Да не оставит надежда

Затонск

Оставшуюся часть ночи Штольман спал очень чутко, даже, скорее, дремал, чем спал. Он опасался, как бы Анна снова ни увидела сон, который напугал бы ее, и ей снова ни стало дурно. Все было спокойно, однако утром, когда подходило время вставать на службу, Анна заметалась и что-то забормотала. Яков Платонович прижал жену чуть крепче: — Аня, я здесь, с тобой. Все хорошо. Анна открыла глаза: — Нет, Яков, не очень хорошо, снова то же, — она дотронулась до своего правого бока. — Опять тот же сон, где человек посчитал, что Павел ударил его клинком? И так же больно? — взволнованно спросил Штольман. — Не совсем. Больно, но не так, как в первый раз, точнее было больно во сне, а сейчас совсем нет, — Анна приподнялась с плеча мужа. — Так ли это? — Зачем мне тебя обманывать? Мне только не по себе, и немного знобит… — Анна села в кровати и скрестила руки на груди. — Аннушка, я согрею тебя. Яков был без пижамной куртки, только в штанах, и через тонкую ночную сорочку, приобетенную во время их поездки в Петербург у мадам Дезире, Анна почувствовала, как он, вплотную придвинувшись к ней и заключив ее сзади в объятия, стал делиться с ней теплом своего тела. Будучи так близко с любимой женщиной, Якову Платоновичу хотелось не только обнимать ее, но и дарить ей ласки, но в тот момент любовные прикосновения были совершенно неуместны. Он только поцеловал ее в шею. Успокоившись и согревшись в объятиях мужа, Анна перестала дрожать. Штольман разжал руки, Анна повернулась в полоборота и провела по его волосам: — Яша, как же мне повезло, что у меня есть ты. — А мне, что в моей жизни есть ты, без кого, повторюсь еще раз, моя жизнь была бы пуста, да что там, имела бы мало значения. — Ты не совсем прав, как полицейского, как следователя она в любом случае имела бы большое значение, ты же Сыщик с большой буквы. Вон как хорошо ты вчера, не сходя с места, доказал, что Павел не мог ранить того человека. Я даже заснула, уже не думая об этом… и не ожидая, что ко мне снова придет подобный сон… Но это случилось. Яков, на этот раз я увидела Павла глазами того человека, но со спины. Он обернулся, посмотрел на Павла, тот шел быстрым шагом к вагону. Так что это несомненно произошло на вокзале. — Значит, человек смотрел именно на Ливена? — Ну а на кого еще ему смотреть, если он посчитал, что это Павел наткнулся на него… ткнул его… и пошел дальше… Он и оглянулся на того невежу, который даже не извинился. — Ты права, на кого еще ему было оглядываться как не на того, кто так бесцеремонно повел себя. Князь Ливен непременно бы извинился, если бы не торопился так сильно. Скорее всего, Павел посчитал, что вместо того, чтоб принять извинения, человек мог затеять ссору, а то и скандал, а он ни в коем случае не мог опоздать на поезд… — Яков, мне очень неприятно, что он считает, что злодей — это Павел, что показывает мне его уже во второй раз… — грустно сказала Анна. — Надеюсь, что в последний. Аня, что и говорить, приятного тут мало, тебе не только обидно, что он думает на Павла, но и больно и нехорошо… Но каждый может ошибаться, даже, оказывается, дух… Скажи, а был ли еще кто-то рядом? Не дальше в толпе, а близко к тому человеку, как и Павел. — Был, какой-то мужчина. Он как и Павел быстро шел к поезду, но Павел забирал вправо, а тот влево. Может, спешил к другому вагону. — Значит, его лица ты не видела? — Нет, только спину. Он немного ниже Павла, среднего телосложения. Одет в темный костюм и котелок. Вот и все. — У него что-то было в руках? Анна напрягла память — казалось, картина только что была перед ее глазами, но она уже стала расплываться: — Да, была трость. В правой руке. — А саквояж или чемодан? — Нет, не было. По крайней мере, я не помню этого… Яков, это и есть тот человек, что заколол несчастного? Ведь ты сейчас как подумал? — предположила Анна. Яков Платонович не хотел говорить Анне большего, чем того было не избежать. Она уже помогла ему, этого хватит. Не нужно давать ей повода снова ввязываться в расследование: — Вполне возможно, что это он. Как и то, что это кто-то другой. Злоумышленник мог после пройти мимо как ни в чем не бывало, а мог и развернуться и пойти обратно. При таком скоплении людей этим человеком мог быть кто угодно… — Надеюсь, на вокзале, кто-нибудь что-то видел. — Коробейников уже был там вчера, но вернулся без результата. Начальник вокзала ничего не видел, так как был занят тем, как бы лучше угодить Его Сиятельству князю Ливену, а дежурный по станции другими, не менее важными делами. Они даже не смогли сказать, прибыл ли пострадавший дневным поездом из Москвы, — не стал скрывать Штольман. — А пассажиры и встречавшие и провожавшие их? — Их еще нужно найти, мы с Коробейниковым этим сегодня и займемся. Так что, судя по всему, у нас будет довольно суматошный день. Днем я определенно домой не зайду. Но вечером обеспечу нас ужином — верну в трактир тарелку и принесу оттуда что-нибудь. — Я могу сделать это сама. Ты за день устанешь… — Но мне будет приятно прийти домой к жене с добычей, как и следует хорошему мужу, — улыбнулся