела. — Рада слышать, Павел Александрович, что Ваш племянник зарекомендовал себя с лучшей стороны. «С лучшей, если не брать во внимание проигрыш в карты, деньги для покрытия которого раздобыла любовница — пусть и с выгодой для себя, дуэль с Разумовским и последовавшее за этим изгнание в провинцию», — подумал Ливен. — Да, родства с таким человеком точно стыдиться не будешь. — А его жена? Приятная особа? Близка мне по возрасту или намного старше? Если мы с ней ровесницы, возможно, она была бы не против поддерживать знакомство. — Приятная вне сомнения. Ей чуть за двадцать. Она из провинциального городка, где ее муж сейчас начальник сыскного отделения. В Петербурге она была лишь однажды, этой весной, когда мы познакомились. Я надеюсь, что в скором времени они переедут в Петербург, и буду Вам очень признателен, если Вы сочтете возможным помочь ей почувствовать себя уверенней в столице. — Непременно, — пообещала молодая женщина. — И я, и мама, конечно, возьмем над ней, если можно так выразиться, опеку. Я не буду больше утомлять Вас своим присутствием, Павел Александрович. Мы с мамой можем пообщаться и в другой раз. — Зачем же в другой? Думаю, Эмилии Николаевне будет приятно, если Вы останетесь. Небось, соскучилась по Вам. Ливен надеялся на то, что Васильев даст возможность жене и дочери побыть вдвоем и предложит гостю перейти в кабинет. Ему нужно было поговорить с Сан Санычем тет-а-тет, но не оставишь же Амели одну. А тут такая возможность. Васильев словно прочитал его мысли: — Лара, ты у нас не так часто появляешься в последнее время, чтобы так спешно уйти. Побудь с матушкой. А мы с Пал Санычем можем выпить по рюмочке коньяка у меня в кабинете. Мне подарили прекраснейший коньяк, думаю, Пал Саныч, Вы его оцените по достоинству. Не откажите в любезности. — С превеликим удовольствием. Васильев предложил гостю разместиться в креслах и достал из шкафа графин с коньяком: — Право даже не знаю, как и сказать. Коньяк-то, что я упомянул — тот, который Вы мне подарили в прошлый раз. Наипрекраснейший коньяк. Смакую его потихоньку. Не посчитайте за неуважение, что придется довольствоваться его остатками. Своих коньяков не предлагаю, поскольку они не идут ни в какое сравнение с этим. — Значит, в следующий мой визит я принесу Вам еще пару бутылок. Сам я, как Вы знаете, к коньяку пристрастия не имею. Этот хвалил один из Великих Князей, вот я его для Вас и взял. — И не прогадали. Васильев разлил коньяк по бокалам: — Еще раз за Ваших новых родственников! — Сан Саныч, хочу Вас сердечно поблагодарить за все то, что Вы сделали для Якова. Спасли его и от смерти, и от каторги. И устроили его венчание с Анной. Я — Ваш должник. — Да уж, парой бутылок коньяка Вам не отделаться, — улыбнулся Васильев. — Полно вам, Пал Саныч. Сделал то, что мог. В свое время Штольман блестяще справился с парой крайне сложных ситуаций, как, пожалуй, не смог бы никто другой. И это я считал себя его должником. Но он никогда ко мне ни за чем не обращался. Ни как другие, кто не преминул бы воспользоваться оказией. А то, что я сделал, это не потому, что считал себя обязанным ему, а так как не мог поступить иначе. Бросить его не мог, ни умирать, ни быть обвиненным в том, чего он не совершал. Понятно, что подозрение Штольмана в убийстве Разумовского было полным абсурдом, и что это было нужно определенным кругам. Если бы князя убили на дуэли или случайно, например, в драке, скажу честно, я бы не стал исключать Штольмана из числа подозреваемых. Но камнем по голове? Помилуйте, он ведь не разбойник с большой дороги. — Это Вы точно подметили, по голове камнем он бы бить не стал, даже если бы был в бешенстве… — Натура у него, конечно, горячая… хоть и пытается выглядеть уравновешенным… Не знаю только, в кого он такой, Дмитрий Александрович представлялся мне менее вспыльчивым человеком. — Думаю, это у него от нашего отца, Александра Николаевича, у него был буйный нрав. Но Якову до него очень далеко… А когда Вы поняли, что Штольман — сын Дмитрия Александровича? — Поздно. Слишком поздно, — вздохнул Васильев. — На отпевании. Его Сиятельство в гробу выглядел спокойным, но в то же время