Да не оставит надежда

Вскоре после того, как Яков Платонович отправился на службу, пришла Марфа и увидела, какой грустной была Анна Викторовна. — Что случилось, Ваша Милость? — Яков вернулся вчера домой не в настроении и ушел сегодня такой же. — Так на службе, видать, какие-то сложности. — Да, убили приезжего мужчину, а Штольман с Коробейниковым даже не знают, кто он… Я хочу помочь, а Яков запретил мне вызывать духа. — Так Его Милость можно понять, беспокоится он за Вас. — Беспокоится, — согласилась Анна. — А еще, думаю, он недоволен, хоть и отрицает это. — Из-за чего, Анна Викторовна? — Из-за туалета, который Павел Александрович выписал для меня из Парижа. — И какой в этом повод для недовольства? — Возможно, ему неприятно, что я приняла такой дорогой подарок, какой бы он сам вряд ли мог позволить приобрести для меня… — Если сам не может, должен ценить, что есть родственники, которые могут, — высказала свое мнение Марфа, надевая фартук на темно-серое платье. — Он что же свое недовольство и насчет подарков Вашего дядюшки Петра Ивановича из Европы высказывал? К велосипеду, которым Вы на него наехали, претензии имел, мол, несмотря на дороговизну цвет неподходящий иль руль не шибко блестел? Анна рассмеялась: — Нет, не было такого. А кто тебе рассказал про тот случай? — Прасковья. Мол, не наскочила бы барышня на него, и не было б меж ними ничего. А я ответила, что, коль суждено, все равно было бы. Хорошо, что Якова Платоновича ее велосипед чуть не сшиб, а то ведь могла бы Анну Викторовну полицейская пролетка задеть, когда он служебному делу спешил. — И что она ответила? — Да пробурчала что-то. Не жалует она Его Милость, — вздохнула Марфа, — а ведь радоваться должна, что барышня по любви за достойного человека вышла, не всем так в жизни везет. Да и родственники у Якова Платоновича оказались такие, о которых иным и мечтать только… Вы меня простите, Анна Викторовна, если мои слова о Его Милости прозвучали дерзко, это вовсе не от неуважения к нему. Сказала уж, как думаю, да и хотелось улыбку Вашу видеть, а не печальные глаза… А что до наряда, так главное, что Вы сами рады ему, вон как вчера расписывали красоту его необыкновенную. — Да и Яков сказал, что рад. Только я не очень ему поверила. — А почему нет? Анна Викторовна, он ведь хочет видеть свою женушку в роскошных одеяниях, чтобы от нее глаз не отвести было… Простите еще раз, что скажу, ни за что не поверю, что дамы в Петербурге, с которыми у него романы были, простенько одевались, явно богато, по последней моде. Неужто его жена должна выглядеть хуже, чем столичные фифочки? Анна подумала, что Марфа права — у то же Нежинской гардероб был всем на зависть… Может, князь Ливен и решил заказать ей такой дорогой туалет, чтобы она смотрелась не хуже фрейлины Императрицы, с которой у его племянника ранее была связь? Только, наверное, Якову такие мысли в голову не приходили, они были о цене наряда и его дарителе… Хотя кто знает — ведь он оценил, как хорошо она выглядела, когда пришла к нему на свидание в красивом платье, дополненном шляпкой, которую приукрасила Марфа… — Да, наверное… — не очень уверенно произнесла Анна. — Ваша Милость, не берете сейчас это в голову. Когда весь туалет получите и покажетесь в нем мужу, тогда и будет понятно, рад он на самом деле или просто так это Вам сказал. Но я думаю, что он был искренен с Вами. А Вам показалось по-другому потому, что он обеспокоен тем, что дела его служебные не ладятся… Хоть бы из-за них в участке вечером не задержался, а то родители Вас на ужин пригласили, завтра-то они в гости уезжают. Очень просили Вас быть у них, если уж у Якова Платоновича не выйдет, то хоть одной. Мария Тимофеевна в этот раз записки не писала, на словах просила передать. — Я непременно пойду, хоть с Яковом, хоть одна. Так что тебе ужин готовить не нужно. — А сейчас Вам что сготовить? Что пожелаете? — Ничего. Я уже чаю попила, с Яковом… — Анне снова взгрустнулось: — Он хотел уйти тихо, пока я спала… даже без чая… Я проснулась, когда пришла молочница. Пыталась настоять на завтраке, а он отказался, только на чай согласился… Мне показалось, что он хотел уйти поскорее… Может, все же сердится на меня… — Ваша Милость, ну снова да ладом! — всплеснула руками Марфа. — Что ж Вы себе придумываете то, чего нет? Торопился Яков Дмитриевич на службу. Так что в том необычного? У него ж, поди, кроме того убийства и других дел полно. — Конечно, дел у него много. Еще Антон Андреевич повредил ногу, от него сейчас мало помощи. — Ну вот видите, а Вы воображаете себе Бог знает что… Анна Викторовна, отвлечься бы Вам от Ваших дум, занять себя чем — книжку почитать или на фортепьяно поиграть. Или прогуляться, погода вон какая хорошая. Анна предпочла чтение — она обратилась к сценам из «Джейн Эйр», которые ей понравились больше всего. Среди них была та, где Рочестер признался Джейн, что намеренно проявлял внимание по отношению к блистательной Бланш Ингрем, чтобы вызвать чувства гувернантки своей воспитанницы. Она представила, что чувствовала мисс Эйр, когда видела любимого Рочестера с женщиной, хоть и высокого происхождения и привлекательной наружности, но совершенно неподходящей ему, той, с кем бы он никогда не стал счастлив. И подумала о Штольмане и Нежинской. Нина Аркадьевна имела высокое положение в обществе, старалась выглядеть заманчиво для мужчин, чем, конечно, в свое время увлекла Штольмана… но по большому счету не подходила ему… точнее, подходила для… определенных отношений… но не для того, чтобы составить его счастье… Пожалуй, Нежинская не могла составить счастье ни одного мужчины… А она сама? Яков говорил, что счастлив с ней, и она это чувствовала. И она безусловно счастлива с ним. Почему тогда, как говорит Марфа, ей мерещится то, чего нет? Потому, что иногда она не способна понять Штольмана? Или потому, что его в целом довольно трудно понять… Анна перечитала последнюю главу романа, в которой говорилось о счастливой семейной жизни Рочестеров, и решила последовать предложению Марфы — пройтись по городу. Марфа настояла на том, чтобы сделать хозяйке прическу, и спустя несколько минут госпожа Штольман отправилась на прогулку. Она остановилась у пары витрин посмотреть на то, что было в лавках, а также мельком взглянуть на свое отражение в шляпке, которую соорудила умелая прислуга из усадьбы князя Ливена. Витрина лавки Потапова не была столь занятно украшена, чтобы стоять перед ней, но товары в ней, как знала Анна, были хороши, чтоб соблазниться зайти в нее. Потапов как всегда был любезен с ней и предложил печенья с начинкой из ягод. Выходя из лавки, Анна услышала: — Егорушка, сегодня я тебе конфет не возьму, у нас каждая копеечка на счету. — Добрый день, господа Дубровины! — поприветствовала она Юрия с братом. — И Вам доброго дня, Анна Викторовна! — поклонился Юрий. Егорка увидел знакомую барыню, широко улыбнулся, а затем, преодолев свою робость, подбежал к ней: — Балыня Анна Виктоловна, здластвуй! Ты мне купишь конфеток? Анна не успела ответить, как Юрий осадил брата: — Егор, как тебе не стыдно попрошайничать! Ты господ Штольманов по миру пустить хочешь? Тебе вчера Яков Платонович целый кулек пряников купил, их еще на пару дней хватит. А ты у его жены Анны Викторовны конфеты клянчишь! Егорка насупился, а Юрий обратился к Анне: — Простите его, Анна Викторовна. Понимает, что Вы — добрая женщина, а вот то, что не стоит злоупотреблять добрым отношением — пока нет… Хотя я сам, пожалуй, не лучше его… Снова хочу к Вам обратиться за советом, мне это Яков Платонович подсказал. Вот хотел Егорушке пальтецо справить, какое Его Сиятельство ему описал, только не знаю, к кому пойти, чтоб и сшили приличное и на счет оплаты не обманули. Не порекомендуете кого? Анна поняла, что этой ситуацией можно было воспользоваться, чтобы вручить Юрию вещи для Егорки, в том числе и заветное пальто. — Юрий Григорьевич, вот так сразу и