Яков Платонович, перебирая распустившиеся волосы Анны. — Да, особенно после того, как вчера мне повезло с уловом в виде рыбной кулебяки, — поддержала Анна шутливый тон мужа. — Яша, кулебяки осталось довольно много, я отрежу для вас с Антоном Андреичем кусок побольше, остальное потом доем сама. И положу пирожков. Хорошо бы, чтоб вам с ним удалось выкроить время для обеда. — Аннушка, это уж как получится… Одно могу сказать, что кулебяку в саквояже весь день я носить не буду, а то за мной будет бежать стая орущих Затонских котов, и возможные свидетели будут настолько ошеломлены сией картиной, что забудут все, что видели на вокзале пару дней назад. Анна представила Штольмана, за которым бежали мяукавшие коты всех мастей, и рассмеялась. — Аня, как я люблю, когда ты такая веселая, — Штольман поцеловал жену, радуясь, что хоть немного отвлек ее от тяжелых мыслей о том, что Смирнов, точнее его дух, подозревал Павла в смертоубийстве. Он очень надеялся, что дух не будет больше досаждать Анне. — Мне пора собираться, милая моя. Я сам все сделаю. Ты отдыхай. — Неужели и чаю не попьешь? — В участке с пирожками выпью, как приду. Чем раньше я начну день, тем больше успею, — Штольман сказал так, поскольку не хотел, чтобы после нехорошего сна, причинившего ей боль, как душевную, так и физическую, Анна, толком не оправившись от этого, собирала на стол, а еще, чтобы за завтраком она стала и далее выспрашивать про убийство Смирнова. Перед уходом Яков Платонович зашел в спальню и снова поцеловал жену: — Аня, до вечера! Пирожки и кулебяку я взял, твоя часть на столе в кухне. Я накрыл полотенцем. Хочешь, я принесу тебе книгу про английскую гувернантку и хозяина поместья, что ты читала? Может, дальше там не так печально, как на том месте, где ты бросила? — он думал, что если Анна будет просто лежать в кровати, то непременно будет думать о том, что ей приснилось, а с книгой, возможно, отвлечется. — Мне все же хотелось бы узнать, чем кончилась та история. Только ты жульничай, не заглядывай сразу в конец. — Я почитаю позже. Яков, ты иди. Не беспокойся, со мной все будет хорошо. — Пожалуйста, останься в постели хоть ненадолго, полежи. Чтобы Анна тут же не вскочила, Яков Платонович переложил пеньюар со спинки кровати на стул, до которого ей было не дотянуться. Теперь, когда пеньюар уже не был под рукой, может быть, Анна дольше понежится. Из дома Штольман направился к доктору Милцу. У Александра Францевича он застал Коробейникова, его помощник сидел на стуле и поправлял шейный платок, и на его правой ноге отсутствовал носок. Зрелище показалось ему столь забавным, что он не удержался от усмешки: — Что с Вами, Антон Андреич? Неужели с утра на Вас уже успели напасть разбойники? Покалечили и отобрали носок? — Кабы это, Яков Платоныч… — вздохнул Коробейников. — Если б на службе пострадал, а то в управление шел да над нынешним делом задумался. Не заметил колдобины и оступился, да так, что распухло все. Надеялся, хоть до до морга дохромаю… — Заранее решили побеспокоиться о своем вскрытии? Так от того, что ногу подвернули, вроде как Богу душу не отдают, — сыронизировал Штольман. — Яков Платоныч, умереть можно хоть от чего. А у Антона Андреевича растяжение — определил доктор. — Я сейчас наложу ему тугую повязку с мазью. Осторожность и покой, и через пару-тройку дней будет бегать как и прежде. Штольман понял, что день, который и так предстоял быть довольно напряженным, теперь будет еще более трудным. Не гонять же Коробейникова по городу. Даже если он будет пользоваться полицейской пролеткой, самому ему все равно нужно будет ходить. Придется оставить его в управлении, и то, если доктор Милц сочтет это возможным. — Александр Францевич, а на службу Антону Андреевичу можно? В участке делами заниматься? — Отчего же нет? Если в основном будет сидеть, то можно. — Что ж, Антон Андреевич, будете сегодня весь день в кабинете. — Я так подвел Вас, Яков Платонович. — Всякое бывает. — Мы ведь даже пока не выяснили, где Смирнова пытались убить… — снова вздохнул помощник начальника сыскного отделения. — Мы с Вами, Антон Андреич, нет, а кое-кто, похоже, да. — К Анне Викторовне дух приходил? — предположил Коробейников. — Нет, во сне увидела, где этого господина ранили. На вокзале, точнее на перроне. — А кто, она видела? — с надеждой спросил Антон Адреевич. Штольман не стал признаваться, что Смирнов считал виновным в своей смерти князя Ливена. Это Коробейникову и Милцу знать незачем. — Кто именно — нет. Но, похоже, это был господин в темном костюме и шляпе, с тростью, который очень близко подошел к нему сзади и тут же почти мгновенно скрылся в вагоне отходившего поезда. — Яков Платонович, таких господ полпоезда… Я о том, что он в темном костюме, в шляпе и при трости… Не о том, что он приблизился к Смирнову вплотную и тут же, можно сказать, убежал… — Будем искать свидетелей… Александр Францевич, а что там насчет платка и бутылки, что Вам вчера должны были доставить на экспертизу? — Да, городовой принес, сказал, что изъяты у дворника из библиотеки, нашедшего их. В бутылке