Да не оставит надежда

Зайдя во двор дома Трофимовых, Яков Платонович увидел стройную шатенку лет тридцати пяти, которая раскачивала на качели, привязанной к большому, крепкому дереву, смеявшуюся девочку: — Мама, еще, еще, как Аркаша! — Варя, я не могу как Аркаша, он — сильный. — Госпожа Карачарова? — обратился к даме следователь. — Да, Екатерина Терентьевна. — Штольман, коллежский советник, начальник сыскного отделения. Мне нужно поговорить с Вами. Карачарова осторожно остановила качель: — Варюша, позже еще покачаешься. А сейчас иди в дом, к тетушке Неонилле. Твои любимые ватрушки уже, наверное, готовы. — А Мышиные Ушки тетушка испекла? — И Мышиные Ушки тоже, как же без них. — Тебе принести? — Нет, моя милая, я сама вскоре приду, Неонилла должна на стол накрыть. Девочка убежала, а Яков Платонович, чтобы как-то начать разговор, спросил: — А что это за Мышиные Ушки? — Это Аркаша, пасынок мой, когда был маленький, булочки в виде сердечек так назвал, они показались ему похожими на уши у мышки из книжки, так Неонилла говорит. А Варя от брата переняла. — Любит Ваша дочь брата? — Обожает, — улыбнулась Карачарова. — Аркаша — славный мальчик. — Я к Вам по поводу Аркадия и пришел. Улыбка сошла с лица Екатерины Терентьевны, она побледнела: — Что с ним? — С ним ничего. Мне он нужен как свидетель. — Слава Богу! А то уж я подумала… А Аркаша уже уехал в Петербург. — Я как раз касательно его поездки. Когда вы провожали его на вокзале, произошло одно… неприятное событие. — Иными словами, что-то неправомерное… Кража? Начальник сыскного отделения мысленно покачал головой — что же у всех на уме только кражи, будто на железной дороге других преступлений и правонарушений не случается. — Нет, кое-что более серьезное. — Господин Штольман, говорите прямо. — Один господин был ранен. И, похоже, пассажиром, вместе с которым ехал Ваш пасынок. — Ранен в поезде? — На перроне. — Позвольте, как же так? — удивленно посмотрела Карачарова на следователя. — Мы с Трофимовыми были перроне довольно долго, Аркаша запрыгнул в вагон, когда поезд почти тронулся, Клавдия его все обнимала, отпустить не могла… Но никакого переполоха на перроне не было. Если человека ранят, он кричит, зовет на помощь, если может, конечно. Полиция бы сразу засуетилась, когда шум поднялся. А ничего подобного тогда не было… — И так бывает… — начальник сыска не очень ловко развел руками, поскольку в правой руке держал трость. — Ну не знаю… Суматоха была, дети чьи-то по платформе бегали. Я еще подумала, что хорошо, что Варю не взяли, хоть она и очень просилась, плакала даже, а то бы ее с ног сбили. Вон, какого-то мужчину толкнули, аж с двух сторон сразу, он потом обернулся в след тому, кто спешил на поезд, видимо, посчитал, что это тот господин виноват, раз опаздывал. А того господина пихнули мальчишки, бегавшие по всему перрону между пассажирами и провожавшими. Нет чтоб родителям чад своих унять, так они стояли, простите за выражение, лясы точили… — А тех мужчин, которые столкнулись с третьим, Вы разглядели? — Не сказать, чтобы очень детально. Тот, кто торопился к поезду — высокий мужчина с подтянутой фигурой, очень привлекательной внешности, лет сорока с небольшим. Был одет в серый костюм, строгий, но элегантный, при себе имел саквояж и трость. Скорее всего, это столичный житель, состоящий на высокой должности… — у Екатерины Терентьевны внезапно появилось такое выражеиие, будто к ней пришло озарение: — Погодите, господин Штольман, а не Ваш ли это родственник, князь, про которого писали в газете? — Он, — коротко ответил Яков Платонович. — А то я все гадаю, кого Вы мне напоминаете, уже всю голову сломала… Штольман никак не отреагировал на последнюю фразу Карачаровой и продолжил задавать вопросы: — Екатерина Терентьевна, а другого господина Вы запомнили так же хорошо? — А что там было запоминать? Мужчина, каких много. Среднего роста и телосложения, приятной