Да не оставит надежда

Штольман не пробыл в кабинете один и пары минут, как к нему зашел штабс-капитан Розен с конвертом в руке. — Господин Штольман, я к Вам. С поручением. Яков Платонович предположил, что Розен принес ему приглашение на свадьбу. — Приложу все мои усилия, чтобы быть. — Приложите? Но ведь не состоится… — немного обескураженнно сказал штабс-капитан. — Венчание не состоится? — Яков Платонович был озадачен. Что могло случиться за пару дней, что помолвка Розена с дочерью полицмейстера уже разорвана? Молодые крупно поссорились, и Розен пришел к Трегубову просить его, чтобы тот повлиял на Анастасию Николаевну? Или же надумал обратиться к нему за советом, как лучше наладить с ней отношения? — Венчание? Бог с Вами, господин Штольман! Нет, венчание, конечно, будет, в середине сентября думаем… Я про дуэль. Что она не состоится. — Подождите, штабс-капитан, Вы про какую дуэль? — Как про какую? Про Вашу с полковником Симаковым. Штольман посмотрел на Розена с еще большим недоумением: — Я не вызывал полковника на дуэль… пока… Или это он решил прислать мне вызов? По поводу того, что я только своим появлением в гарнизоне оскорбил его? Но если он уже решил, то почему не состоится? — Ничего полковник не решал. За него все решили. — Кто? — Подполковник Вознесенский… Господин Штольман, Вы, пожалуйста, выслушайте… — Я слушаю. Вы присаживайтесь. Штабс-капитан Розен занял стул напротив начальника сыскного отделения. — Говорить о таком и неприятно, и совестно… Меня к Вам отправили, потому что мы знаем друг друга хоть немного, и еще потому, что все же я полицмейстеру будущий родственник, вроде как почти что не чужой человек… в общем, в качестве… парламентера… — Парламентера? — переспросил Штольман. — Да, чтобы, по возможности, уладить дело, пока оно не зашло… слишком далеко… Полковник Симаков после Вашего визита вчера еще больше набрался и разошелся почем зря… Адъютант Зуев утихомиривал его как мог… Потом, как только в гарнизон вернулся подполковник Вознесенский, который отсутствовал по какому-то делу, доложил ему обо всем… У того аж волосы вокруг лысины встали — от того, что полковник накуролесил… Подполковник Вознесенский — человек хороший, он тоже тогда Баллингу на погребение давал, у него матушка — немка… Он через нее приходится каким-то родственником Тизенгаузенам, в том числе и тому самому… ну понимаете, кому… Штольман понял, кого имел в виду Розен — выпускника Императорского училища правоведения, которое когда-то закончил он сам, Николая Тизенгаузена, сделавшего блистательную карьеру и ставшего тайным советником, сенатором присутствующим и первоприсутствующим в Уголовно-кассационном, Уголовном департаментах и в Особом присутствии для обсуждения дел о государственных преступлениях Правительствующего сената… — Понимаю. И что все-таки произошло? — Подполковник Вознесенский за голову схватился, когда волосы на место легли. Сказал, что не хочет еще большего скандала вокруг гарнизона, и так уже отметились, где только можно… Полковник Симаков, тут, похоже, последние дни отбывает, а другим офицерам еще служить и служить… Не связывались с ним только по той причине, что в таком состоянии с ним вообще дела иметь невозможно, да и, что уж говорить, надеялись, что скоро переведут его куда-нибудь… А тут его художества за стены гарнизона вышли… Такой человек как Вы непременно полковника Симакова вызовет на дуэль. Сам он не в состоянии даже на ногах стоять будет, а к барьеру выходить вместо него никто из офицеров не станет. Он ведь своими выходками всех опозорил, весь гарнизон… В общем, подполковник решил не доводить ситуацию… до той точки, когда уже изменить ничего нельзя… И взял все в свои руки — в буквальном смысле этого слова. В баню его вместе с Зуевым притащил, и хмель, и дурь из него там выбил, где веником… а где, возможно, и чем пожестче… Полковник хоть что-то соображать стал. Подполковник в бане его и оставил — проспаться, а адъютанту приказал его караулить, чтоб тот, не дай Бог, опять не налакался. А утром снова в баню пришел, водой холодной там полковника окачивал, пока тот в более или менее сносное состояние не пришел. И бумагу ему велел писать, а не то рапорт отправит начальству Дубельта в Главный штаб. Ну вот я ее Вам и принес… на рассмотрение… — А какое отношение к этому имею я? — спросил Штольман, выслушав