определенно был растворен тот же порошок, что выпил Смирнов. На платке кровь и выделения из носа, — сообщил доктор Милц. — Антон Андреевич, голубчик, вытяните ногу, чтоб мне было удобней накладывать мазь и бинтовать. Коробейников выполнил распоряжение, но посетовал, что мазь очень дурно пахнет, аж до тошноты. Мол, таким ароматом он распугает всех в участке. — Когда я забинтую, и Вы наденете носок и ботинок, запах будет не столь сильным, — пообещал доктор. — В любом случае, при Вашей травме эта мазь — наилучший вариант. Вы же не хотите, чтобы Яков Платонович в течение нескольких дней проделывал большую часть работы один, только потому, что Вам не нравится запах мази, которая может помочь Вам лучше, чем другие, менее пахучие, но в то же время менее действенные средства? Или чтоб Вы находились дома, боясь, как Вы говорите, распугать запахом окружающих? — Нет, мне и так не по себе, что из-за своей неосторожности я не могу заниматься служебными делами в полной мере, и Якову Платоновичу столь много придется делать самому. А уж чтоб его и вовсе оставить одного, это решительно невозможно. — Антон Андреевич, а Вы извлеките пользу из ситуации. У нас в камере сидит Соловей Разбойник, подозреваемый в ограблении Смирнова. При его допросе Вы намекните ему, что если будет упорствовать, то Вы к нему примените жесткие меры — снимите ботинок и позволите мази благоухать, пока он не подпишет признательные показания, — пошутил Штольман. — Яков Платонович, это уже не жесткие меры, а пытка… — поддержал тон начальника сыска его помошник, а затем спросил уже серьезно: — Допрос Соловьева мне провести прикажите? Или дождаться Вас? — Проведите. Доказательства, что это он ограбил москвича, у нас есть, насчет денег он снова может попытаться выкрутиться, но от паспорта Смирнова отвертеться не сможет. Если же ничего не добьетесь, позже я еще раз допрошу его. Доктор Милц стал накладывать повязку, и Коробейников ойкнул. — Антон Андреевич, Вы вот от растяжения ойкаете, а господин Смирнов несколько часов с раной ходил… Яков Платонович, позвольте поделиться своими соображениями? Подкололи беднягу на вокзале, а порошок он употребил у библиотеки, сильный у него организм, раз смог пройти пару улиц с ранением до библиотеки, а затем и до гостиницы. — Порошок он мог выпить и по дороге, в лавке, где купил лимонад. Хотя не понимаю, зачем он тогда взял с собой бутылку, он же не дворник, чтоб собирать бутылки ради лишней копейки… Антон Андреевич, Вы не припомните, по дороге от вокзала к библиотеке есть лавки, где могли бы продавать лимонад? — Чтоб прямо по дороге, нет. Чуть в стороне есть пара. — Не думаю, чтоб человек с ранением кружил бы по городу в поисках лавки. Он зашел бы в ту, что попалась ему на пути. — Яков Платонович, а что если он шел прямо в гостиницу? Тогда бы он мог проходить мимо лавки Потапова. А у библиотеки оказался, так как ему стало хуже, нужно было посидеть где-то и отдохнуть, и он или увидел скамью издали, на другой улице, или ему подсказали, где такая имеется. — Или же, как вариант, он шел не в гостиницу, а на встречу. Зачем-то же он приезжал Затонск, притом не один раз. — Вы правы, и это возможно. Коробейников осторожно надел носок, а затем ботинок, и еще более осторожно ступил на поврежденную ногу. — Антон Андреевич, оставайтесь у доктора, я возьму извозчика и вернусь за Вами. Штольман помог Коробейникову забраться в коляску и сойти из нее около участка. Дежурный, увидев прихрамывавшего помощника начальника сыска, опиравшегося на Штольмана, вызвался довести его до кабинета. Антон Андреевич со вздохом занял свое место за столом, и буквально следом в кабинет зашел полицмейстер: — Антон Андреевич, мне доложили, что Вы явились на службу не в надлежащем виде. Извольте доложить, что произошло. — Оступился и ногу подвернул. Доктор Милц посоветовал держать ногу в покое, много не ходить. Узнав о травме Коробейникова, Трегубов пришел в негодование: — Антон Андреич! У нас убийство московского жителя, а Вы ногу подвернули! Лучше бы голову себе свернули! — Если бы Антон Андреевич свернул себе голову, он выбыл бы из рядов сыскного отделения навсегда, а не на несколько дней частично. И это ничем бы не помогло нам в поисках убийцы, — резонно заметил Штольман. — И то правда. — Пока я отсутствую в городе с целью поиска свидетелей, Антон Андреевич может допросить Соловьева. — Антон Андреич, Вы уж дожмите тогда его, дожмите! — полицмейстер потрес кулаком. — Постараюсь, Николай Васильевич, но он тертый калач… — И слышать этого не хочу! Что хотите делайте, но чтоб признался! — Трегубов вышел из кабинета сыскного отделения. — Видимо, и правда, придется припугнуть Соловьева душистым запахом мази, — грустно пошутил Коробейников. — Не берите в голову, Антон Андреевич. Николай Васильевич в своем… э… — Репертуаре? — закончил Коробейников фразу за своего начальника. — Не намеренно же я ногу повредил, чтоб от расследования уклониться… — Конечно, нет. Давайте вместе с Вами выпьем чаю. Я принес пирожки и рыбную кулебяку, но кулебяку оставим на обед, поделите кусок пополам. Если