измученным. Таким же измученным, каким я нашел Штольмана в бессознательном состоянии за несколько недель до этого. Можно сказать, одно лицо. Дмитрия Александровича я встречал гораздо меньше, чем Вас, за все годы всего пару десятков раз, да и Штольмана не больше того. Никакой связи между ними я ранее не видел. — Да уж какая связь? Где Штольман и где князь? — усмехнулся Его Сиятельство. — Как говорится, и рядом не стояли. — Да, рядом не стояли. Но я мысленно как раз поставил их рядом. И понял, насколько они похожи, не только внешностью, но даже жестами. Так что Штольман, получается, был из Ливенов, скорее всего, сыном Дмитрия Александровича. А на кладбище после погребения Его Сиятельства я получил подтверждение своим догадкам. Мне казалось немного странным, что князь выбрал это место для своего упокоения — не родовое гнездо в Лифляндии и не Петербург. Когда вы все двинулись к дому, я чуть задержался. Смел снег с памятника на могиле, рядом с которой похоронили Дмитрия Александровича. В ней покоилась Екатерина Владимировна Штольман, урожденная Ридигер. Вывод напрашивался только один — Екатерина Штольман была матерью сына Дмитрия Александровича, той женщиной, с которой он пожелал быть рядом хотя бы в ином мире, если не получилось вместе с ней пройти по жизни. В тот момент как я себя только не обругал, что был полнейшим идиотом и не понял про Штольмана ранее. Дмитрий Александрович, вероятно, слег из-за того, что узнал, что случилось с его сыном — что он был подозреваемым в убийстве Разумовского и или в бегах, или погиб. Вот сердце у него от переживаний и не выдержало. Что если б я ранее догадался про Штольмана, то сообщил бы ему, что Яков Платоныч жив, и что сделаю все, чтобы вернуть ему доброе имя. Конечно, это бы вряд ли отсрочило кончину князя, но он хотя бы умер со спокойным сердцем… — Да, это бы облегчило его последние дни… Возможно, нам бы даже удалось каким-то образом тайком устроить встречу Дмитрия с Яковом… Он так мечтал увидеть сына перед смертью… — Поэтому я и ругаю себя за то, что был слеп как крот. — Сан Саныч, видимо, так уготовано судьбой… Да и кто знает, как бы тогда отреагировал Яков на известие о своем настоящем отце. Что, если бы очень разозлился, не смог бы справиться с собой и высказал князю все обиды? Я не хотел бы, чтоб Дмитрий так страдал перед тем как отойти… — Да, такое вполне могло быть. Штольман — человек с непростым характером, взрывной… Но если не увидеть, а хотя бы узнать, что сын жив да еще и женился, для князя уже это было бы большим утешением. — Безусловно. Сан Саныч, примите мою благодарность и за то, что были с нами в те скорбные минуты. На отпевании в Петербурге присутствовали знакомые и Дмитрия, и его с Сашей, в том числе княгиня Друцкая с внуком, граф и графиня Берге, графиня Потоцкая и Амели с Сан Санычем, а также Демьян с Марком. Последние вместе с Трофимом и занялись перевозкой гроба с телом Его Сиятельства в Вайвару. На похоронах были тамошние соседи князей Ливенов и чета Васильевых, сопровождавшая их с Сашей из Петербурга. — Пал Саныч, не стоит благодарности. Эмилия никогда не оставила бы вас наедине с таким горем. И я, разумеется, поддержал ее в желании поехать с вами. К сожалению, мне нужно было возвращаться в столицу вечером после похорон. Оставаться одной, даже при том, что Вас с ней связывает, — Васильев впервые прямо упомянул об отношениях жены с князем — любовных в молодости и теплых дружеских не одно десятилетие, — Эмилия не решилась. Ей казалось, что вам с Александром лучше побыть только вдвоем. Помянуть Дмитрия Александровича еще раз — одним, без посторонних. Поплакать, никого не стесняясь… Да напиться в конце концов, чтоб притупить боль от утраты хоть на время… При подобном лучше не иметь рядом лишних глаз… тем более, женских. — Да, пожалуй… Еще раз убеждаюсь в добросердечности, мудрости и деликатности Эмилии Николаевны. Да и Вашей, конечно, тоже. — Насчет добродетелей Эмилии я не сомневаюсь. А вот насчет своих — по крайней мере, мудрости, точнее проницательности в отношении Штольмана мне точно не хватило… Опоздал я со своим… прозрением… — А у меня и прозрения не было… — признался