наружности, но не более того, бородка с усами. Костюм темный, попроще, чем у князя. И трость тоже была. — А где он находился во время стоянки поезда? — Какое-то время он был в тамбуре, но недолго. Тот, на кого он налетел вместе с Вашим родственником, покинул вагон последним. Когда он сделал несколько шагов по перрону, один из мальчишек пробежал за его спиной, что-то крича, и он оглянулся ему во след. Господин, который стоял в тамбуре, смотрел в его сторону, и когда тот оказался к нему в профиль, как-то напрягся что ли. Подождал еще несколько секунд, а затем быстрыми шагами последовал за ним и догнал его. Тут они все трое и столкнулись, как я уже сказала, из-за тех негодных мальчишек, которых не желали приструнить родители. Господин, сошедший с поезда, вроде как скривился — конечно, кому понравится, что на него налетают, а потом обернулся на князя, торопившегося к вагону первого класса, и зло посмотрел на него. А второй господин чуть ли не отбежал от них, видимо, не хотел, чтобы и его одарили таким же неприятным взглядом, да и поезд уже почти отправлялся. Я тогда подумала, стоит ли так рисковать, когда стоянка недолгая, если только не великая необходимость, а то можно и поезду ушедшему платочком помахать… — Видимо, великая необходимость в таком коротком… променаде все же была. — Какая, позвольте спросить? За пару минут успеть добежать и как в салочках запятнать кого-то, пусть и тростью, а затем успеть запрыгнуть в поезд? Вот уж поистине важное неотложное дело, никак нельзя упустить подобный момент, — с горячностью высказалась Екатерина Терентьевна, а затем задумчиво повторила, — нельзя упустить момент… Ранить — это же не означает, что только из револьвера, как я раньше предположила… Ранить можно и… холодным оружием… Человек, который вел себя так странно, по-видимому, ткнул пострадавшего ножом, а мне показалось, что задел тростью, раз она была у него в руках… — Вероятнее всего, он ранил его клинком, находившемся в трости, — пояснил следователь. — Такой трости как у Вас? — поинтересовалась Екатерина Терентьевна. — Полагаю, похожей, - Штольман подумал, что сходство было разве что в назначении предмета, но никак ни его в качестве. Князь Ливен подарил ему совершеннейший образец, который, если бы возникла необходимость воспользоваться спрятанным в нем клинком, никогда бы не подвел его, а иначе зачем вообще иметь негодное оружие. — И серьезно ранил? — Рана не была серьезной, но последствия этого — весьма. — Весьма трагические? Вы это имели в виду? Яков Платонович не стал больше ходить вокруг да около, раз Карачарова догадалась сама. — Да, тот господин умер. — И кому же так… не повезло? — Это мы и пытаемся выяснить. — Он не из Затонска? — Нет, приезжий. Возможно, из Москвы. — А про того душегуба ничего не известно? Штольман покачал головой: — К сожалению, практически ничего. Мы собираем сведения по крупицам, опрашиваем всех, кого только возможно. Но таких свидетелей, которые замечают столь много как Вы, госпожа Карачарова, увы, не достает. — Да я и не всматривалась специально. Что мне еще оставалось делать, как ни смотреть по сторонам? Аркашу тетушки из объятий не выпускали, особенно Клавдия. Хорошо, если зимой к ним приедет, а, скорее всего, только на будущий год. А я хоть сейчас и не каждый день его вижу, но раз-два в неделю обязательно. — Со слов доктора Милца, Аркадий сейчас живет отдельно от Вас? — Да, с другом — моим племянником Костей и еще одним студентом. Мы-то живем недалеко от Седьмой гимназии, где преподает Андрей, а Аркаше оттуда до университета долго добираться. — Я бы хотел отправить ему телеграмму, чтобы он сообщил все, что помнит о своем попутчике, том человеке с бородой. — Тот господин был попутчиком Аркаши? — Да, кондуктор разместил Аркадия рядом с ним после того, как в Затонске сошел один офицер. — Этот человек не опасен для Аркаши? — Екатерина Терентьевна искренне волновалась