не скажу. Я, знаете ли, не особо интересуюсь модой. Нужно будет подумать… Пойдемте-ка к нам, выпьем чаю, я печенья купила. А после я постараюсь подобрать для Вас подходящий вариант. — Как-то неудобно… Мы же у Вас на днях были… — Отчего же? Я почти все время одна, к нам мало кто заходит, а Вы с Егоркой — замечательная компания. Юрий взял брата за руку, велел ему держать крепче свой паровоз, и они пошли на Цветочную улицу в дом Штольманов. Марфа была рада, что хозяйка привела гостей — помещик Дубровин был приятным молодым человеком, скромным и вежливым, да и Егорка вызывал симпатию. У Ее Милости в отличии от многих дам не было подруг, с которыми она бы сидела часами, обсуждая всевозможные сплетни, слушая их жалобы на мужей, мало обращавших на них внимания или закрутивших интрижку с очередной пассией, и несносных детей. У нее вообще не было подруг. У нее был дядя Петр Иванович, с которым она хорошо ладила, но он находился далеко, в Европе, и Павел Александрович или Паули, как князь Ливен просил ее его называть, но и он был неблизко — в Петербурге. Анна скучала и по Петру Ивановичу, и, несомненно, по Павлу Александровичу. Пусть хоть Юрий Дубровин стал бы ее приятелем, с которым она могла изредка проводить время… не вызывая ревности мужа, имевшего непростой характер… — Подай нам, пожалуйста, чаю, — попросила ее Анна Викторовна, проведя гостей в большую комнату. — Ну и еще сама знаешь, что. Марфа смекнула, что хозяйка имела в виду не только сладости, но и вещи для мальчонки, для этого она Дубровиных и позвала. — Я мигом, Ваша Милость! Когда она ставила перед Анной Викторовной чайную пару, та ей шепнула: — Пальто одно сначала. После чаепития с печеньем Марфа спустила Егорку с коленей и принесла синее пальто с медными пуговицами, передала Анне Викторовне, а та подошла к мальчику: — Егор, смотри, какое замечательное пальто! Князь Павел Александрович обещал, что у тебя будет такое. Тебе нравится? — Нлавится. — Это тебе подарок. Егорка уставился на пальто, не особо веря, что ему привалило такое невиданное счастье. — Егор, давай-ка примерим обновку, — Анна помогла надеть мальчику пальто и застегнула его. — Юрий Григорьевич, Вы не поднимите Егора к зеркалу, чтобы он полюбовался собой? Юрий сделал, как просила Анна Викторовна, и увидел в зеркале отражение не сына крестьянки Дуняшки, а маленького Юры Дубровина — брат был сейчас еще больше похож на него. Егорка поначалу не понял, что смотрел на самого себя, а когда осознал это, расплылся в улыбке. Юрий тоже улыбнулся — он был рад за брата. Вот только принять это пальто… Его лицо стало серьезным. Он поставил Егора на пол: — Егорушка, давай-ка пока снимем пальтецо, а то сопреешь. Егорка, нехотя, подчинился. — Анна Викторовна… — Не говорите ничего, Юрий Григорьевич, — перебила Дубровина Анна. — Как мне кажется, вопрос с пальто для Егора решился — я нашла для него именно такое, о котором он мечтал. Я сейчас Вам все объясню. У меня есть знакомая семья. У них было собрано много хорошей одежды от младшего сына. Кое что нуждалось в починке, кое что в стирке, а что-то было совсем новое. Мать мальчика согласилась передать для Егорки вещи, в том числе и это пальто, которое Марфа привела в порядок, как и некоторые другие предметы одежды. Пальто, как Вы видите, в хорошем состоянии, его, как говорится, еще носить и носить. Если Вы не побрезгуете тем, что его и остальные вещи ранее носил другой мальчик, то у Егорки будет целая куча добротной одежды. — Анна Викторовна, даже не знаю, что и сказать… Нет, конечно, дело совсем не в брезгливости, я не из таких людей, а в том… что мне совестно пользоваться такой безграничной щедростью той дамы… и Вашим расположением… — Юрий Григорьевич, та дама отдавала одежду похуже для мальчишек в деревню, а эту ей им отдавать не хотелось. Ее сыну она больше не нужна, он изо всего давно вырос. Даже вещи, что ему недавно прислал ее брат, подошли не все, что-то оказалось мало. Она