цветастое повествование Розена. — Самое прямое. Теперь Вам решать, что будет дальше… — С какой стати? У полковника Симакова есть начальство, пусть оно и решает. — Начальство тут будет привлечено, если Вас не удовлетворит исход. А подполковник Вознесенский до этого доводить не хочет… Поэтому и отправил меня к Вам с этим… — Розен наконец отдал Штольману конверт. Яков Платонович вскрыл его, в нем был один лист, на которым не было ни единой прямой строчки, все они выглядели как волны в сильный шторм. Штольману пришлось вчитаться, чтобы разобрать эту писанину. Полковник Симаков сообщал, что его бес попутал, тянул за язык говорить всякие непотребства. Сейчас из него беса изгнали, и он осознал, что был решительно неправ, поэтому просит принять его искренние извинения относительно содеянного. Штольман не мог понять, действительно ли это были извинения человека, находившегося не совсем в здравом уме, или же намеренное оскорбление, завуалированное под такие извинения. — Штабс-капитан, это что? — помахал листом бумаги Яков Платонович. — Извинения полковника Симакова… чтоб не доводить до дуэли… — Вы их читали? — Как можно? Это же не мне предназначалось. Я только вроде… вестового… Штольман припомнил, что не так давно уже где-то слышал про черта. Так это ведь Дубельт рассказывал ему про свои инспекции и среди прочего поведал о полковнике, которому мерещились черти в мундирах, и он признавал, что одеты они не совсем по уставу — сапоги на копыта не надеть, и головные уборы с дырами, так как от рогов рвутся… Но тот полковник дошел до такой кондиции, как сказал Дубельт, месяцев за восемь. А в случае с Симаковым с отъезда проверяющего прошло всего несколько дней, и он уже тоже с бесом отношения имеет? — А раньше было, что полковник Симаков уходил в запой? — При мне только один раз, недели две-три страшно пьянствовал, но там это было… простительно, у него была уважительная причина — отец умер. — До такой степени пил, что отец к нему являлся? Может, подбивал его на какие-то непотребные деяния? — Этого не знаю. Если для Вас это так важно, то я могу спросить у адъютанта Зуева. — Нет, это ни к чему… Меня больше интересует другое, отправляя Вас ко мне, подполковник Вознесенский… уполномочил Вас рассказать мне о том, что он… предпринял относительно начальника гарнизона? — Никак нет. Это я по собственному почину решил изложить… чтобы Вы могли иметь более полное представление о сложившейся ситуации. — А откуда Вам стали известны подробности? — Так от Зуева и стали. Мы с ним приятельствуем. Но он рассказал мне не для того, чтобы выставить полковника перед Вами в еще более неприглядном свете, а так как надеется, что Вы поймете, что его состояние совершенно не то, чтобы участвовать в дуэли. — Я до сих пор не понимаю, отчего у него такая… забота, — с иронией произнес Штольман. — Он получил должность адъютанта в штабе после того… что произошло с поручиком Львовым, то есть занял его место. И вскоре полковник оценил его старания, Зуев стал к нему ближе, чем был Львов. Вот он за полковника Симакова и переживает, чтобы для того не было еще более плачевных последствий, чем те, которых уже не избежать… — А подполковник Вознесенский? Каков его интерес в этом? За честь гарнизона радеет? Или за свое будущее место? — Это Вы сами у него можете спросить. Он в тактире — на тот случай, если мне не удастся Вас убедить, и Вы захотите переговорить с ним… Если Вы желаете, я могу сходить за ним. Яков Платонович решил, что Вознесенскому лучше не появляться в управлении полиции, чтобы не возникло ненужных вопросов у того же Трегубова. Розен мог сказать, что заходил повидать будущего тестя и заглянул к начальнику сыска просто поприветствовать его. С подполковником Вознесенским такое не пройдет. — Нет, не стоит. Я схожу сам. Где он ожидает? — В «Повороте судьбы». «Ну а где же еще? Другого-то места во всем Затонске не сыскать!» — отпустил про себя язвительную ремарку Яков Платонович. — Передайте подполковнику, что я буду через несколько минут. Розен удалился. Штольман известил дежурного, что у него дела в городе, и направился в «Поворот судьбы». По дороге он предался размышлениям. Он полагал, что предположения капитана Касаткина могли быть не так далеки от истины, но касалось это больше не того, как воспримет ситуацию Дубельт и его начальство, а того, как она