Павел. — А узнав о Якове перед самой кончиной Дмитрия, я решил… не вступать в бой, пока на это не будет крайней необходимости… чтоб еще больше не усугубить его положение… Темные силы, как Вы понимаете, не преминули бы использовать родство Штольмана с заместителем начальника охраны Императора. — Я рассуждал так же, как и Вы, что Якову Платоновичу лучше оставаться… просто Штольманом как можно дольше. Желающих отправить на каторгу провинциального сыщика не столько, сколько племянника заместителя охраны Императора… Но подумывал, что если мне с Варфоломеевым не удастся ничего сделать, обращусь к Вам. Сына своего любимого брата, пусть и незаконного и даже не знакомого Вам Вы бы в беде не оставили. Использовали бы все возможности, вплоть до обращения к Государю. — А как Вы… вступили в коалицию с Варфоломеевым? — Штольман попросил передать ему письмо, когда я поеду в Петербург. Я передал. Он сказал, что очень рад, что Яков Платоныч жив. И что считает своим долгом способствовать тому, чтоб с него были сняты все подозрения. Я подумал, что если он заикнулся о долге, то явно вовлек Штольмана в какую-то авантюру. А сейчас пытается и Якова Платоновича спасти… и самому неприятностей избежать… Второе меня мало волновало — разве что в связи с безопасностью Штольмана. Поэтому, когда он попросил увидеться с Яковом Платоновичем, я сказал, что пока о личной встрече речи быть не может. Но могу переправить для него послание. — Не доверяли начальнику службы охраны Государя? Ай-яй-яй, Ваше Превосходительство, — покачал головой Ливен. — Не то что не доверял. Но если человек, используя свое положение, вовлек другого во что-то… сомнительное, а то, что это было сомнительное, я не сомневался, то лучше все же быть осторожным… В общем, я дал понять Варфоломееву, что Штольман в столице, в то время как он еще был у меня в Затонске. — А о том, что Вы ездили в Затонск, он не знал? — Нет. Он только знал, что я улаживал семейные дела вне столицы. С Яковом Платоновичем он встретился, только когда тому незамеченным удалось добраться до Петербурга, до квартиры, которую я для него приготовил. И то не сразу. — А то, что Штольман был в Затонске, Вы знали? — Понятия не имел. Знал, что он был направлен куда-то в провинцию, и только. Если б знал, непременно постарался бы с ним встретиться. Но увидел его, совершенно не ожидая того… Накануне адвокат, который вел дела моего родственника, упомянул, что случилось ужасное — убит князь Разумовский, а подозревается в этом начальник сыскного отделения, городок маленький, слухи быстро расходятся. Когда я наткнулся на умиравшего Штольмана, то понял, что он этим подозреваемым и был. — Натолкнуться Вы могли и на Варфоломеева, который приезжал в Затонск, так сказать, по душу Штольмана, — сообщил Ливен Васильеву. — Разве что по душу, которая в нем еле теплилась… Он был плох, рана хоть и не опасная, но потерял много крови. Кроме того, простыл, зима ведь была, а он на снегу долго лежал. Еще бы пара часов, и все… Хорошо, что я прогуляться вышел и в ту сторону пошел, а не это бы… Принесли мы его с Иваном в дом, занялись им. Я тогда подумал, слава Богу, с адвокатом все накануне закончили, и он тут не появится. Мало ли как бы он себя повел, если б беглого Штольмана у меня увидел… Рану Якова Платоновича осмотрел — хоть и довольно большая, но, слава тебе Господи, неглубокая, и главное — органы не задеты. Значит, сам справиться смогу. Обработал, зашил, наложил повязку с мазью. Родственник мой был очень стар, я у него лекарства, как говорится, на все случаи жизни обнаружил, ими и воспользовался, чтоб Штольмана выходить. Мы с Иваном попеременно при нем были. — Сан Саныч, а откуда у Вас такие познания в медицине? Вы ведь, насколько мне известно, всю жизнь в чиновниках провели. — Дед мой был лекарем, от него. Мальчишкой я с ним, бывало, вместе ходил. Смотрел, запоминал, что и как он делал. Он хотел, чтоб я тоже стал врачом. Но я хоть и другую стезю выбрал, те знания сохранил. Какие-то потом применял и Эмилии передал — чтоб к доктору не обращаться по пустякам, когда ребятишки, к примеру, простудятся несильно или упадут, коленку разобьют, а от