мне не удастся вернуться часам к двум, можете съесть и мою часть. — Яков Платонович, давайте я за чаем схожу, — Коробейников на мгновение забыл о своей больной ноге, соскочил со стула, тихонько взвыл и тут же и плюхнулся на сидение. Штольман вздохнул: — Сидите уж, Антон Андреевич, а то Трегубов увидит, решит, что притворяетесь, и еще больше разозлится. Дежурный принесет. После чая с пирожками Штольман отправился на поиск свидетелей. Начать он решил с лавки Потапова. Она была первой на пути к библиотеке и вокзалу. — Ваша Милость, Вы по какому делу? Неужто Матюха вновь что отчебучил? — насторожился лавочник. — Об этом я ничего не знаю. А пришел я к Вам с вопросом. Возможно, пару дней назад продавали лимонад этому человеку, — следователь дал хозяину лавки снимок Потапов стал белее мела: — Ваша Милость, это покойник? — Покойник. Михаил Иванович вернул Штольману карточку, перекрестился и спросил: — Вы что же думаете, что он лимонадом от нас отравился? Так Матюха никак не мог закрытую бутылку испохабить, не то что кофе… — Так он покупал у вас лимонад? — Сам не покупал, но племянник мой прибегал за бутылкой для какого-то господина, сидевшего у библиотеки. Матюха, поди сюда! Живо! — громко крикнул лавочник. — Тут господин Штольман по твою душу пришел. — Чего изволите, Ваша Милость? — показался племянник лавочника Матвей — Ты носил лимонад господину, который сидел на скамье у библиотеки пару дней назад? — Я. — Ему? — Штольман показал фотографическую карточку мальчишке. Тот побледнел, как и его родственник: — Вроде как ему… Ваша Милость! Не виноват я не в чем! — Я тебя ни в чем не обвиняю. Рассказывай подробно, как все было. — После того случая с кофе дядя на меня крепко рассердился. Как забрал меня на следующее утро из участка, где я в камере провел ночь, прописал мне наказание — вместо Ефима покупки доставлять, пока до той поры, как занятия в училище не начнутся. И тряпку масляную отобрал, чтоб у меня больше соблазна не было еще что-то испоганить… — Точно так, Ваша Милость, сказал ему, что теперь это его обязанность с покупками по городу бегать. А коли покупатели будут жаловаться, что нерасторопен, или еще как провинится, так отправлю его обратно в деревню, не посмотрю, что в училище успехи имеет. — Дядюшка, я стараюсь… А тогда я к одной нашей покупательнице по Тенистой улице мимо библиотеки шел, сахар, чай да печенье ей нес. Там на скамейке господин сидел, сомлел, видать, шибко, больно уж вид у него был неважный. Я, как доставил все, тем же путем и возвращался. Тот господин остановил меня, спросил, не посыльный ли я. Я сказал, что у дядя моего лавка, ему помогаю. Тогда он попросил меня принести ему что-нибудь попить, лучше сладкого. Я сказал, что у нас лимонад есть. Он согласился, дал мне и за лимонад, и за услугу. — Из кошелька деньги достал? — Из него, левой рукой, хоть ему и не сподручно было. Правая рука у него на саквояже лежала. А потом он туда бумажник сунул. Штольман подумал, что Смирнову было столь дурно, что он даже не смог положить бумажник обратно во внутренний карман пиджака, поместил, куда было проще — в саквояж. Из саквояжа кошелек Соловей Разбойник и тиснул. — Бутылку потом он сам открывал? — Нет, меня попросил. Шибко его разморило, занедужилось, видать. Да и рука правая у него не особо действовала, может, калека какой… Я ему ее откупорил. Но я больше ничего с бутылкой не делал. Это он сам! Богом клянусь! — Сам, что? — Насыпал в нее что-то. При мне он отпил из нее, может, половину. А потом я оглянулся, он что-то в бутылку сыпал, осторожно так, левой рукой, а бутылку между коленей держал… Он что же отравился тогда этим? Может, насыпал лишку? — Нет, он умер по другой причине. Его закололи. — Закололи? А… причем тогда здесь наш лимонад? — спросил Потапов. — Он всыпал в лимонад медицинский порошок. Судя по всему, когда порошок начал действовать, его ограбили. — Не зря, видать, он за саквояж держался… — высказался Матвей. — Нет, саквояж не украли, взяли только бумажник. — Ваше Благородие! Это не я! Христом Богом клянусь, не я! — Матюха перекрестился. — Я тебе еще раз говорю, я тебя ни в чем не обвиняю. Я хочу выяснить, при каких обстоятельствах это случилось. Ты кого-нибудь поблизости видел, кто-то проходил мимо? — Дама с двумя детьми, прислуга… — А мужчины? — Не проходил, стоял один, курил в двух домах от библиотеки, но не на Тенистой улице, а на перпендикулярной ей Спасской. — В какую сторону смотрел? — Так как раз в ту, где господин на скамейке сидел. — Когда ты уходил, он все еще там стоял? — Все еще. Какую уж по счету цигарку смолил, не знаю… — Описать его можешь? — А то. Рожа у него такая… мерзкая… разбойничья… — попытался подобрать слова Матвей. — Прям аж до мурашек. Я тогда подумал, что хорошо, что мне мимо него не надо будет идти. Штольман был уверен, что Матвей видел Соловьева. Соловей Разбойник заприметил, что господин на скамье чувствовал себя плохо, и выжидал момент, чтоб ограбить его. А когда тот принял порошок и начал подремывать, стянул у него из саквояжа бумажник. Саквояж не стал брать, скорее