за пасынка. — Нет, у него был личный мотив, он не грабитель, если Вы об этом. И не думаю, что он мог бы предположить, что его случайного попутчика будут разыскивать в Петербурге. Для этого нужно приложить очень много усилий… Однако, Ваш пасынок мог бы быть полезен следствию. Он не только сидел с тем мужчиной рядом, но и выходил вместе с ним курить на станциях. Надеюсь, я не выдал его тайны? — Да какая же это тайна? Года два как уже покуривает, но не увлекается этим, можно сказать, больше за компанию. А при Варе вообще не курит. Он не пустоголовый молодой человек, как некоторые. — Это хорошо, что не пустоголовый. Значит, мог что-то заметить, запомнить… Ведь так? — Да, и внимание у него развито, и память отличная. Не то что у Кости, он иногда будто ворон считает. Из-за этого у него и в гимназии проблемы бывали. Мы ведь, собственно говоря, через это с Андреем и познакомились. Он у него математику вел, написал как-то записку родителям Кости, что ему нужно переговорить с ними о их сыне, а Костя ко мне с этим пришел, мол, тетушка, ты сама в гимназии преподаешь, сходи уж ты, может, у тебя с Андреем Родионовичем лучше разговор получится, чем у отца. Ну я и зашла в гимназию. Сначала один разговор, потом второй, так и до того дошло, что я вместе с Костей у Карачаровых стала бывать… А через какое-то время от воспитательных и образовательных тем мы с Андреем Родионовичем перешли на личные… Извините, господин Штольман, я Вам столько лишнего говорю… Но раз уж про Андрея упомянула, скажу, что Аркаша в него пошел, такой же математический склад ума, и серьезность к делам, и ответственность тоже от него. Так что на него можно рассчитывать относительно подробностей о том человеке. Он сообщит все, что знает, ничего не упустит. — Мне бы его адрес. — Знаете, лучше нам домой телеграмму отправить, Андрей сыну обязательно передаст, а то хозяйка квартиры, где мальчишки живут, может и запамятовать. На крыльцо дома вышла дородная женщина и зычным голосом крикнула: — Катерина! Ну что же ты? Варенька сказала, что скоро будешь, а сама как сквозь землю провалилась. Идем же чай пить! И гостя своего зови! Сударь, прошу Вас к нашему столу! Штольман подумал, что, вроде бы, все, что можно было узнать, он узнал от Карачаровой, а от Трофимовых, как его предупредил Милц, легко не отделаешься. Да и чай можно было выпить в управлении — Анна принесла ему печенье. Екатерина Терентьевна восприняла молчание полицейского чина как сомнение: — Господин Штольман, окажите любезность, уделите несколько минут моим родственницам. Выпейте с ними чашечку чая. И им приятно, и Вам, возможно, еще что-то важное удастся узнать. Только скажу сразу, у Клавдии, она самая старшая, зрение слабовато, так что она вряд ли что-то могла четко увидеть на расстоянии, ей могло и показаться. Но слух у нее хороший, если что-то слышала, то так и было. И ум острый, она домашний гроссбух ведет, а раньше мужу в делах помогала. Это ее и спасло, когда у них ребеночек мертвый родился. Она Аркашу больше всех сестер любит, видимо, в какой-то мере он заменил ей сына… На Неониллу тоже не следует слишком полагаться. Добрейшая женщина, как и сестры, но бывает рассеянной, то одно забудет, то другое, то перепутает что. Но вот при выпечке ничего не путает. Сдоба у нее такая замечательная, что только ее бы и ел. Она и для себя с сестрами печет, и для семей братьев тоже. Бывает, что даже и на заказ. Думаю, и Вы разочарованы не будете… Антонина — вот она дотошная, внимательная, в том числе и к деталям. Она занимается вышивкой, везде для своих узоров мотивы подмечает, даже там, где, казалось бы, их и быть не может, она и Варю тому же учить пытается, хотя ей всего пять лет. В Варюше она, как и Неонилла, души не чает, почему-то она ей сестру Арину, мать Аркаши, напоминает, с которой была очень близка. Вот от Антонины, пожалуй, Вам больше всего пользы может быть. Однако, хочу Вас