использования других Бог отвел… А от чего не отвел, так там не только я бессилен был, но и доктор, который не один десяток лет врачевал. Я винил сначала доктора, что уж говорить, но потом задумался, сам ведь в чем-то виноват. Сыну еще года не исполнилось, а жена снова в ожидании оказалась, а она была некрепкой женщиной, вот и итог трагический… С Яковом Платоновичем, естественно, трагедии я хотел избежать. Так что пришлось и вспомнить все, и мужества набраться — взяться за то, чего ранее сам никогда не делал, а только присутствовал при этом, да еще чуть ли не полвека назад. Если не я, то кто? Доктору я бы Штольмана показал только в крайнем случае, ведь его бы тогда под стражу взяли. А какая уж там надежда на выздоровление? Умер подозреваемый, и хорошо, на него все грехи списать можно. «Именно — подумал Ливен, — как в ситуации с якобы погибшим Лассалем, на которого помимо совершенных им преступлений навесили и убийство Разумовского». — Но Яков Платонович выкарабкался, сильным оказался. Да и дела у него незавершенные на этом свете были. По отношению к Анне, которую он не раз в беспамятстве звал. Как в себя пришел, так сразу меня своей просьбой и огорошил, что ему срочно нужно венчаться. Честно скажу, основываясь на его скупом рассказе, я тогда подумал, что он только из-за того спешил, что барышню соблазнил, хоть это и не в его характере, а в связи с этим мало ли что могло быть. В общем, что просто по чести хотел поступить. В том, что барышня, тем более провинциалочка могла в Штольмана влюбиться, я не сомневался. Но что чувство это могло быть взаимным, не думал. У Якова Платоновича ведь ранее романы были, как говорится, без обязательств, уж простите, с дамами, которым был нужен любовник, а не муж. А тут он о венчании речь завел… — Спасибо, что не отказались помочь. — Отговаривал его, конечно, говорил, насколько это опасно, но он ни в какую — нужно обвенчаться немедленно. А то мало ли что с ним случится. Анна все же мужней женой будет, как и следует. И не слова о сердечных чувствах к ней. — Да не мастер он был говорить о чувствах, — высказался о натуре племянника Ливен. — Согласен. Но, Вы уж не обессудьте, мне тогда казалось, что Штольман не был способен на сильные, глубокие чувства. Так, на увлечение, на пылкость, но не на настоящую сердечную привязанность, тем более любовь… Рад, что все же решил помочь с венчанием, несмотря на мое представление о нем… — Трудно было устроить вечание? — поинтресовался Павел Александрович. — Нет, Яков Платонович знал одного батюшку, который венчал тайком и без предварительных формальностей. Я дал ему сумму на богоугодные дела, так и сговорились… Договориться о венчании было меньшей проблемой, чем передать весточку от Якова Платоныча его избраннице. Но Штольман и тут нашел выход — привлечь для этого одного верткого мальчишку, который промышлял кражами, но так и не был пойман. Я сказал этому прохиндею, что мне нужно доставить сердечную записку барышне, но так, чтоб она не знала, от кого. А то не придет на свидание, я ведь уже в летах. А ласки все же хочется. Так что рассчитываю на его содействие. — Не боялись, что воришка прихватит что-нибудь? — Так я сразу сказал, что заплачу хорошо. Но если узнаю, что он в доме обожаемой мной особы прикарманит что-то, то мои слуги ему руки выдернут. Поскольку к барышне той я имею особое расположение. — Вы ли это Сан Саныч? У молоденьких барышень-то внимания искать? Такой почтенный господин и семьянин. Или седина в бороду, бес в ребро? — беззлобно поддел Васильева Ливен. — Тот шельмец еще прямее выразился. Мол, барин, с барышней мороки много, жениться надобноть. А коли ласки хочется, так лучше в заведение к Маман сходить, там уж девицы точно не откажут. Я ему ответил, что все же очень надеюсь на взаимность. Но если барышня меня отвергнет, тогда уж придется искать утешения у девиц. Павел Александрович усмехнулся: — Сан Саныч, если Вы в борделе и окажетесь, то только по ошибке. И будете стоять там в недоумении, как Вас туда занесло. Несмотря на то, что Александр Васильев вступил в странный неоднозначный брак, он искренне полюбил жену и был ей предан, никогда не