всего, потому, что боялся привлечь с ним к себе внимание. А кошелек тут же спрятал в карман и был таков. — Господин Потапов, эти свидетельские показания необходимо задокументировать. Вам с племянником нужно сегодня же пойти в участок и рассказать все моему помощнику Коробейникову. И опознать человека. — Непременно сделаем! Выйдя из лавки Потапова, у соседнего дома Штольман столкнулся с Юрием Дубровиным и Егором. — Добрый день, Яков Платонович. — Добрый, Юрий Григорьевич. К сожалению, у меня пока нет для Вас никаких известий от Павла Александровича. — Я и не надеялся получить известия так скоро. Хотя все же надеюсь, что когда-нибудь Его Сиятельство посетит моего попечителя… — Непременно посетит, как только у него появится для этого время, — заверил Дубровина Штольман. — А ты, Егор, как поживашь? — Холошо. Балин, мы видали палавоз и плинца, — похвастался Егорка. Какая приятная неожиданность — Штольману встретились те, кто, возможно, видел, что произошло на перроне. — Вы были на платформе? — Нет, Яков Платонович, чуть дальше. В тот день, когда мы с Его Сиятельством встретились в участке, Егорушка сильно просил меня свести его туда, где есть настоящий паровоз, вот мы позже и пошли к вокзалу, в тот день у нас было много времени — Степан своими делами занимался: Савраску в кузню водил за новой подковой, сбрую ему новую присматривал — такие-то расходы для хозяйства мой попечитель одобряет… Но чтобы посмотреть поезд поближе, надо покупать перонный билет, а это лишняя трата. Мы за оградой стояли. Поезд уже прибыл, пассажиры выходили, Егорушка во все глаза стал смотреть не только на поезд, но и на господ и дам в нарядах, столько-то он ни разу не видел. А потом из здания вокзала вышел Его Сиятельство, я его сразу узнал и показал Егорушке, мол, вон князь Ливен, которого ты принцем называешь, на поезде собрался ехать, торопится на него. Он очень быстро направился к поезду, тут на него налетел один из мальчишек, что бегали по перрону между пассажирами, и князь столкнулся с господином, который шел ему навстречу. А сзади на того господина почти что наскочил еще один. Первый господин обернулся и посмотрел в след Его Сиятельству, а когда снова повернулся в нашу сторону, лицо у него было крайне сердитое, прям-таки свирепое. Он, видно, подумал, что это Его Сиятельство виноват, что его толкнули, а на самом деле князю самому досталось. С таким сердитым лицом он к выходу и направился, довольно медленно. Может, синяк получил при столкновении. «Рану клинком в бок он получил», — подумал Штольман. — А куда он пошел, видели? — продолжил он свой расспрос. — Нет, тогда поезд уже тронулся, Егорушка помахал ему, и мы не стали больше ждать. А господин, видимо, на улицу после этого вышел. Куда же ему еще идти было? — А второй господин, который был сзади? Он тоже к выходу пошел? — Нет, он к поезду поспешил, но не как Его Сиятельство к синему вагону, а к соседнему, желтому*, и вскочил в него как и князь перед самым отправлением. После него только какой-то молодой человек успел, его всей семьей на перроне провожали, пока он со всеми родственниками переобнимался, поезд чуть не ушел. — Господина того хорошо рассмотрели? — Не особо. Он же сначала был за спиной у другого, а потом почти сразу развернулся. На вид лет сорок, усы, бородка аккуратная как у господ, вот и все. — С тростью? — С тростью, — кивнул Юрий, — в руке ее нес. — Не заметили, он стоял на перроне, а потом пошел следом за тем, которого толкнули? — Точно не припомню, но мне кажется, не стоял, а если и стоял, то недолго. Чего бы ему стоять в такой толчее, его бы тоже кто-нибудь пихнул, те же мальчишки. Я тогда сказал Егорушке, что негоже так вести себя, бегать да людей сшибать, иной так рассердится, что и тростью огреет, хорошо если по мягкому месту, а то ведь и по голове дурной может… Начальник сыска подумал о том, что, вероятно, мужчина ехал со Смирновым в том же вагоне и, когда тот сошел с поезда в Затонске, последовал за ним, вонзил в него стилет и тут же вернулся в свой вагон. Вот только от удара пострадавший мог упасть или даже умереть на месте, в зависимости от того, куда бы попал клинок, тогда бы это вызвало переполох. Успел бы он вернуться в вагон? Или ему пришлось бы затеряться на перроне среди прибывших пассажиров и их встречавших, а также провожавших, тех, кто был там до отправления поезда, а потом продолжить путь другим поездом, сославшись на происшествие, помешавшее ему занять свое место? А что, если бы кто-то заметил, как он напал на другого пассажира и, как говорится, поймал его за руку на месте преступления? Или ему было все равно, что будет потом? Главным было убить или, по крайней мере, ранить Смирнова, даже если он сам будет арестован? Для того, чтоб так рисковать своей свободой, должна быть веская причина. Скорее всего, месть за что-то, по мнению этого человека, очень серьезное. Но мщение обычно планируют, вынашивают его план, а здесь, судя по всему, встретив Смирнова, человек воспользовался оказией. С большой долей вероятности следователь Штольман мог предположить, что этот господин