с радостью решила передать новые вещи для Вашего брата. А вот насчет поношенных была в замешательстве, ей было неудобно, что какие-то из них с изъянами. Ее сын — шебутной мальчик, то пятно посадит, то порвет что-то… А я сказала, что наша прислуга и зашьет, что нужно, и постирает… Вот к этому пальто Марфа пришила вырванную пуговицу. Совсем ведь незаметно, правда? — Даже если бы и было заметно, все равно это прекрасное пальто и Егорушке по размеру… Спасибо Вам, что думаете о нас, и даме той тоже моя огромная благодарность… Вот только, наверное, она не знает, мальчику из какой семьи достались вещи ее сына… — Я честно сказала ей. И она не имела ничего против того, чтобы их носил брат и сын помещика. — Который также сын деревенской девки… — Но для наших горожан он все же — Ваш, то есть помещичий, брат. Так что такая одежда как раз соответствует его положению. Вещей целый ворох, те, что похуже, Егорка может носить в имении, а что получше, новые или более дорогие, тогда, когда Вы с ним едете в город. — Да, так и будем делать… Скажите, Анна Викторовна, а то семейство, что такой добротой отличается, что это за люди? — Хорошая семья, трое детей, старший сын учится в Москве в университете, девочка в гимназии, ну и младший постарше Егорки. Отец их — начальник речного вокзала. — Дом свой имеют? — Да, свой, просторный. — А сад при нем большой? — задал очередной вопрос Юрий. — Нет, вот сад маленький. — Я почему спрашиваю, Анна Викторовна. Раз сад маленький, то фрукты и ягоды в основном покупают. А у нас в имении сад отменный, яблони, груши, сливы, вишня, крыжовник, да чего только нет. Дед мой любил все из сада и огорода, притом, чтоб не только летом было, а круглый год. Так что я этому семейству могу не только ягоды и фрукты привозить, но и варенья да соленья и маринады всякие — Акулина их так делает, что гости дедовы всегда их хвалили. Надеюсь, и тому семейству по вкусу будут. Вы мне скажите, чего у них нет, но они любят это? Анна задумалась: — Аглая Гавриловна груши любит. А Гриша вишню, думаю, это от нее на паре рубашек пятна… Грушевого дерева у них точно нет, да и вишневых кустов я тоже не припомню. — Я с удовольствием им по корзине привезу… А Вам что привезти, Анна Викторовна? А то я, дурная голова, раньше Вас об этом даже не спросил. — Мне? — Ну Вам с Яковом Платоновичем. Чего у Ваших родителей в саду нет? Или просто чего бы Вам хотелось? Вы не стесняйтесь, пожалуйста, у нас на самом деле всего много. — Я даже не знаю… — А Вам, Марфа? — Нашли, барин, у кого спрашивать. — Я отблагодарить хочу, за Ваши старания, за руки Ваши золотые. — Да будет Вам, барин, — отмахнулась прислуга. — Мне это в радость, так уж хотелось Вашего мальчишечку приодеть. Анна Викторовна, мне принести еще что? — Новый костюм и тот, другой. Марфа тут же вернулась с бархатным костюмом и матроской. — Как у балчука, где палавоз был, — показал Егорка на темно зеленую курточку со штанами. — Егор, теперь ты и сам барчук, поэтому у тебя должна быть такая одежда, — объяснила мальчику Марфа. Егорка не понял, почему он вдруг стал барчуком, но не стал спрашивать, его больше заинтересовал другой костюм, с занятным воротником с полосками. — Тятенька Юлий Глигольич, это как у плинцев на калтинке? — Да, Егорушка, как у принцев. — Юрий повернулся к Анне Викторовне и Марфе: — Я ему показывал Царскую семью, там Их Императорские Высочества были в матросках, вот он и запомнил. — Барин, я Вам остальные вещи принесу, что постирала и починила, а остальные уж потом, как закончу… — Марфа, зачем Вам себя утруждать? Наша Акулина может это сделать. Вы не будете в обиде? — Как Вам будет угодно. Я тогда в два разных узла сложу — те, что Егорка сразу может носить, и те, что еще в приведении в Божеский вид нуждаются. Ваша Милость, я тогда прямо сейчас сделаю, — Марфа снова ушла в кладовку, где на сундуках ее хозяйки лежали вещи для Егора. — Егорка, а матроску ты хочешь примерить? — спросила