могла отразиться на подполковнике Вознесенском. Скорее всего, Вознесенский опасался, что рано или поздно до его родственника Тизенгаузена дойдут слухи о том, что в Затонском гарнизоне имела место дуэль между племянником, пусть и незаконным, князя Ливена, заместителя начальника охраны Императора и потерявшим человеческое обличие полковником Симаковым, оскорбившим как Штольмана, так и князя, столько близкого к Государю… а подполковник Вознесенский не сделал ничего, чтобы пресечь инсинуации пьяного полковника или хотя бы позже предотвратить дуэль… При его появлении в трактире из-за дальнего стола поднялся офицер, которого Штольман ранее не видел. Подполковнику было около пятидесяти лет, он был высоким, крепкого сложения мужчиной, такому и усилий много не нужно, чтобы привести Симакова в более приличествующий вид. — Подполковник Вознесенский Сергей Арсеньевич, — представился он, когда Яков Платонович подошел ближе. — Благодарю Вас, господин Штольман, что согласились со мной встретиться. — Подполковник, Вы специально выбрали это место, чтобы напомнить мне о моем положении, том, о котором стало известно после скандала здесь? — задал Штольман вопрос, и только потом осознал, что сделал это вслух, а не про себя. К сожалению, слово не воробей, вылетит, не поймаешь. Он, на этот раз точно мысленно, посетовал, что был настолько рассержен из-за ситуации, в которой оказался по вине полковника Симакова, что повел себя не лучше его — нахамил незнакомому человеку. Вознесенский не увидел, или притворился, что не увидел грубости в словах Штольмана: — Ни в коей мере. Я выбрал место, куда приходят офицеры гарнизона, только и всего. Никаких скрытых мотивов у меня не было. — Хотелось бы верить… Хотя, может, Вы надеялись, что эта встреча не понадобится, что все решится без Вашего участия? — Не особо, — честно сказал подполковник Вознесенский, — иначе бы не приехал вместе с Розеном. Но все же решил — а чем черт не шутит… — Вы какого черта сейчас помянули? Того, которого изгнали из полковника Симакова? — еще больше сдвинув брови, спросил Яков Платонович. — Я не понимаю Вас, господин Штольман. О чем Вы? — О послании, которое мне от Симакова принес Розен. — А причем здесь черт? — Подполковник, Вы записку читали? — Пытался — чтобы удостовериться, что полковник действительно принес Вам свои извинения, но многого не смог в ней разобрать. — А вот я разобрал… И хотел бы знать, что сие означает… — Штольман вынул из внутреннего кармана пиджака лист и зачитал написанное Симаковым. Лоб и лысина подполковника покрылись испариной. Он был настолько ошарашен, что сел на стул и вытер пот не платком, а перчатками, лежавшими на краю стола в фуражке. Затем отхлебнул из чашки, стоявшей перед ним, и пробормотал: — Прошу Вас, не сообщайте об этом Его Сиятельству… — Не могу Вам ничего обещать, пока не узнаю, как это следует воспринимать — как бред выжившего из ума человека или очередное оскорбление. — Это ни в коей мере не оскорбление, в этом я могу поручиться. Каких бы слов до этого не бросал Симаков, унизить таким способом он не мог. Вероятно, от чрезмерного пьянства у него действительно помутился рассудок… Господин Штольман, присядьте, пожалуйста. Давайте, если возможно, поговорим… спокойно… Штольман сел напротив подполковника, поставив на соседний стул саквояж, положив на его шляпу и приставив к стулу трость — ту, что, как и саквояж, ему подарил Павел. — Вам чай или кофе? — задал нейтральный вопрос Вознесенский. — Пожалуй, кофе, чай я уже попил дома, — ответил Штольман, подумав, что чашка кофе, вероятно, поможет ему больше контролировать себя. По крайней мере, если уж захочется сказать еще что-то едкое, можно будет сделать глоток напитка и за эти пару секунд подобрать менее резкие выражения. Якову Платоновичу подали кофе, настолько горячий, что он немного обжег язык. Он хмыкнул про себя — знак, что острый язык может не довести до добра, и его лучше если не прикусить, то чуть… повредить? Вознесенский молчал, и ему пришлось продолжить разговор самому: — У полковника были подобные срывы? — Был один, зимой, тогда произошло нечто, по поводу чего в гарнизон прибыл полковник из Штаба округа, и буквально сразу после его отъезда Симакову сообщили из дома, что умер его отец. После этого полковник пил недели две, не меньше, но разума не терял. Что с ним