потерял Смирнова из виду, не знал, где он находился, и, случайно увидев его в поезде, решил тот час поквитаться с ним. Найти этого человека будет непросто. Нужно будет опросить тех, кто в Затонске сошел с поезда, желательно из того вагона и соседних, вдруг кто-то запомнил этого господина в вагоне или на платформах — в Москве или на станциях между Белокаменной и Затонском и сможет описать его более подробно. Нужно будет расспросить начальника вокзала и дежурного по станции про Затонских пассажиров из тех вагонов, а также извозчиков подвизавшихся у вокзала. Но прежде он задаст этот вопрос Дубровину. — Юрий Григорьевич, а Вы видели тогда кого-нибудь из знакомых? Меня по большей части интересуют пассажиры вагонов, перед которыми случилось происшествие. — Его Сиятельство, если позволительно считать его знакомым… — А помимо него? Кого-нибудь из Затонска? — Пару человек я видел прежде в городе, но кто такие, не скажу. — А кого-нибудь, кого можно было бы как-нибудь опознать? — Был офицер в белом мундире, вроде бы капитан, он вышел как раз из одного из тех вагонов, к которым спешили Его Сиятельство и второй господин. Больше никого примечательного не припомню. Штольман рассудил, что капитан, если, конечно, он не был из состоятельной семьи, вряд ли ехал первым классом, как князь Ливен, более вероятно, что он прибыл во втором, как и подозреваемый. Если офицер был из Затонского гарнизона, то определить, кто это, не составит труда. Но если он приехал к кому-то в гости, с этим будет сложнее. Но шанс есть — извозчик мог запомнить, куда доставил его. Это касалось и других пассажиров, сошедших с поезда в Затонске. Хорошо бы иметь хоть какие-то приметы тех, кто ехал во втором классе. Юрий мог и не обратить внимания, а вот Егорка, который глазел на господ, мог запомнить что-то, что его поразило. Как говорится, попытка не пытка. — Егор, ты внимательно разглядывал поезд? Мальчик кивнул: — Ага. — Какие в нем были вагоны? — Синенький, желтые, зеленые и количневые. — Ты молодчина, все углядел, — похвалил ребенка Яков Платонович. — А господа и дамы из желтых вагонов, какие они были? Ты кого-нибудь помнишь? Если вспомнишь, я потом проведу тебя на перрон посмотреть поезд поближе, не из-за ограды. Я тебе обещаю. Но только если ты мне скажешь правду, а не будешь придумывать. У Егорки загорелись глаза — барин обещал подвести его к паровозу, а тятенька Юрий Григорьич сказал, что для того нужна денежка, а у него ее нет. — Ну так кого ты видел? — Балыню с колзиной на голове, — хихикнул Егорка. — Егор! Что ты городишь? — одернул Юрий брата. — Как может быть на голове у барыни корзина? Яков Платонович догадался, что мальчик видел даму в шляпе, которая напомнила ему корзину. Может, она была украшена цветами или фруктами, вот Егорка и подумал про корзину. — А что было в корзине? — Яблоки и глуши. Ну вот, уже есть какая-никакая примета возможной свидетельницы, которую мог запомнить и извозчик, если она брала пролетку. — А еще кого ты видел? — Лыженькую собачку, она махонькая, балин ее на луках нес. — Было такое, — подтвердил Юрий. — Но тот господин не был пассажиром, он встречал пожилого мужчину, может, отца, насколько я помню, у желтого вагона. У Штольмана появился еще один потенциальный свидетель — пожилой господин, который, скорее всего, приходился мужчине с собачкой родственником. Последний вряд ли бы пришел с собакой, если бы он знал старика по службе. Мужчин с маленькой рыжей собачкой опять же мог припомнить извозчик. — Егорка, ты запомнил еще кого-нибудь? Мальчик помотал головой. — Жаль. Но ты мне очень помог. — Балин, тепель ты сводишь меня к паловозу? — Я обязательно свожу тебя к паровозу, но не сейчас. В другой раз. Егорка насупился, казалось, он сейчас заплачет. Он так старался, а, барин, похоже, обманул его. — Егор, раз я обещал тебе, я непременно сделаю это. Твой тятенька это подтвердит. — Егорушка, Яков Платонович — хороший и честный человек, он не станет лгать. — Не стану. Егор, я проведу тебя вдоль всего поезда и даже попрошу начальника вокзала, чтоб он разрешил тебе потрогать паровоз. Думаю, когда вы с тятенькой придете ко мне в участок в следующий раз, у меня такое разрешение уже будет. Юрий понял, что Штольман сдержит свое слово, но сейчас он слишком занят и не может тратить драгоценное время на то, чтобы гулять с маленьким мальчиком вдоль поезда, Егор ведь захочет разглядеть и потрогать все, что позволит ему барин. — Вот видишь, Егорушка, Яков Платонович настолько добр, что даже хочет похлопотать за тебя. Только тебе нужно подождать. Ты должен понять, что получить такое разрешение требует времени. Егорка кивнул, потрогать настоящий паровоз — это такое важное дело, что даже барину из полиции нужно разрешение. Придется обождать, пока барин получит его. Он крепче прижал к себе игрушечный паровоз, с которым почти не расставался. — Юрий Григорьевич, а как люди, не обижают Вас? Скажите, как есть. — Взгляды нехорошие и перешептывания были, — не стал скрывать Юрий, — но чтоб в лицо сказали то, что думают, пока нет. Может, кто видел, что мы к