Анна не сводящего глаз с одежды как у Великих Князей Егора. — Хочу, — кивнул мальчик и сам стянул с себя простую коричневую курточку. Из ее кармана выпало что-то металлическое. Анна склонилась — это был зажим для галстука, похоже, из серебра, довольно обычный, без драгоценных камней, с нанесенным на него нехитрым узором. Она подняла его, и тут же увидела мужчину, сидевшего на скамье, видимо, ему было нехорошо, он хотел ослабить узел галстука, но толком не смог этого сделать, вероятно, ему не хватило сил. Плохо слушавшаяся рука стала опускаться сама собой, пуговица рукава пиджака зацепила галстучный держатель и стянула его. Когда рука мужчины коснулась скамьи, зажим упал между ее перекладинами на землю, но он этого не заметил. Он посмотрел куда-то вперед, как показалось Анне, на нее. От его взгляда она чуть вздрогнула, но не от испуга, а от неприятного ощущения, которое бывает, когда рядом находится человек, вызывающий негативные эмоции. Мужчина немного сменил позу, сморщился и прижал руку к боку. Анна поняла, что это был тот человек, который умер после ранения на вокзале, по его мнению, нанесенного ему князем Ливеном. — Анна Викторовна, — голос Юрия возвратил ее к действительности. — Я могу взглянуть? — Да, конечно, — Анна протянула зажим Юрию. — Егор, ты где это взял? — строго спросил старший брат. — Нашел под лавкой. — Под какой лавкой? — На улице, мы тама книжки смотлели. — Где платок потерял? — Угу, — кивнул Егорка. — Почему ты мне не сказал? — Тятенька Юлий Григольич, так забыл я. — Анна Викторовна, Егорушка чужого специально не возьмет. Значит, правда, забыл, что нашел. — Юрий Григорьевич, когда это было? — поинтересовалась Анна. — Во вторник. Мы с Егорушкой вышли из библиотеки, он хотел тут же картинки в книжке посмотреть. Пролистали всю, а там у него кровь носом пошла. Может, от переизбытка впечатлений, а, может, потому что наклонялся до этого, видно, тогда вещицу и подобрал. — А что за впечатления? — Так мы ж с Его Сиятельством в участке у Якова Платоновича встретились. Потом его на перроне видели. Ну и господ разных столько, сколько Егорка скопом ни разу не встречал. А главное, поезд, конечно… — То есть, вы были на вокзале, когда случилось происшествие? — Из-за ограды смотрели. Мы об этом Якову Платоновичу сказали. Потом мы по городу немного погуляли и в библиотеку пошли. Там на лавке у Егорушки кровь носом и пошла. — А про то, что было у библиотеки, Яков Платонович знает? — Нет. Как-то об этом разговор не заходил. Он только о том, что на перроне было, спрашивал. Он тогда Егорке пряников и купил, сказал, что он ему в расследовании помог, так как нескольких господ, выходивших со станции, запомнил. У Анны появилось предположение, которое, как она посчитала, было недалеко от истины: — Егор, скажи, когда у тебя кровь из носа пошла, тебе было нехорошо? — Ага. — Голова заболела, в глазах стало темно? — Угу. — Ты, наверное, тогда эту вещицу в руке держал, так? — В калмане в кулаке. — Юрий Григорьевич, мне кажется, Егору стало плохо, и у него пошла носом кровь не от впечатлений, а от того, что у него в руке был предмет, принадлежавший убитому мужчине. Юрий испуганно посмотрел на Затонского медиума: — О Господи! Он что же… почувствовал тогда что-то… как Вы… — Думаю, что да. — Когда мы у Якова Платоновича в участке были первый раз, ему вроде как наш папаша привиделся… Но тогда ему плохо не было… — Юрий Григорьевич, по-разному бывает, когда как. — Это… на всю жизнь? — с опаской спросил Дубровин. — Этого я не знаю. Я помню, что маленькая как-то видела свою покойную бабушку, она показала мне, где было украшение, которое потеряла одна гостья. Я сказала об этом родителям, они не поверили мне и пристыдили меня, что врать нехорошо… Вы уж, если Егорка еще увидит что-то… необычное, не сердитесь на него. Скажите мне, я постараюсь расспросить его и успокоить. Хотя, вряд ли к нему будут приходить духи… просто так, без надобности… Ко мне