имел любовниц и не посещал публичных домов, что несомненно радовало Павла. О том, что Сан Саныч был примерным семьянином и верным мужем, он выяснил про него еще тридцать лет назад. Ему было не все равно, каким человеком и мужчиной окажется господин, с которым его пассия решилась связать жизнь. Пусть брак без любви, но с достойным, порядочным человеком, который не будет обижать и унижать Амели. — Ну почему ж только по ошибке? Может, по глупости? Хотя нет, такое вряд ли. По глупости, можно сказать, я только женился, но это была лучшая глупость в моей жизни, — улыбнулся Васильев. — А к девицам пойти тогда у меня и возможности не было, поскольку посчитай что всю ночь провел в обществе барышни. — Конечно, барышня-то будет попривлекательнее девиц, — ухмыльнулся Ливен. Васильев ответил серьезно: — Не сочтите это оскорблением Вашей родственницы, но не была она тогда привлекательной. Ни свежести, ни шарма, ни тем более красоты. Лицо осунувшееся, серое, круги под глазами, глаза в поллица. И не барышней она выглядела, а женщиной лет тридцати, на своем веку слишком много повидавшей. Платье опять же на ней мешком висело, словно ей кто-то его из милости отдал… Павел представил Анну такой, как описал Васильев, и сердцу стало больно. Не такой должна быть невеста в день своего венчания с любимым мужчиной. — Когда к Якову Платоновичу ее привез, глаза загорелись, и сразу будто немного другой стала — с внутренним сиянием что ли. Но даже это тогда не добавило ей очарования. Смотреть на такую невесту можно было разве что с жалостью, да и на жениха тоже. Штольман тогда выглядел, как говорят, краше в гроб кладут, лет на пятьдесят с лишним, старик почти. Еще ему пришлось надеть сюртук и рубашку моего покойного родственника, что были не по размеру, его-то, все кровью пропитавшиеся, сожгли сразу… Но им обоим было все равно, что они были в таком непрезентабельном виде, главное, что встретились и смогли судьбу свою друг с другом связать. После венчания словно жизнь к обоим вернулась, и помолодели на глазах, и похорошели. Вот тогда я и понял, что Штольман женился не потому, что чести барышню лишил, а потому что почувствовал, что она и есть его вторая половина. А весной в Петербурге заметил, как он смотрел на жену — такого любящего взгляда я и представить у него не мог. И выглядел он, каким я ранее его знавал, а, может, и моложе — юной-то жене соответствовать надо. И женушка его расцвела — и живость в ней, и очарование появилось. Правда, смущения она преодолеть не смогла, когда Яков Платонович ей меня представил. Поэтому наша встреча была короткой. Но я надеюсь увидеться с ними, когда они будут в столице, как и Эмилия. Хотя, думаю, она вперед меня с ними встретится, в Затонск хоть на пару дней съездит. И что-то мне подсказывает, что не исключено, что она обзаведется приемной дочерью и будет отнимать у нее часть внимания, на которое Вы сами рассчитываете, — серые глаза Васильева чуть прищурились. — Буду только приветствовать интерес Эмилии Николаевны к моей племяннице. Но при всем моем почтении к ней, внимания Анны мне достанется больше, чем ей, все же я дядюшка, притом привеченный. — Не удивлен, что Вы уже успели очаровать новую родственницу. Какая же дама не будет очарована Вами, Ваше Сиятельство? — Такая как Анна, у которой есть любимый и любящий муж Яков, — вслух сказал Павел Александрович и добавил про себя: — И такая как Амели, у которой есть Вы. — Да я и не стремлюсь к тому, чтоб мной очаровывались. Очарование, знаете ли, не всегда бывает… уместным… Но дружеское расположение дамы — это то, что я ценю очень высоко. Возможно, для какого-то мужчины дружеские отношения — это притворство, с помощью которого он намеревается приблизиться к женщине и добиться от нее взаимности, но я рассматриваю их как наивысшую степень доверия и уважения. — Не могу с Вами не согласиться. Васильев подумал о том, что когда возлюбленная князя Ливена вышла за него, тот никогда не преследовал ее, не устраивал сцен, пытаясь вернуть ее, и даже не караулил под окнами в надежде увидеть. Хотя другой мог бы устроить оставившей его любовнице кромешный ад. Он как-то случайно встретил