Вам в участок приходили, слухи пошли, что племянник Его Сиятельства от нас не отвернулся, вот и не решаются открыто свое презрение выказывать. — А есть те, кто Вас поддерживает? — Вы с Анной Викторовной и Марфой Федоровной. Еще сосед наш Алексей Александрович Карелин заезжал, сказал, что я могу обращаться к нему в любое время, если мне потребуется помощь. Хороший человек, сердечный. Вот только грустный почему-то, будто беда у него какая приключилась. Раньше он был не такой. Штольман не знал, что Карелин — сосед Дубровина, а вот что у него за беда — знал. И очень надеялся, что Ливен если не найдет его приемную дочь Таню, то хотя бы продвинется в ее поисках. Якову Платоновичу хотелось приободрить Юрия, сказать что Анна Викторовна раздобыла одежду для Егорки, но он подумал, что она, вероятно, хотела сделать сюрприз. Однако, что если Юрий собирался потратить деньги на то, что у его брата и так будет? — Юрий Григорьевич, Вы еще не прикупили никаких обновок для Егора? — Присматриваюсь. Не хочу купить то, что под руку попадется. — Это правильно. Не торопитесь. Для сапог с пальто погода еще не наступила. Конечно, лучше об этом позаботиться заранее, но, как Вы и сказали, не покупать первое попавшееся. — Сапоги проще найти, чем такое пальто, как Его Сиятельство сказал. Такое, небось, шить надо, а я не знаю, где, да и во сколько это обойдется. Наверное, придется купить Егорушке такое, какое уж будет. Штольман посмотрел на личико Егорки, тот снова хмурился, но не посмел ничего сказать тятеньке. Видимо, Юрий уже дал ему понять, что заветное пальто так и может остаться его несбыточной мечтой. — Егорка, не сомневайся, будет у тебя синее пальтецо с золотыми пуговками, непременно будет. Юрий Григорьевич, я спрошу насчет пальто у Анны Викторовны, думаю, она найдет для вас хороший вариант. — Спасибо Вам, Яков Платонович. И Анне Викторовне мою благодарность передайте. — Обязательно передам. А Вы в лавку к Потапову шли? — Туда. Хотел Егорушке что-нибудь купить. — Егор, а что бы ты хотел? — спросил Яков Платонович. — Пляник. Балин, ты купишь мне пляник? — Егорушка, нельзя просить, это нехорошо, — пристыдил Юрий Егорку. — Тебе Анна Викторовна, жена Якова Платоновича, и так конфет давеча дала. — Юрий Григорьевич, уж пряник-то Егор сегодня определенно заслужил. — Ну тогда мы Вас здесь подождем, не будем в лавку заходить. Штольман купил у Потапова пряников и отдал кулек расплывшемуся в улыбке от счастья Егорке — не настоящий паровоз сегодня, так хоть пряники от доброго барина. — Спасибо Вам, Яков Платонович, пойдем мы. Степана встретим да прямо домой поедем, а то в городе для Егорушки… уж больно много соблазнов… Хоть привожу его в город почти каждый день, так как он радуется, что много чего нового видит, а позволить почти ничего себе могу, поэтому и стараюсь не водить его туда, где деньги надобны, — смущаясь, признался Юрий. — Юрий Григорьевич, я надеюсь, что Ваше положение в скором времени улучшится благодаря стараниям Павла Александровича. — Я тоже. Нам несказанно повезло, что в нашей с Егорушкой жизни появился такой благодетель как Его Сиятельство. И такие прекрасные люди как Вы с Анной Викторовной. Я Вам еще меда с вареньем пришлю. Его Сиятельству я уж, наверное, такое передавать не стану, у него в поместьях, поди, свое имеется. Хотя такого крыжовенного варенья он, пожалуй, никогда не пробовал. Как Вы считаете, Яков Платонович, когда Его Сиятельство в следующий раз приедет в Затонск, я могу передать ему баночку варенья? Или это будет выглядеть совсем… нелепо? — Отчего же? Павел Александрович любит сладкое. Думаю, он будет рад Вашему варенью, — Штольман был уверен, что князь Ливен не счел бы нелепостью то, что молодой помещик желал отблагодарить его так, как мог, пусть и вареньем. — Тогда Вы дайте мне знать, когда Его Сиятельство приедет. — Обязательно. А Вы не откажите мне в просьбе. Если Вы или Егор вспомните еще что-то, что Вы видели на вокзале, пожалуйста, сообщите об этом мне или господину Коробейникову, моему помощнику, даже если Вы посчитаете это мелочью. — Я непременно приду к Вам в управление. А что же все-таки случилось, Яков Платонович? Вы мне так и не сказали… Вы бы не стали расспрашивать… из любопытства… Хотя, наверное, я и не в праве Вас об этом спрашивать. — Разве я Вам не сказал? — Штольман сделал вид, что забыл упомянуть причину его интереса. Ему не хотелось говорить об убийстве, но раз уж Дубровин спросил его прямо, он должен дать честный ответ: — Убили того господина, которого толкнули на вокзале. Поэтому я и задавал Вам с Егором столько вопросов. Любая деталь при расследовании может оказаться существенной. — Убили? — Юрий нахмурился точно так же, как Егорка. — Но ведь не на вокзале? Или это случилось после того, как мы с Егорушкой ушли оттуда? — На вокзале его только ранили, умер он позже, в гостинице… — В гостинице мы не были, только на вокзале… И больше туда не пойдем… без нужды… — Тятенька Юлий Глигольич, а палавоз? — спросил Егорка, жуя пряник из кулька, который дал ему барин. — Паровоз мы обязательно посмотрим. Раз