случилось сейчас — даже не представляю. — А мне кажется, представляете, только не хотите говорить, — жестко сказал Штольман. — Полковник из Штаба округа недвусмысленно дал понять Симакову, что если случится еще какое-то… происшествие, то, если ему повезет не лишиться погон, количество звезд на них изменится отнюдь не в его пользу… — Вы правы. В тот раз он отделался выговором и надеялся, что, хотя, конечно, ему такого… провала никогда не забудут, больше не произойдет ничего, что бы стало… даже не знаю, как выразиться… — Последней каплей терпения начальства. — Да, можно сказать и так. После случая в этом трактире, имевшем для Вас столь печальные последствия, полковник Симаков приходил к Вам с извинениями за недостойное поведение подпоручика Никанорова. Извинения Вы приняли, и он, как говорится, перекрестился, посчитав, что вопрос был исчерпан, и что слухи вряд ли дойдут даже до командования округа, и, следовательно, ему не стоит опасаться гнева начальства. Но потом в Затонске появился князь Ливен, для которого, как понял полковник, по-видимому, одних его извинений было недостаточно, и он решил воспользоваться своими связами, чтобы поквитаться с ним, поскольку именно после этого в гарнизоне появился полковник Дубельт из Главного штаба… а с ним и новые проблемы для Симакова… Яков Платонович пригубил горячий кофе и сказал холодным тоном: — Полковник Симаков обвинил меня в том, что это я известил князя Ливена о произошедшем в Затонске. Но я никогда не сообщал Павлу Александровичу ничего о том случае и его последствиях. Не в моих принципах жаловаться родственнику. Для меня было неожиданностью, что слухи об этом дошли до Петербурга в целом и до Павла Александровича в частности. — Не сообщали? — искренне удивился Вознесенский. — А как же тогда Его Сиятельство узнал об этом? — Ну уж точно не от меня. Возможно, кто-то случайно увидел статью в «Затонском телеграфе» и поделился с ним, как это произошло с моим бывшим сослуживцем, который узнал об этом от знакомого, прочитавшего эту статью в поезде, — озвучил Штольман Вознесенскому вариант, о котором написал ему Белоцерковский. — Что ж, и такое могло быть. Однако, у полковника на этот счет другое мнение. В любом случае, в его понимании, прибытие представителя Главного штаба — это следствие создавшейся вокруг Вас ситуации. — А то, что гарнизон мог быть в сфере интересов Главного штаба по другой причине, например, той, что в нем находился полигон, Симаков не рассматривал? Вознесенский не сделал даже попытки изобразить удивление, когда Штольман упомянул секретный объект, а ответил прямо:  — Нет, не рассматривал. По поводу полигона в гарнизон из Главного штаба никто не приезжал. Только полковник Фредерикс из Штаба округа, которому и было поручено заниматься вопросами, касающимися объекта. Вот он был в Затонске несколько раз, последний — зимой. Он тогда рвал и метал, снял стружку с Симакова, попало и мне, хотя в произошедшем моей вины не было. — Полковник Фредерикс? Барон? — уточнил Яков Платонович. — Да, барон Андрей Федорович Фредерикс. Вы с ним знакомы? — Нет. Просто подумал, что до барона Фредерикса все же могли дойти слухи о, как Вы выразились, ситуации вокруг меня, и, возможно, через него достигли кого-то, кто поделился ими с князем Ливеном, а, может, это сделал и он сам. — Господин Штольман, барон Фредерикс — в Москве, а князь Ливен — в Петербурге. — И тем не менее, они могут быть знакомы или иметь общих знакомых. — Это верно. Барон Фредерикс, насколько мне известно, учился в Петербурге, и с князем Ливеном они примерно одного возраста… Считаете, что Фредерикс решил не вмешиваться в это дело, но… довел до сведения того, кто не оставил бы это… безнаказанным? Вроде бы, и он не при чем, и от полковника Симакова, которого начальство Фредерикса не наказало должным образом, а больше попугало — до следующего вопиющего случая, можно избавиться? — Не исключаю того. Особенно, если самому полковнику Фредериксу досталось из-за Затонского гарнизона. — В Вашем предположении есть здравый смысл. Тем более, если, как Вы говорите, сами Вы князю Ливену ни о чем не сообщали. — Я уже Вам говорил, что не имею к этому отношения, я не… впутываю родственников в свои проблемы и не прошу их… оказывать содействие в их решении… — сказал Яков Платонович и подумал, что родственники сами ввязываются