предупредить, что все Никодимовны любят поговорить и воспринимают все близко к сердцу, — Екатерина Карачарова дала исчерпывающую характеристику теткам пасынка. — Вы уж, пожалуйста, отнеситесь к этому со снисхождением. Я-то к ним за столько лет уже привыкла, да что уж, и сама более разговорчивой стала, а незнакомому человеку это может быть немного в тягость. Екатерина Терентьевна сама приняла от следователя трость и шляпу с перчатками и провела его в столовую. За большим овальным столом сидели три женщины и девочка. Старшей из женщин было за пятьдесят, в ее темных волосах были седые пряди. Одна из прядок выбилась из прически, и она заправила ее за дужку очков. Изо всех сестер она была самой красивой. Не исключено, что это, наряду с приданым, выделенном старшей дочери, сыграло роль в том, что в отличии от двух других сестер она побывала замужем. Рядом с Клавдией Никодимовной сидела Варя, а с другой стороны от девочки — женщина, которая выходила на крыльцо, Неонилла. Она была по возрасту ближе к третьей сестре, Антонине, этой было лет сорок. Антонина Никодимовна занимала место напротив старшей сестры. Варя тихо спросила: — Бабушка Клава, это кто с мамой? Ты его знаешь? Яков Платонович отметил, что самую старшую из сестер Трофимовых девочка считала бабушкой, в то время как средняя была для нее тетушкой. Видимо, разница в десять с лишним лет между ними для ребенка была разницей в поколениях. — Варюша, — склонилась Клавдия к названной внучке, — я не знаю этого господина. Думаю, твоя маменька нам его представит. — Это господин Штольман. Он здесь… — Екатерина посмотрела на дочь, — по служебной надобности. — Яков Платонович, — назвал себя Штольман. — По служебной или какой другой надобности Вы к нам пожаловали, господин Штольман, но сначала чаепитие, а затем все остальное, — твердо сказала Клавдия Никодимовна. Якову Платоновичу сразу стало ясно, кто глава этой части семьи Трофимовых, и дело тут было не только в возрасте. — Присоединяйтесь, пожалуйста, к нам. Вы не против сесть возле Катерины? Я сейчас поставлю для Вас прибор, — засуетилась младшая сестра. — Где предложите, там и буду рад. Штольман помог сесть Екатерине Терентьевне и занял стул рядом с ей. Ему поставили чайную пару и тарелку, скорее всего, Кузнецовского фарфора. У Трофимовых был приличным не только этот сервиз, но и пара других, стоявших в буфетах. Столовые приборы, вместительный, но изящной формы самовар, хорошая мебель, все говорило о том, что семья имела достаток. — Я сегодня испекла курник с картофелем и грибами, — Неонилла положила гостю большой кусок румяного высокого пирога с узором завитушками, блюдо с которым стояло в центре стола рядом с начищенным до блеска самоваром. — А на сладкое — пирожки с яблоками, ватрушки с вишней и творогом и булочки Мышиные Ушки. Вы, господин Штольман, не стесняйтесь, ешьте, сколько душа просит. Служба у Вас, поди, такая, что из-за занятости порой и росинки маковой во рту не бывает. Такого вкусного курника Яков Платонович не пробовал ни разу в жизни. У Неониллы его, наверное, и на свадьбы заказывали, а она им своих родных в обычный день баловала. Мышиные Ушки, обсыпанные сахаром и имевшие сахарную прослойку, а также ватрушки были выше всяких похвал. Пока семья ела, за столом почти не говорили, видимо, здесь следовали пословице «пока я ем, я глух и нем». Зато сразу после чаевничания Неонилла и Антонина одновременно спросили, какая служебная надобность привела в их дом господина Штольмана. Екатерина Терентьевна, которая уже знала причину появления полицейского, хотела сказать это сначала общими словами, чтобы не пугать ни родственниц, ни тем более дочки. Но Штольман сделал это сам: — Я здесь по поводу ваших проводов племянника на вокзале. — И чем мы можем помочь Вам, господин следователь? — задала вопрос Клавдия. — Вы знаете, кто я? — Когда Вы только вошли, я не разглядела Вас, далековато для