много лет никто не являлся… пока в Затонск не вернулся мой дядя Петр Иванович, который проводил в Петербурге спиритические сеансы, — сказала вслух Анна и добавила про себя: — И пока не приехал Штольман… — Значит, у Вас это семейное? — Выходит, что так. — Я не припомню, чтобы в нашей семье у кого-то были подобные… особенности — видеть духов… Анна не стала делиться с Юрием Дубровиным своим подозрением на счет того, что они могли оказаться дальними родственниками. Незачем волновать его этим. Он и так под впечатлением от того, что его маленький брат, похоже… не от мира сего… точнее, имеет связь с миром духов… Юрий продолжил размышлять: — Папаша наш, правда, чертей видел, когда напивался в стельку. Но ведь это совсем другое. Так, Анна Викторовна? Или же то, что он уже до такого состояния допивался, могло повлиять на то, что Егорушка таким получился? — его взгляд был серьезным и настороженным. — Нет, Юрий Григорьевич, духовидение не имеет никакого отношения к употреблению горячительных напитков. Вот я, например, очень редко могу выпить бокал вина, а духи ко мне являются… скажем так, на совершенно трезвую голову. — Вы уж извините, Анна Викторовна, что я такие нелепые вопросы задаю. Я далек от этого… Просто беспокоюсь за Егорушку. — Я Вас понимаю. Если все же Егор увидит что-то, обращайтесь ко мне, и прошу Вас, не стесняйтесь, это очень важно. — Я так и сделаю. Юрий взглянул на брата, который попытался сам надеть матросскую рубашку и запутался в ней. Но так и стоял, не решаясь обратить на себя внимание. Юрий хотел помочь Егору, но у него в руке был галстучный зажим. — Анна Викторовна, эту вещь, наверное, нужно будет отдать Якову Платоновичу, раз она принадлежала тому человеку. Ведь это вроде как улика. — Я могу передать. Юрий отдал Анне зажим, и она тут же увидела в комнате дух убитого. Она подумала, а вдруг Егорка тоже увидит его — как видел дух своего покойного отца-пьяницы. Она не хотела, чтобы мальчик испугался и решила выйти из дома. — Я ненадолго выйду во двор, а Вы пока принарядите Егора. Она не стала оборачиваться, пока не сошла с крыльца — дух убитого следовал за ней. Она обещала Штольману не вызывать дух, но раз уж он появился сам, ей нужно было непременно воспользоваться этой удачей и попытаться поговорить с ним. Она прошла в баню, где бы никто не помешал ее общению с духом. Дух прошел за ней и остановился у двери. — Как мне к Вам обращаться? — Михаил, — прозвучало у нее в голове. — Это имя из паспорта, который был у Вас собой. А как Вас зовут на самом деле? — Михаил, — снова услышала она. — А Ваше полное имя? Назовите мне его. — Нет. Дух снова скривился и прижал левую руку к правому боку, а правой обхватил ее. Анна почувствовала слабую боль в том месте, куда его ранили, как будто туда ткнули ее саму. И тут же на секунду она увидела перед собой лицо Павла. — Вы считаете, что Вас убил тот человек, которого Вы мне показали? — Да, — кивнул дух. — Это не он. Он не мог Вас убить, это совершенно точно. Он только столкнулся с Вами, — твердо сказала Анна. На этот раз дух не удостоил Анну ответа, только покачал головой, выказывая несогласие. — Вас убил другой человек, он был у Вас за спиной. — Нет. — Вас убил мужчина с бородой, — продолжила попытки убедить дух Михаила Анна. — Думаю, это кто-то из Ваших знакомых. Вы предполагаете, кто это может быть? Дух пожал плечами, не убирая рук от места ранения. — Кто мог бы хотеть убить Вас? Дух Михаила повел плечами еще раз. — Есть кто-то, кто мог бы желать Вашей смерти? — задала Анна похожий, но немного другой вопрос. Перед ней как в калейдоскопе стали мелькать лица. Одно, два, три… много, возможно, дюжина или даже больше… Ей стало нехорошо. От того, что у нее закружилась голова от этого мельтешения, и от того, что среди череды незнакомых лиц было одно, которое она знала — лицо Штольмана. А затем наступила полная, поглотившая ее темнота. Когда Анна пришла в себя, она обнаружила, что сидела