в решение его проблем — такими способами, какие считают приемлемыми. — Думаю, Его Сиятельство и просить нет необходимости, он сам… проявит инициативу, когда посчитает нужным… Если допустить, что он все же причастен к тому, что в гарнизон был направлен Дубельт, боюсь даже предположить, что станет с полковником после дуэли с Вами… Поскольку на этот раз князь Ливен так… милостив не будет… — А что Вы все о моем родственнике? — скривился в ухмылке Яков Платонович. — Почему не говорите о своем — о Тизенгаузене, который также может резко отреагировать на дуэль, а особенно на ситуацию, из-за которой она возникла — истолковать ее… под другим углом? — Под каким, позвольте узнать? — Под тем, что полковник Симаков оскорбил не князя Ливена, а заместителя начальника охраны Императора, не Дубельта лично, а в его лице высших офицеров Главного штаба. На лысине и лице подполковника Вознесенского снова выступил пот, на этот раз он вытер его трактирной салфеткой. — Господин Штольман, я о таком повороте даже не думал, пока Вы не сказали. Вы полагаете, что пьяные выкрики Симакова могут быть восприняты некоторыми персонами как выпады против приближенной к Государю особы и офицеров и генералов Главного штаба? — Это не моя собственная мысль, меня навели на нее. Но такой человек как Тизенгаузен мог бы дойти до нее и сам… Я полагал, что Вы хотите предотвратить дуэль по этой причине — чтобы слухи о ней не достигли Вашего высокопоставленного родственника, который, основываясь на своем опыте, мог бы увидеть во всем… политический подтекст. — Теперь я понимаю, о чем Вы подумали, господин Штольман — что я беспокоился не за Симакова, а за себя, как бы меня самого не причислили к… неблагонадежным… раз я был свидетелем подобного, но ничего не предпринял… — Вознесенский еще раз вытер лицо и положил влажную от пота салфетку рядом со своей фуражкой. — А я ведь просто не хотел, чтобы Симаков из-за своей… слабости потерял возможность получить назначение в более или менее приличное место или чтобы совсем был уволен со службы… И чтобы просто, как говорится, не выносить сор из избы, чтобы гарнизон еще больше не ославился… А то после этого к нам и вовсе будут отправлять только тех, кого никуда больше служить не возьмут… Что же касается Николая Оттовича, то мы с ним очень дальние родственники, даже матушка не поддерживает с ним никаких отношений, хоть и виделась с ним пару раз. Что уж говорить обо мне, я даже не знаком с ним лично. Просто упомянул как-то, что матушка немецких кровей, перечислил пару семейств, с которыми находимся в каком-то родстве, в том числе и Тизенгаузенов. А у кого-то сложилось впечатление, что мы поддерживаем знакомство… — Скажите откровенно, подполковник, Вы надеетесь занять должность Симакова, поэтому так печетесь о репутации гарнизона, которая и так уже подмочена? — Нет, не надеюсь. Точнее, не рвусь. Если назначат, буду прилагать все усилия, чтобы вернуть его утраченное положение, если нет, буду помогать в этом новому начальнику гарнизона, который, как мне бы очень хотелось надеяться, был бы человеком деятельным, придерживающимся порядка и правил и заинтересованным в том, чтобы гарнизон снова был на хорошем счету. — А почему до сего момента Вы не делали этого? — задал Штольман логичный вопрос. Полагая, что за вопросом могло последовать обвинение, Сергей Арсеньевич потянулся к салфетке, но на секунду задержал руку и ухватился за чайную чашку: — Я пытался, но тщетно… Нет, свои обязанности я выполнял как положено и того же требовал от своих подчиненных. А насчет того, что полковник Симаков смотрел на многое… сквозь пальцы, и от этого были проблемы, я пытался довести до сведения того же полковника Фредерикса… В первый же раз, когда он приехал с приказом. — Каким приказом? О полигоне, насколько я понимаю? — Да, об его оборудовании, — подтвердил Вознесенский, уже поняв ранее, что начальник сыскного отделения полиции знал гораздо больше, чем полагалось при его службе. — Я тогда доложил полковнику Фредериксу, что в гарнизоне имеют место правонарушения, и частенько за них не бывает соответствующего взыскания, а это никак не способствует поддержанию дисциплины на должном уровне. На что Фредерикс ответил, что это не моего ума дело. Мое дело — заниматься потом обспечением того лица, кто прибудет на полигон, всем, что ему потребуется, остальное