меня. А когда сели за стол, узнала. Вы — начальник сыскного отделения, племянник князя. — Клавушка, тот самый, про которого враль Ребушинский писал? Сколько ж насочинял этот словоплет? Поди, правда и рядом не стояла. Есть же люди, у которых совести ни на грош, — стала причитать Неонилла. — Так мы можем у господина Штольмана это узнать, коли тебе так любопытно. И много… несоответствий Вы увидели о себе в статьях нашего местного… писаки? — не пожалела нелестного эпитета для Ребушинского Клавдия Никодимовна. — К моему большому удивлению, собственно говоря, никаких. — Понятно, если бы были, ему бы столичный князь потом… устроил жизнь… на горячей сковороде. Яков Платонович усмехнулся — Клавдия имела не только острый ум, как сказала Екатерина Терентьевна, но и язык. — Сударыни, думаю, Вы понимаете, что я здесь не как родственник князя… — Да уж чего непонятного… Неонилла, ты же вроде бы собиралась в сад, возьми с собой Вареньку. Клавдия догадалась, что разговор будет о неприятных, возможно, пугающих вещах, о которых девочке слышать не следует, и решила отослать ее вместе с сестрой, меньше всего способной помочь полицейскому чину. Неонилла не обиделась, что старшая сестра приняла такое решение, она погладила Варю по голове: — Варюша, золотко мое, пойдем-ка яблочек пособираем, я тебе к вечеру компот сварю. — С вишенками? — С яблочками и с вишенками. Неонилла Никодимовна увела девочку, и Штольман сообщил, что в то время, когда они провожали племянника, на перроне столкнулись три господина, и один из них был ранен, а много позже умер. Он собирал любую информацию и о жертве, и напавшем. Обе сестры стали возмущаться, до чего некоторые докатились — средь бела дня, при стольких присутствовавших иметь наглость напасть на беззащитного человека, теперь приличным людям как их Аркаша хоть в поезде не езди. Причем обсуждали они это больше между собой, чем со следователем, который дал им повод для столь бурного выражения эмоций. Первой закончила негодовать Клавдия — разум взял верх над чувствами. — Очень жаль, что так получилось, ведь этому бедняге можно было помочь еще тогда, на вокзале… Ухитрился же этот проходимец провернуть все так… незаметно… — Это для тебя, сестрица, незаметно, ты же все Аркашу обнимала, — с ноткой ревности в голосе сказала Антонина. — А вот я кое что углядела. — Ну так расскажи господину следователю. — У того бородатого господина, который поспешил за другим чуть погодя, в руках была трость. Он сначала держал ее в правой руке, а потом и левой за нее ухватился. А затем в каждой его руке по ее части оказалось, как будто она сломалась. Когда шедший впереди его резко остановился, он той частью, что была в правой руке, прямо в него влетел, сбоку. И оба вздрогнули. Он тут же развернулся, и трость снова была как целая. Вот только он левой рукой уже не трость придерживал, а руку. Я подумала, что, может, от столкновения запястье вывихнул или растянул. Но, видимо, если и так, то не сильно, поскольку выражение лица у него было не страдальческое и даже не хмурое, какое бывает, когда больно. Мне кажется, он схватился за руку, скорее, неосознанно, чем нарочно. Он на нее вообще не смотрел, он смотрел только на поезд, к которому последовал чуть не бегом. А когда вскочил в тамбур и обернулся на секунду, то выглядел очень странно. Даже трудно это описать, на его лице была и растерянность, и в то же время какое-то упоение что ли. Вроде как человек сделал что-то, к чему стремился, но сам того пока еще не очень осознал. Но, как Вы понимаете, тогда я не придала этому значения… — вздохнула Антонина Никодимовна. Штольман подумал, хорошо, что он послушал Екатерину Карачарову и согласился остаться у Трофимовых на чай. Антонина не только была наблюдательной, но и могла точно описать увиденное и дать ему оценку. — Конечно, не придала. Ты же не знала, что это душегуб... — снова вступила в разговор Клавдия. — Тоня, вот