юного князя, тот шел по улице, не разбирая дороги, не потому, что был в усмерть пьян, а так как был раздавлен горем. Не искала встреч и Эмилия Николаевна. Рядом с ней был мрачный, не расположенный к общению мужчина, который и мужем-то являлся только на бумаге, а ее сердце было с красивым, любящим ее молодым князем, по которому она убивалась каждую ночь. Он подходил к двери ее комнаты и слышал рыдания и всхлипы. Сколько раз ему хотелось войти и сказать: «Эмилия Николаевна, ну сделали мы оба ошибку по большой глупости — сочетались браком, но ведь на этом свет не кончился. Как на жену я на Вас не претендую. Возвращайтесь к князю, не мучайте ни себя, ни его. Жить будете в моем доме, как и положено супруге, и от детей, из-за которых Вы за меня пошли, я Вас не отлучу. Но будьте с мужчиной, который может составить Ваше счастье. А если случится чудо, что у Вас от князя будет ребенок, то приму его как своего, Вы же моих приняли». Но он так и не мог набраться смелости сказать ей это. На четвертый месяц их брака ему предложили должность в Москве. Он решил, что если Эмилия Николаевна согласится ехать, то не будет заикаться о своем предложении. Ежели нет, значит, в глубине души она все же не оставила надежду снова быть с Павлом Александровичем, и тогда он скажет ей прямо, что было у него на уме. Эмилия Николаева предпочла перебраться в Москву. Через несколько месяцев после переезда у них появились взаимные чувства — сначала просто дружеские, а спустя какое-то время и романтические, тогда они и стали мужем и женой по-настоящему, Когда семью годами позже они вернулись в Петербург, князь Ливен не попытался возобновить любовных отношений с бывшей метрессой и на этот раз, но стал преданным другом ей и приятелем ее мужу. Павел Александрович был другом семьи Васильевых уже на протяжении почти четверти века и ни разу не дал ни малейшего повода для каких-либо подозрений насчет неискренности его дружеских чувств. Конечно, князь флиртовал, какой же дамский угодник без флирта? Прикладывался губами к руке и щеке Эмилии Николаевны, но на большее не претендовал никогда. И это было выражением симпатии и уважения, но никак не проявлением пылкости. Эмилия оставалась красивой хрупкой женщиной, а после родов приобрела еще большую женственность. Неудивительно, что мужчины делали ей комплименты и искали ее общества. Она была вежлива и мила, никогда не кокетничала и уж тем более не давала авансов. Как-то на одном суаре Сан Саныч невольно услышал разговор князя Ливена с одним светским волокитой: — Граф, оставьте Эмилию Николаевну в покое. — Да Вы, князь, как я погляжу, будете похуже ревнивого мужа, — засмеялся столичный бонвиван. — Боитесь, что Вам меньше достанется? Не Вам решать, кто может оказывать госпоже Васильевой знаки внимания. Ливен ответил спокойным, сдержанным тоном, в котором, однако, можно было почувствовать скрытую угрозу: — Конечно, Эмилия Николаевна вольна принимать их от того, кому симпатизирует. Но Вы явно не из этого числа, Вам она не благоволит. Прекратите навязывать ей свое общество. — А если нет? На дуэль вызовите? — Для того, чтоб вызвать Вас на дуэль, у Эмилии Николаевны есть муж. Но я постараюсь, чтоб до этого не дошло. Я пренебрегу формальностями — отобью… — князь красноречиво посмотрел ниже живота неуемного ловеласа, — у Вас всякое желание продолжать свои поползновения. Вам лучше ретироваться, пока я не посчитал, что этого не избежать. Я не шучу. Васильев даже не подозревал, что граф добивался его жены. Она ему об этом не говорила, а у него на глазах подобного не происходило. Но это увидел Ливен и решил оградить Амели от преследований навязчивого кавалера до того, как это пришлось бы сделать ее мужу. И он был уверен, что это был не единственный случай, когда Павел Александрович заботился о том, чтобы ничто и никто не мешал спокойной счастливой семейной жизни дорогой ему женщины. Князь Ливен пользовался большим успехом у дам и менял любовниц, романы же, как полагал Сан Саныч, были нужны ему скорее для поддержания реноме дамского угодника, нежели поиска той, кому он снова сможет отдать свое сердце. Но его теплые чувства и преданность