меня касаться не должно. — Вы занимались, так сказать, снабжением? Вместо интенданта? — Так точно, — кивнул Вознесенский. — А кто занимался охраной? — Полковник Симаков, он лично назначал караульных. — И не всегда тех, на кого можно было полностью положиться? — Не всегда… Полковник Вознесенский не юлил, а давал четкие ответы на его вопросы, и Штольман решил пойти дальше: — Браун докладывал о результатах исследований полковнику Симакову? — Нет. Браун передавал какие-то бумаги полковнику Фредериксу. — Но полковник Симаков знал в целом, какие опыты проводил Браун? — Нет. Если честно, он этим даже не интересовался, говорил, что у него и без того хватает дел. — А Вы? — Скажем так, я имел очень смутные предположения, исходя из того, какие химические вещества он заказывал. Но ничего определенного. Так что в гарнизоне по сути никому ничего известно не было. — А Фредериксу? — Думаю, что и ему также. Могу судить об этом по тому, что Браун при мне отдавал полковнику пакет, а тот проверил, хорошо ли он заклеен, и опечатал его. Из этого следует, что, похоже, даже он не имел доступа к документам. Так что, какие точно опыты проводил Браун — это тайна за семью печатями. По мнению Штольмана, Вознесенский употребил весьма подходящее выражение, только тайной за семью печатями были не сами опыты Брауна, а вся ситуация в целом. Точнее, как сказал подполковник Ливен, тайна была в том, что ее не было, одна лишь видимость. А видимость нужно было создать… Яков Платонович понял замысел устроителей авантюры. Добросовестного подполковника Вознесенского сделали ответственным за то, что было важно для проведения исследований с точки зрения безопасности — чтобы реактивы доставлялись именно те, что требовались Брауну, причем в целости и сохранности, а то как бы не вышло трагедии… А вот охрану полигона поручили полковнику Симакову, который ко многим вещам относился, как говорится, спустя рукава, и назначал в караул помимо прочих таких же не особо ретивых подчиненных. Организаторам сомнительного предприятия такая халатность была на руку — ну пустят караульные на охраняемую территорию какую-нибудь дамочку, ну украдет она пару листов с результатами секретных экспериментов, так не беда, у ученого много бумаг, сам, поди, толком не помнит, какие… И бумаги эти попадут кому нужно — тем, для кого вся эта постановка и была задумана… Интересно, полковник Фредерикс был посвящен в то, что Браун был не важной фигурой, а по сути подсадной уткой? Или же и его использовали вслепую? Также приказали ни во что не вмешиваться, пусть все идет своим чередом, что получится, то и получится? Но его руководство не могло предугадать, что все зайдет так далеко — что будут украдены не только некоторые документы, но и сам ученый, из-за попустительства начальника гарнизона… Поскольку не было известно, кто именно выкрал Брауна и чем это могло грозить, в Штабе округа наконец всполошились, но так как Затонский гарнизон с его нерадивым начальником были выбраны намеренно, жесткие меры в отношении полковника Симакова не были приняты, скорее всего, чтобы не привлекать тогда излишнего внимания. По-видимому, было решено отсрочить взыскание, рано или поздно в гарнизоне все равно случится какое-нибудь происшествие, причем такое, за которое его начальника можно будет наказать по полной и без колебаний. И вот такой момент настал — подчиненный полковника Симакова подпоручик Никаноров ограбил курьера и был косвенно виновен в его смерти, он также ославил на весь город начальника сыскного отделения полиции, оказавшегося незаконным племянником князя Ливена, заместителя начальника охраны Императора. Яков Платонович предполагал, что кто-то из Штаба округа, возможно, полковник Фредерикс, посчитал самым подходящим уведомить о случившемся князя Ливена, понимая, что он не оставит подобное без внимания, что в итоге и имело место — в гарнизон с проверкой прибыл полковник Дубельт из Главного штаба. По итогам проверки Дубельта Симакова ждало строгое взыскание в любом случае. Однако, потерявший самообладание начальник гарнизона еще больше усугубил свое и так незавидное положение — дал в руки своим инквизиторам еще один козырь, даже не просто козырь, а козырный туз. Лучшего предлога для уничтожения ставшего теперь ненужным после закрытия полигона полковника Симакова, чем оскорбление им