ты сказала, что тебе его лицо странным показалось. Я его лица не видела, поэтому ничего на этот счет сказать не могу. Мне другое видится странным — ну задумал ты смертоубийство, так соверши его по-тихому. К чему это при людях-то делать да еще в спешке? Будто у тебя самого это последний день в жизни… Или же тебе все равно, чем это кончится, главное себе доказать, что смог. Прямо как у Достоевского: «Тварь я дрожжащая или право имею»… Может, он и убивать не хотел, а так, увечье нанести, и то, если получится… А потом сам себе удивился и возликовал от того, что не струсил… Помню, в тот год, когда мой Иван Гаврилович умер, такой случай был. За дочкой купца пытались ухаживать два молодых человека, один понахрапистее, а другой уважительный, тихий такой. Нагловатый грозился, что если его соперник не отстанет от барышни, то побьет его. А тот решил сам его побить, хотя силы у него разве что в половину от другого было. Напал на него как-то, прямо на улице и, не целясь, пальцем в глаз ткнул, второй от боли аж взвыл, но поколотил все же его. Вот, спрашивается, к чему это было, если купец бы никогда ни за того, ни за другого дочь не отдал? Не нужен был ему зять без кола и двора, как и тот, что прилипчивый как банный лист. Разве что в своих собственных глазах возвыситься, что смелости набрался… Начальник Затонского сыска признал, что такой необычной версии у него не было — что бородач просто хотел проверить себя, сможет ли он нанести вред своему случайно встреченному давнишнему обидчику, путь и небольшой, например, если выйдет, ранить его, так сказать, на бегу. О том, что он не видел его какое-то время, можно было предположить на основании того, что он приглядывался к Несмирнову-Ниманду, не будучи уверен, что это был именно он. Слабоватая, конечно, версия, тем более что, скорее всего, он был из военных. Для чего такому проверка себя на смелость? Если только всю жизнь просидел за конторкой, перебирая бумаги при штабе. С другой стороны, и в ней есть разумное зерно — собраться нанести серьезную рану или убить таким хлипким оружием для военного человека, даже штабного, это верх глупости и самонадеянности. Несмирнов-Ниманд умер не от небольшой раны, а от того, что застрявший кончик сломавшегося лезвия пробил легкое при падении намного позже. А последнего злопыхатель предусмотреть не мог. — Антонина, а ты еще что-нибудь запомнила об этом человеке? — спросила до того молчавшая Екатерина. — Господину Штольману любая мелочь может быть полезна. — Нет, вроде бы, это все. Но если я что-то вспомню, я обязательно сообщу Вам в полицейский участок. — Буду Вам благодарен. — Господин Штольман, Вы бы еще поговорили с нашими братьями Никанором и Дорофеем, — предложила Клавдия Никодимовна, — они между мной и Неониллой, оба мужчины серьезные, солидные. У них предприятие «Ваш экипаж» — лавка и мастерская. От подводы до кареты можно купить, а также починить. Кареты, конечно, в Затонске спросом не пользуются, это не Петербург или Москва, но добротные, удобные экипажи, те — да. Они и на заказ привозят, чтобы покупателя не обманули в большом городе, а то там могут цену заломить, а всучить не пойми что. А Трофимовы все тщательно проверяют и привозят экипаж в Затонск или другое место, куда покупателю надо. Понятно, процент берут за услуги, но не загибают. Покупатели им доверяют. Вот вчера в Малиновск ландо тамошнему помещику доставили. Мы с Иваном Гавриловичем познакомились, когда он новую коляску у моих братьев присматривал. Он и нашего батюшку Никодима Кондратьевича знал, но больше с братьями дело имел… На вокзале они тоже были, в основном между собой переговаривались, не с Аркашей же им обниматься, на это мы у него есть. Но, может, и увидели что-то, чего мы, сестры, не заметили. Они мужчины обстоятельные. — Я, возможно, схожу к Вашим братьям сегодня или завтра, — Штольман подумал, что то, пойдет ли от к Трофимовым, вероятнее