Эмилии Николаевне оставались неизменными. Даже не смотря на одно обстоятельство, о котором он подозревал. — Сан Саныч, Вы не представляете, как я рад, что у меня обнаружился еще один племянник от моего дорогого брата, да еще и счастливо женатый. «Еще один племянник от дорогого брата, а не первый и единственный ли?» — задал неозвученный вслух вопрос Васильев. — Почему же, могу. Потерять любимого брата, но узнать, что от него остался еще один сын, да к тому же так похожий на него — это поистине большое счастье. И то, что он уже состоит в счастливом браке, следовательно, можно ожидать, что рано или поздно у него появится появится законный наследник, радует еще больше. Да, не Ливен, но ребенок, в котором будет течь кровь Дмитрия Александровича, как и в его сыне. — Да, Вы абсолютно правы, Сан Саныч. И я все же надеюсь, что раньше, чем позже. Сашка-то разве что лет в тридцать сподобится жениться, если не позднее. — И не говорите, — махнул рукой Васильев. — Ладно, Павел четвертной разменял, может, к двадцати восьми и присмотрит кого. А Владиславу четвертый десяток уже, а воз и ныне там. Как бы бобылем не остался. У него, в отличии, к примеру, от Вас, Пал Саныч, служба не такая, чтоб жизнью рисковать и бояться жену вдовой оставить, а детей сиротами. В перебирании бумаг в департаменте никакого риска нет, чтоб на него револьвер решились наставить… или же попытались зарезать… как Штольмана… Так что оправданий тому, что он не стремится семьей обзавестись, для меня нет. — Сан Саныч, и у Владислава еще, как говорится, поезд не ушел. Не девица ведь, которой в этом возрасте нужно успеть запрыгнуть в последний вагон, причем, даже не глядя, что это за состав… Яков вон тоже был убежденным холостяком, но встретил свою любовь и женился почти в сорок лет. — Думаю, Анна Викторовна понравилась бы Дмитрию Александровичу. Он бы не был против этого брака. Так что, приняв участие в его устройстве, я, как смею надеяться, не сделал ничего дурного в глазах Его Сиятельства. — Сан Саныч, Дмитрий одобрил этот брак — заранее. Даже, если можно так выразиться, склонял сына к нему — в письме, которое написал ему перед смертью. Он ведь не знал, что Яков тайно женился. Еще он оставил для Анны перстень жены князя, она его сейчас иногда носит. А свой княжеский перстень попросил переделать в перстень бастарда и отдать сыну, когда тот будет готов к этому. — Вон оно что. Значит, Дмитрий Александрович признал сына. Думаю, для Вас и Александра это имеет значение. Ну и для Якова Платоновича, конечно. По закону, правда, ему ничего, к сожалению, не полагается. — Не полагается, но Дмитрий об этом позаботился — отписал ему с Анной квартиру, в которой мы с ним когда-то жили. Да и мы с Сашей внесем свою лепту. — Не думаю, что Штольман будет приветствовать Ваши намерения, — покачал головой Сан Саныч. — Гордый он для такого, посчитает ниже своего достоинства принимать что-то от вас. — Это Вы попали в точку. Но я-то тоже гордый, чтоб стерпеть, чтоб от меня что-то не приняли… — Пал Саныч, Вы умеете убеждать, я сам это не раз испытал. Помнится, как на одну из годовщин нашей с Эмилией совместной жизни Вы подарили мне дорогую трость с клинком. Я не успел додумать, как сказать, что это лишнее, не обидев Вас, как Вы озвучили свои доводы, почему я должен непременно ее принять. Что хотите, чтоб муж Эмилии Николаевны жил и здравствовал как можно дольше, чтоб наполнять ее жизнь счастьем, а такая трость может весьма пригодиться в критической ситуации, и что она должна соотвествовать уровню сановника. — Такую, только предназначенную для члена семьи князей Ливенов, я подарил Якову. — И как скоро стилет из нее уперся в его грудь, когда он стал ерепениться? — ухмыльнулся Васильев. — Да практически сразу же. У меня не было желания долго слушать его отговорки. Показал ему на деле, что мой подарок — необходимый предмет при его опасной службе. — Про опасную службу. Павел прислал записку, что вряд ли сможет прийти к нам в выходные, так как отправляется в служебную поездку. Она связана с той частью службы, о которой я подумал? — Да, — не стал скрывать Ливен. — Мне пришлось привлечь Павла, так