в пьяном виде за глаза полковника из Главного штаба, заместителя начальника охраны Императора и в глаза племянника князя, который и так уже пострадал от одного из офицеров гарнизона, и теперь требовал сатисфакции, и придумать невозможно… Яков Платонович не испытывал сочувствия по отношению к Симакову, тот действительно оскорбил и его, и Павла, и Дубельта, но он признался себе, что не хотел принимать участия в том, что потом будет использовано как повод для своеобразной публичной экзекуции. То, что полковника не оставят в Затонске, и так уже было понятно. Пусть Симакова тихо переведут в другой гарнизон, даже с понижением в чине, или отправят в отставку, но без его причастности к этому… Штольман прервал свои рассуждения — Вознесенский смотрел на него, видимо, ожидая нового вопроса, на который ему бы не хотелось отвечать. Но он узнал достаточно, чтобы оставить тему, пробудившую его любопытство, и вернуться к той, из-за которой подполковник хотел с ним увидеться. — Да, тайна… Бывает, что самое лучшее, когда тайна так и остается тайной… — Не могу с Вами не согласиться. — Скажите, а еще об одной тайне я могу спросить? Вы действительно провели с Симаковым определенные… действия в бане? — Вы про то, что я пытался привести его в чувство? Другого способа я, к сожалению, не видел. Увещеваний он уже не воспринимал… Но какая уже это тайна, если до Вас дошло… Вы это узнали от Розена? — От него. — Я, конечно, не думал, что это станет Вам известно, но что было, то было, отрицать не стану. — Не боитесь, что эта новость разойдется по всему гарнизону? — Нет, Розен не из тех, кто болтает о подобном на каждом углу. Узнал явно от Зуева, адъютанта, но он тоже кому попало рассказывать не станет. — У Вас нет опасений, что полковник Симаков разозлится на Вас и попытается отплатить Вам? — Как? По матушке будет крыть прилюдно? Или просто душу отводить, меня поминая? Что ж, мне даже лестно, что я попаду в компанию к заместителю начальника Собственной Его Императорского Величества охраны, полковнику Главного штаба и племяннику князя, тоже занимающему приличную должность… — впервые за разговор Сергей Арсеньевич не был так напряжен, на его лице даже появилось что-то наподобие усмешки. — А почему Вы отправили ко мне Розена? — поинтересовался Яков Платонович, посматривая на чашку с кофе. — Вы меня совершенно не знали и поэтому могли отказаться встретиться со мной. Я решил, что будет лучше, если послание от Симакова передаст тот, с кем Вы знакомы. — Понимаю. А почему Ваш выбор пал на Розена, а не, к примеру, на капитана Касаткина, который ранее сопровождал Симакова, приходившего с извинениями насчет Никанорова? Потому что он — будущий зять полицмейстера? — Не потому, что он — будущий родственник Трегубова, в смысле того, что, возможно, Вы бы больше прислушались к нему. А потому что его появление в участке не было бы подозрительным, — пояснил Вознесенский. — Почему не Касаткин? Скажем так, он не особо подходит для такой миссии, достаточно самодовольная персона, одно дело прийти вместе с полковником, другое — самому в качестве парламентера. Кроме того, еще бы стал рассуждать о дуэлях — совсем не в том направлении, что нужно в данном случае… — Иными словами, ее предотвращения. — Да. Я не считаю, что в создавшейся ситуации дуэль будет разумным выходом из нее. Я опасаюсь, как бы она не привела к еще более нежелательным последствиям, для всех — для полковника, для гарнизона в целом, а также для Вас. Поэтому и приложил усилия к тому, чтобы Симаков принес Вам свои извинения… К моему сожалению, они изложены таким образом, что их можно истолковать двояко… Это моя вина, что приведя Симакова в более или менее удовлетворительное состояние — в сравнении с тем, в котором он до этого пребывал, и потребовав от него написать Вам, я возрадовался, что получил от него желаемое, и не стал вглядываться в содержание всего послания. Иначе бы я никогда не допустил, чтобы подобное обращение попало к Вам. Но еще раз могу Вас заверить, что столь… несуразно выраженное извинение является именно им, а не чем другим. И прошу Вас, если возможно, принять его во внимание. Яков Платонович сдалал пару глотков кофе — наконец не обжигающе-горячего, а такого, что его можно было пить с удовольствием. То ли превосходный по вкусу кофе привел его в благостное расположение духа, то