всего, будет зависеть от того, что окажется в послании Белоцерковского. — А с племянниками Вашими стоит встречаться? — С Демьяном, Никанора сыном, Вы только время потеряете, от того проку мало, он больше как Неонилла. А Трифон Дорофеев, тот поосновательней. Но он в Сосновске живет, управляет счетоводческой конторой, что мне от мужа досталась. В Затонск приезжал с Аркашей повидаться… — Вырос наш мальчик, своя жизнь теперь, не так долго может у нас гостить. Глазом не успеем моргнуть, как и Катерина с Варенькой уедут. И снова мы одни, — грустно сказала Антонина. — Тоня, так приезжай на Рождество, сколько уже зовем. Мы все рады тебе будем. И столицу посмотришь, и, может, с кем познакомишься. Вон, Пушкин, учитель словесности из Андреевой гимназии — душевнейший человек, стихи пишет. И к людям, которые своими руками что-то создают, как ты, с уважением относится. Ну чем не вариант? Штольман понял, что Карачарова пыталась устроить личную жизнь хотя бы младшей из сестер Трофимовых. — Ухаживал за мной по молодости местный учитель гимназии и стихи писал. Не дай Бог еще одного такого поклонника! Лучше старой девой умереть. — Видела я того Семенова. Я сама бы тебе такого не пожелала. Так и хочется сказать про него: «Я не Лермонтов, не Пушкин, я простой поэт Непрушкин…» Наш Пушкин совершенно другой, он деликатный, он может тебе понравиться. — Ну не знаю… — А не Пушкин, так Лесков, снохи моей кузен, тоже мужчина хоть куда. — Катюша, ты мне сейчас однофамильцев всех писателей и поэтов перебирать будешь? — Антонина засмеялась, и ее довольно простое лицо преобразилось — она похорошела и даже помолодела. — Больше таких не припомню… А насчет старой девы, вон я за Андрея вышла в двадцать девять, Варю в тридцать родила. До этого тоже думала, что мой век прошел. — Катя, так мне уже и не тридцать, а все сорок, — серьезно сказала Антонина Никодимовна и снова стала выглядеть на свои годы. — И что? И в этом возрасте можно свое счастье найти, если захотеть. Знаешь, а зачем до зимы откладывать? Мы с Варей будем домой возвращаться, и ты с нами поезжай. — Далеко еще до этого, что сейчас загадывать. Хотя не хотелось бы Клаву с Нилой одних оставлять… Может, как-нибудь потом… — Тоня, правда, поезжай, хоть на праздники, хоть с Катериной. Мы с Нилой, конечно, будем по тебе скучать, но порадуемся за тебя. Я, может, в Сосновск ненадолго съезжу да и Нилу с собой возьму. Штольман не досадовал, что разговор от темы, ради которой он появился у Трофимовых, ушел в сторону. Его предупредили. Целых два раза, и Милц, и Катерина Карачарова. А услышав про Сосновск, подумал, что это очень кстати. — Клавдия Никодимовна, а Вы в Сосновске долго прожили? — Да больше пятнадцати лет. Со дня венчания с Иваном и до его смерти. А потом вернулась в Затонск, к сестрам, не могла там одна, без мужа… — А жителей городка и его окрестностей знали? — Не всех, конечно, но многих. — Дубровиных, например? — Знала. Илларион Ардалионович и Лидия Даниловна — прекраснейшие люди были. А сын их Григорий — вот уж скотина, прости Господи. Чем он Верочку Черкасову взял, что за него вышла, ума не приложу. Яков Платонович, будучи наслышан о пристрастиях Дубровина, предположил, что тот взял не чем, а как — до венчания, охмурив неопытную барышню, которой не осталось другого выхода, как выйти замуж за своего соблазнителя. Старшая Никодимовна продолжила: — Ариша наша с ней дружбу водила, когда они обе в Затонске жили. Обе замуж в один год вышли и сыновей родили. Вот только у Ариши Андрей — замечательный человек, и счастлива она с ним была до последней своей минуты. А Вера с Григорием только мучилась, изводил он ее постоянно, не может с таким человеком счастливого брака быть. Когда Ариша в гости из столицы приезжала и нас с Иваном навещала, у нас и виделась пару раз с Верой, она с сыном Юрашиком приходила. Он сейчас у нас в Затонске живет, дед его Василий Савельевич умер, имение