как Серебренников погиб, а Дальберг не оправдал моих надежд, оказался не готов в полной мере его заменить. — А поручик Васильев, Вы надеетесь, оправдает? — Смею надеяться. Он должен выяснить, как погиб Серебренников. При его уме и упорстве, думаю, он достигнет большего результата, нежели Дальберг. — Да, в уме и упорстве ему не откажешь. — Сан Саныч, у меня не было другого выхода. Поверьте, что если бы был, я бы им воспользовался. — Знаю. Вы никогда не делаете ничего, не имея на то оснований. А Павел, что ж, к чему стремился, то и получил, правда, немного не в том виде, как думал, и, возможно, чуть раньше, чем был бы полностью к этому готов. Он ведь с детства хотел быть офицером, как Палсаныч и дядя Николя. Дядя, правда, далеко, чтоб быть наглядным примером, зато Палсаныч здесь. Думаю, большей мечты, чем той, чтоб служить под Вашим началом, у него не было. А за мечты, как известно, нужно платить. Благодарю, Пал Саныч, что оказали содействие, чтоб он был принят в Охрану. Насколько я могу представить, Вы поспособствовали этому? — Не без этого. Но я никогда бы не стал ни за кого ходатайствовать, если б не считал человека достойным. Сан Саныч, вы с Эмилией Николаевной воспитали достойнейшего сына, каким можете гордиться. «А как бы им гордились Вы, если бы он был Ваш», — подумал Васильев. — Да, если честно, я им горжусь больше, чем Владиславом. Влад умный, способный, но вот устремлений никаких. В этом он мне напоминает его мать Ларису. Та тоже, вышла замуж, и все. Никаких целей, никаких порывов, есть, что есть, того и достаточно. Когда я был молод, я воспринимал это как должное, тем более, что любил ее. А когда моей женой стала Эмилия, позже задумался, как бы я потом жил с Ларисой, которой по сути ничего было не нужно кроме комфорта и того, чтоб ее лишний раз не беспокоили, особенно по тем вопросам, где было необходимо приложить усилия. И моя служба была ей не интересна, разве что с точки зрения получения следующего чина, означавшего прибавку к жалованию. С такой женой я бы точно не стал тайным советником. В том, что я достиг этого положения — огромная заслуга Эмилии, которая всегда меня поддерживала, и ради которой я старался стать как можно лучше, не только в личной жизни — как муж и отец наших детей, как человек, но и на службе. — Да, Амели пробуждает в человеке самое лучшее, — согласился Павел. Он подумал о том, что он бы тоже старался ради Амели и Лизы. Но его возлюбленная ушла из его жизни, а жена из жизни вообще, с этого света. И у него остались только сын Саша, формально приходившийся ему племянником, и служба, которая не давала ему сойти ума от горя, поскольку на ней его ум требовался наряду с обычными офицерскими знаниями и умениями, а чаще — гораздо больше их. Служба, позже давшая ему чин подполковника и должность заместителя начальника охраны Императора, в которых он застрял на несколько лет, поскольку лучшего варианта для выполнения негласной ее части не было. Васильев про себя отметил, что если бы Эмилия не решила выйти за него из-за детей, которых, как ей сказали, сама она не могла иметь, а вышла замуж за князя Ливена, он тоже старался бы изо всех сил достичь наибольшего, и был бы сейчас полковником, а то и генерал-майором, а не был вынужден довольствоваться чином подполковника, поскольку полковнику, а тем паче генералу было не по рангу самому выполнять задания, которые он получал от лиц, находившихся на самом верху власти в Империи. — Сан Саныч, полагаете, Эмилия Николаевна с Ларисой уже закончили? — Вряд ли. Лара не была у нас недели две, она с девочками гостила на даче у родителей ее мужа. Сейчас с матушкой не наговорится. — Не хотелось бы уходить, но пора… — Понимаю, день у Вас сегодня был непростой, подготовка к нему тоже. Давайте, зайдем в гостиную вместе, Вы попрощаетесь, и я провожу Вас. Так они и сделали. Прощаясь, Амели взяла с Поля слово, что он придет к ним в следующий раз не через несколько месяцев, а как только у него появится немного больше свободного времени. Значит, нужно будет найти его, это призрачное свободное время, которого у него почти никогда не было, обмануть ожиданий Амели Павел не мог.