на лавке у стола. Духа у двери бани уже не было, он исчез. На ее попытки вызвать его, он не откликнулся. Анна так и не поняла, зачем приходил дух Михаила. Снова обвинить Павла Ливена в своем убийстве? И показать Штольмана среди тех, кто желал его смерти? Но о тех людях она спросила сама, он показал ей их по ее просьбе, а не по собственному почину. Или же специально не отвечая прямо на ее вопросы, он подталкивал ее тем самым к тому, чтобы она задала определенный, тот, который был ему нужен… Хотя зачем показывать ей нескольких людей, если можно только одного Штольмана? Возможно, дух пытался навязать ей мысль, что он — жертва заговора вселенского или хотя бы всероссийского масшаба? Сама она склонялась к тому, что он сделал людям немало зла, и кто-то из них на самом деле хотел бы с ним расправиться… Об этом было необходимо рассказать Штольману. Анне хотелось бежать в управление прямо сейчас, но она понимала, что это невозможно. Она не могла бросить гостей или намекнуть им, что пора бы уже и честь знать, и испортить Егорке такой хороший день. Она вернулась в дом, Марфа из кладовой выглянула в коридор и нахмурилась. Анна не стала задерживаться и прошла в гостиную. Юрий стоял у стола, издали поглядывая на портреты Штольманов и Ливенов, а Егор — перед подоконником, показывая на цветочные горшки: — Цветочки тож синенькие, как култочка, — определил он, трогая нашитые на воротник матроски полоски. — Голубенькие, — поправил Егорку старший брат. — Наверное, Яков Платонович подарил. — Анютины глазки — Яков Платоныч, а незабудки — Павел Александрович, — уточнила Анна, подойдя к Дубровиным. — Тятенька Юлий Глигольич, а пошто ты балыне цветочков не подалишь? У нас дома тож класивые есть. Юрий смутился: — Потому что у Анны Викторовны есть муж Яков Платонович, ему позволительно дарить. — А плинц? Он ей тож муж, лаз цветочки далит? Дубровин на секунду замялся, не ожидая от ребенка, которому еще нет и четырех, такого своеобразного вывода, и не зная, как лучше ответить. — Павел Александрович Анне Викторовне приходится дядей. Родственники могут дарить даме цветы. И друзья тоже. — Тяненька Юлий Глигольич, ты же длуг. — Это уж как Анна Викторовна решит, — снова засмущался молодой Затонский помещик, который, будучи малограмотным, не считал себя ровней образованной жене полицейского чина. — Конечно, друг. И ты, Егор, друг, — Анна улыбнулась и потрепала мальчика по светлым волосам. Егорка чуть призадумался — совсем как старший брат, затем уверенно сказал: — Балыня Анна Виктоловна, я тебе алою плинесу. Она тож в голшке. Палец полежешь, ее пливяжешь. Теперь уже растерялась Анна — нужен ли им алое. Ее выручила Марфа, появившаяся с двумя узлами, она сложила одежду, в которой пришел Егор, в один из них, и сказала: — Неси, милок, если у вас больше одного горшка. Мы его в кухню на подоконник поставим. Егорка важно посмотрел на Юрия — тот не решился принести барыне цветок, а он предложил, и ему не отказали. — Ох, смотрите, барин, рано Егор Григорьевич по барышням пойдет, с таким-то подходом, — шутливо покачала головой Марфа. Юрий вздохнул про себя: не с подходом, а с родителем, если, не дай Бог, в папашу-охальника уродился. Тот и при матушке, верно, примерным мужем не был, а как она умерла, и вовсе удержу не знал. — Поживем-увидим, сколько еще лет до этого… Егорка все еще то тут, то там трогал свою обновку. Анна поправила воротник на матроске. — Егор, ты смотрел на себя в зеркало в этом костюме? — Смотлел. Я класивый тепель? — Очень красивый. Я давно не видела такого красивого мальчика, — не покривила душой Анна. Егорка очень преобразился в хорошей одежде. — А тятенька Юлий Глигольич не велит мне пальта надевать… — Егорушка, я ж тебе уже объяснял, что рано еще пальто носить. Осенью наденешь. — А когда осень? — Когда листья на деревьях станут желтыми и красными… И когда у тебя именины. — И когда же это? — спросила Анна, подумав, что они с Яковом могли бы купить