уж тебе обещал Яков Платонович. А пока давай-ка поспешим, наш Савраска уже заждался нас. Он очень обрадуется, когда ты дашь ему кусочек пряника. Егорка воодушевился кормлением лошади, отдал кулек с пряниками, который каким-то чудом удерживал вместе с игрушечным паровозом, Юрию и потянул его: — Тятенька Юлий Григольич, пошли сколее! От лавки Потапова Яков Платонович проследовал в библиотеку. На скамье, которая была в тени от высоких деревьев, недаром улицу назвали Тенистой, никого не было. А внутри был только скучавший в отсутствие читателей с книгой библиотекарь Писарев. Он сказал, что в тот день заходил директор мужской гимназии, вернул сборник стихов, но это было, скорее, до часа, чем после. А между часом и тремя, в промежуток времени, который интересовал господина следователя, точнее ближе к двум, был только Юрий Дубровин с братом. Молодой человек взял роман «Отцы и дети» Тургенева, который спрашивал ранее, но он был у другого читателя, книгу Аксакова и сказки. Чуть позже Писарев выходил на улицу, проверить, как дворник подметал двор, и видел, как Дубровины сидели на скамье, и мальчик разглядывал картинки в книжке. А потом Юрий Григорьевич быстро протянул ему что-то светлое, скорее всего платок, и забрал у него книжку. Больше он ничего не видел, так как вернулся в здание. Штольман понял, что молодой папаша с сынком, о которых говорил дворник, и были Юрий Дубровин и Егорка. У Егора пошла носом кровь, и Юрий дал ему платок, а мальчик его обронил. Этот платок дворник позже и нашел. Об этом случае Юрий ему не рассказывал. А если б он спросил его, почему он не сказал о том, что произошло около библиотеки, так услышал бы в ответ, мол, так Вы же, Яков Платонович, не спрашивали. Дубровин вряд ли бы рассказал ему и про то, что они ходили к вокзалу, если бы Егорка не похвастался, что видел паровоз и принца. Смысла искать сейчас Юрия не было — за те минут двадцать, что он шел к библиотеке и беседовал с Писаревым, Юрий с братом уже могли и покормить пряником Савраску, и отправиться на нем в свое имение. Ему оставались только служащие вокзала. Извозчиков он сможет опросить только тогда, когда прибудет поезд, маловероятно, что кто-то из них будет так долго ждать пассажиров. Однако, у вокзала было две пролетки. Один из извозчиков ожидал господина, покупавшего на станции билет, он сказал, что в тот день днем он отвозил одну семью на пристань, а потом забирал пассажиров оттуда, и на вокзале не был. А второй припомнил даму в шляпе с фруктами, ее дожидалась коляска, как и пожилого господина, которого сопровождал мужчина помоложе с рыжей собачкой. А про офицера он сообщить ничего не мог. На вокзале Штольман узнал еще меньше. Начальник вокзала Дрововозов сказал, что как бы он ни желал помочь Его Милости, вплоть до отправления поезда он не видел ничего, так как его задачей было обеспечить Его Сиятельству князю Ливену место в этом поезде, и ему было не до того, чтоб смотреть в окно на платформу. На всякий случай Яков Платонович спросил про мужчин с собакой и женщину в примечательной шляпе, выглядевшей как корзинка с фруктами. — Я видел даму в подобной шляпе ранее, но кто она — не имею представления, — развел руками Дрововозов. — Вам, Ваша Милость, лучше обратиться в пару магазинов и мастерских, где одеваются Затонские модницы. А уж сколько с собаками встречавших приходит, и не сосчитать. В основном, конечно, дам так встречают или детей — тех, кто по своей живности соскучился. Но по животинке ведь и старик может скучать… Дежурный был еще менее полезен. Он пробурчал, что от обилия пассажиров каждый день у него мельтешит в глазах, и запомнить кого-то он просто не в состоянии. Относительно прибытия дневного поезда из Москвы в тот день он помнил только то, что несколько раз шугал мальчишек, бегавших по перрону среди пассажиров, в то время как взрослые, с которыми они прибыли в третьем классе, были заняты разговорами и не пытались хоть как-то пристунить своих сорванцов. А больше он ничего сказать не может. — Как же не можете, если когда вчера Вас расспрашивал мой помошник, Вы сказали, что те пассажиры были не из Затонска? — задал закономерный вопрос Яков Платонович. — Верно, господин Штольман. Забыл совсем. Случайно услышал, что одним ехать в какую-то деревню, но отправятся они туда на следующий день, остановятся на ночь на постоялом дворе, и если у других будет желание, они могут потом встретиться. На что был ответ, что им всем надо на пристань, чтоб успеть на пароход. Плыть им только до следующей остановки, поэтому не хотелось бы терять день. Но к чему мне эти подробности держать в голове? Кроме этого мне уж точно добавить нечего. Штольман решил вернуться на вокзал, когда прибудет поезд из Москвы, чтоб, по возможности, опросить кондукторов и других извозчиков, а пока продолжить поиски свидетелей в Затонске, начав с ближайшей шляпной мастерской, расположенной на Вокзальной улице. Но и там ему не повезло, ее владелица с уверенностью сказала, что такой шляпы они не делали, а насчет того, какая дама могла бы ее носить, не имела никаких соображений.