ему оставил. Но он редко в городе появляется, так, пару раз сталкивались на улице. Хотелось бы, конечно, узнать, как у него сейчас жизнь, ведь хороший парнишка, да при таком отце… — Клавдия глубоко вздохнула. — Хорошо, что сейчас тот ирод от него далеко… — Григорий Дубровин сейчас даже дальше, чем Вы могли бы представить. На том свете. Он умер не так давно. — Ну слезы по нему никто лить не станет, даже сын. И что, Юрий обратно в Сосновск теперь уедет? — Нет, Григорий прокутил имение. — Вот же окаянный… Все спустил? Ничего после себя Юрию не оставил? Ну хоть что-то, с чего сыну был бы доход? — Оставил… но доход от этого если и может быть, то только в далеком будущем… а сейчас одни расходы… — Штольман осторожно пытался подбирать слова, но сказать суть все равно было нужно. — Ведь на ребенка нужны средства… Клавдия Никодимовна недоуменно посмотрела на Якова Платоновича: — Ребенка? Чьего? — Григория и деревенской девки, ему почти четыре года. Юрий забрал его к себе в поместье. Разговорчивые сестры сидели какое-то время молча, Штольман ошеломил их этим известием. Как говорится, у них не было слов, по крайней мере, тех, которые они могли бы произнести в присутствии полицейского чина. Молчание нарушила Антонина: — Клава, ты об этом же думаешь? Не взять ли нам мальчика на воспитание? И Юре было бы полегче, и у нас бы снова дитя появилось… — Не хотелось бы Вас огорчать, Антонина Никодимовна, но Вашим благим намерениям вряд ли суждено осуществиться. Юрий очень привязан к мальчику. Он никому не отдаст Егора, но приходить с ним к Вам в гости, возможно, был бы рад… — Молод он еще родителем становиться, — высказала свое мнение Клавдия, — да и свою жизнь ему скоро надо будет устраивать. — А он, похоже, им уже стал. Егор зовет его тятенька Юрий Григорьевич. Причем, не только наедине, но и при людях, — прямо сказал Яков Платонович. — Теперь понятно, о чем те кумушки судачили. Тоня, Неонилла слышала, мол, Черкасов-то, поди, в гробу переворачивается от того, что его внук отчебучил… А что он отчебучил, брата своего не бросил? Не отказался от него, даже если ему отцовство мальчика некоторые злые языки приписывают? Василий Савельевич гордился бы таким внуком — добросердечным и сильным духом. — Правильно ты говоришь, сестрица… Значит, ребеночка у нас не будет… Ну что ж, пусть хоть в гости приходит, и то хорошо. У нас мало кто с визитами бывает… Спасибо Вам, господин Штольман, что зашли, хоть и по такому прискорбному поводу… Яков Платонович решил, что некоторые просто устают от словоохотливых дочерей Никодима, например, тот же доктор Милц. И даже превосходная выпечка Неониллы не соблазняет их на частые посещения дома Трофимовых. Ему определенно повезло, он попробовал вкуснейшей сдобы, а главное, его визит увенчался успехом — он не только узнал много относительно произошедшего на вокзале, но и, похоже, составил протекцию Юрию Дубровину с Егоркой. — Сударыни, по тому же поводу мне нужно двигаться дальше. Увы, казенные дела не терпят отлагательства. Сестры стали прощаться с дорогим гостем, Карачарова вызвалась проводить его до ворот, иначе прощание бы затянулось надолго. — Екатерина Терентьевна, я на самом деле спешу, мне должны передать документы. Это не потому, что… — … что у Вас больше не хватило терпения… И тем не менее, Вы — стойкий человек, господин Штольман, один из тех, кому удалось продержаться дольше всего, — улыбнулась Карачарова. — Другие, бывает, вспоминают о неотложных делах, не дождавшись и Мышиных Ушек. Вот Вам адрес Андрея, — она протянула следователю визитку мужа, преподавателя гимназии. — Если Вы отправите телеграмму сегодня, то, возможно, уже завтра получите ответ от Аркаши. Надеюсь, что это поможет Вам в расследовании. Начальник сыскного отделения тоже надеялся на это, но в первую очередь на то, что благодаря важным сведениям от Белоцерковского расследование могло продвинуться уже сегодня.