Егорке на именины бескозырку, чтобы костюм морячка был полным. — В сентябре… Анна Викторовна, спасибо Вам с Марфой за все. Пора нам, — сказал Юрий, посмотрев на часы на стене. — Я схожу за лошадью, тут и пяти минут не будет. — Юрий Григорьевич, а Вы меня к полицейскому управлению не подвезете? — Всенепременно. Это самое малое, что я для Вас могу сделать. Юрий вывел Егора во двор и наказал ему, пока он ходит за Савраской, занять себя самому, паровоз покатать или же тихонько на лавке посидеть, не донимать барыню с Марфой, не пачкать нового костюма и ни в коем случае не выходить за ворота. Иначе вечером ему не видать пряников, которые ему купил Яков Платонович. Пряников Егорка лишиться не хотел и, кивнув, встал к лавке, поставил на нее свою любимую игрушку и изрек: — Балыня Анна Виктоловна, ты ступай, тятенька Юлий Глигольич не велел пока с тобой говолить. Анна с Марфой прыснули от смеха, Юрий в очередной раз хотел извиниться за брата, но Анна махнула ему рукой — идите уж, Юрий Григорьевич. Когда они вернулись в гостиную, Марфа заметила: — Сдается мне, Анна Викторовна, что не послушали Вы Якова Дмитриевича, призвали-таки духа, а он Вас измотал всю, прям с лица спали — мне аж через весь коридор видать было. Хорошо хоть Егорка Вас развеселил, щечки у Вас порозовели. Анна подумала, что дух измотал не ее, а, скорее, ее нервы, оказавшись упрямым и несговорчивым. — Марфа, он пришел сам, когда я подняла вот эту вещицу — ее Егорка подобрал под скамьей у библиотеки. Мне нужно отнести ее Якову. Марфа взяла у хозяйки предмет и повертела его: — Неужто так бывает — возьмешь вещь покойного, и его дух пожалует? — У меня бывает. — И что он хотел от Вас? Чтоб Вы его душегуба нашли? — Я и сама не поняла, что ему было нужно. Обычно дух является, чтобы показать убийцу или попросить передать весточку близким. Но не этот… — Анна не сказала, что он упорно преподносил ей князя Ливена в качестве своего убийцы, а также показал ей Штольмана, якобы желавшего ему самого плохого. Иначе бы Марфа, вероятно, стала клясть духа, возводившего поклеп на Его Сиятельство и Его Милость, на чем свет стоит. — Анна Викторовна, сопроводить Вас? — Нет, я одна поеду. Занимайся хозяйством. — Как изволите распорядиться, Ваша Милость. Перед тем, как возвратить Анне Викторовне зажим, она завернула его в носовой платок, который извлекла из кармана платья: — От греха подальше… Анна Викторовна, раз уж Вы к Его Милости собрались, взяли бы хоть печенье оставшееся, им с Антоном Андреевичем чаю попить. Якову Дмитриевичу, поди, некогда до лавки дойти, а Антону Андреевичу с его ногой не доковылять. Я Вам его заверну и в ридикюль побольше положу и украшение это туда же… Хотя нет, поди, вместе с едой его класть не стоит, а то вдруг через нее дух воздействовать может. Съест Яков Дмитриевич печенье, а к нему дух заявится, он и подумает, что начинка в печенье худая была, из ягод забродивших… При пустом желудке-то и такое подействовать может… Анна улыбнулась — материалист Штольман и после бутылки коньяка, не то что после забродивших ягод, никогда бы не подумал, что ему явился дух, разве что он задремал, и ему привиделась такая дребедень. — Марфа, как ты о Якове Платоновиче печешься. — А как же, по-другому нельзя. Анна положила зажим Михаила в карман жакета, подождала, пока Марфа принесет ей ридикюль, и вышла на крыльцо — Егорка катал по скамейке паровоз, как ему было велено. Юрий Дубровин вернулся быстрее, чем она ожидала. Он погрузил два узла с обновками Егора на переднее сидение, помог Анне Викторовне устроиться на сидении по ходу коляски, посадил брата на козлы и сам занял место на них. На дороге, особенно на поворотах, он придерживал Егорку, чтоб тот не свалился. Несколько горожан поприветствовали их, пара человек проводила неприязненными взглядами. Последнее Анну расстроило, она надеялась, что со временем некоторые из жителей Затонска станут более дружелюбными по отношению к Дубровиным.