ли здравый смысл наконец возобладал над бурлившими в нем негативными эмоциями, но он, сам того от себя не ожидая, произнес: — Я, пожалуй, мог бы это сделать… — Я безмерно рад это слышать, — выдохнул подполковник Вознесенский. — При одном условии, —уточнил Штольман. — Но его выполнение зависит не столько от полковника, сколько от Вас. — Я весь внимание. — Как я могу предположить, Симаков в Затонске находится последние дни. — Это более чем вероятное предположение. — Я хочу, чтобы до своего убытия из гарнизона полковник оставался в трезвом состоянии и, насколько это возможно, в трезвом уме. И чтобы от него не было слышно ни единого неуважительного слова ни в отношении князя Ливена, ни полковника Дубельта, ни меня самого. Если он… угомонится, я постараюсь сделать вид, что предыдущих его поношений не было… — Я понял Вас, господин Штольман. Он угомонится, даю Вам слово. Точнее, угомоним его. Хватит уже подобного непотребства — я не только, как Вы выразились, про поношения, но и про то, что начальник гарнизона пьяный в стельку уже который день на виду у офицеров и солдат. У меня, как вчера в гарнизон вернулся, волосы дыбом встали от того, что он тут начудил. Когда я в понедельник уезжал, он был в достаточно адекватном состоянии и если и сквернословил по поводу кого-то, то определенно не в чьем-либо присутствии. Не понимаю, почему подполковник Власов не принял никаких мер. Но пока его не спросишь, вчера утром он уехал на крестины в Москву — первый внук у него родился. Я спросил у Зуева, где он, он доложил, что подполковник просил подписать рапорт — он хотел отлучиться до следующего понедельника, и полковник ответил, что тот может ехать, точнее, катиться, куда хочет, хоть на все четыре стороны… Власов уехал утром, а я вернулся ближе к вечеру… а тут такое безобразие… Что ж, иного выхода нет, как определить Симакова под своебразный арест — либо в бане с караулом, либо на гауптвахте. Поставлю самых дисциплинированных и бесстрашных караульных, а то иные перед полковником могут спасовать, особенно, если он будет грозить расправой. Пусть посидит так несколько дней. — Снова спрошу, а сами расправы не опасаетесь? Полковника под арест — это, знаете ли, может быть чревато… — Пусть скажет спасибо, что я его под арест, а не кто-то сверху под трибунал… Как Вы заметили, иной его оскорбления может и с политическим подтекстом истолковать… Вот тогда баня или гауптвахта раем покажутся… После того, как похищение Брауна проворонили, не хватало нам еще скандала с политической составляющей… Ну а если попытается запугать меня, придется сказать еще раз, что подам рапорт о его недостойном офицера поведении в Штаб округа или Главный штаб, сегодня-то он это вряд ли воспринял… Поверьте, господин Штольман, все будет в порядке. Штольман почему-то поверил, что у такого как Вознесенский все будет в порядке, точнее будет порядок. — А со своей стороны я прошу Вас об одолжении. Напишите, что принимаете извинения полковника, чтобы уж… поставить точку в этом деле… Сейчас, разумеется, я Симакову передавать записку не стану, только тогда, когда он будет в состоянии понимать, что натворил, и насколько Вы были… великодушны, что не стали доводить до того, после чего его бы его с позором изгнали из Императорской армии. Яков Платонович признал, что такой исход все же был бы наилучшим для всех, и согласился выполнить просьбу Вознесенского. Он достал записную книжку с карандашом. Его подмывало написать «Бес простит», но вопреки этому на мятом листке под каракулями Симакова он написал, что и следовало «Ваши извинения приняты. Штольман.» После своей фамилии он, как и хотел подполковник, поставил точку, большую и жирную — пусть она будет знаком окончания этой возмутительной истории. Подполковник положил записку в карман мундира: — Благодарю Вас, господин Штольман. И за понимание, и за проявленное снисхождение. Вы — достойный, заслуживающий глубокого уважения человек. Теперь я представляю, почему князь Ливен так расположен к Вам… Если Вы не против, я откланяюсь — пойду заберу Розена от барышни Трегубовой, отпустил его к ней, пусть бы лишний раз навестил суженую. Штольман попрощался с подполковником Вознесенским, допил свой кофе и вернул трактирщику блюдо с полотенцем, которые второй день носил в саквояже. Решив личные дела, он должен был вернуться к служебным.