Да не оставит надежда

У полицейского управления Анна хотела соскочить с коляски сама, но Юрий оказался проворнее и помог ей сойти — Анна Викторовна все же жена полицейского начальника, дама, а не гимназистка. Прощаясь, он попросил ее кланяться Якову Платоновичу от их с братом имени. Анна поспешила в участок и услышала за спиной: — Балыня Анна Виктоловна, я тебе алою в следующий лаз плинесу! Она оглянулась, помахала Егорке и устремилась к двери: — Штольман у себя? — спросила она дежурного. — У себя, Анна Викторовна. Анна ворвалась в кабинет сыскного отделения без стука: — Яков! Вы уже узнали, как зовут убитого? — Пока нет. — А я узнала! Он на самом деле Михаил! — Анна, ты же давала мне слово! — нахмурившийся Штольман встал из-за стола и сложил руки на груди. — Я обещала не вызывать дух. Но он явился сам! — Сам? Так ли это, Анна Викторовна? — с сомнением посмотрел на жену Затонский следователь. — Так, Яков Платонович. Мы с Марфой встретили в городе Юрия Дубровина с Егоркой и решили отдать им вещи. Когда Егор снял куртку, чтобы переодеться в матросский костюм, из ее кармана выпал зажим для галстука. Он нашел его под скамьей у библиотеки. — Юрий не говорил мне про зажим. — Он и сам не знал. Егорка забыл про него. Когда он поднял вещицу с земли, ему стало чуть нехорошо. Но Юра предложил ему смотреть картинки в книжке, и это отвлекло его. А потом он нащупал находку в кармане, сжал ее в кулачке, тут ему и сделалось дурно, и пошла носом кровь. — А Юрий подумал, что это у Егорки от жары или от впечатлений… — Да. А сегодня у нас дома этот зажим выпал из кармана. А я подняла его. И тут же увидела сидевшего на скамье мужчину, который вроде как пытался ослабить узел галстука. Он зацепился пуговицей от рукава пиджака за держатель, и тот упал между рейками скамьи. Вот он, — Анна протянула Якову завернутый в носовой платок зажим. — А почему он в платке? — Марфа сказала, от греха подальше. — Так как побоялась, что тебе снова станет нехорошо? — еще больше помрачнел Яков Платонович, беря у Анны находку Егорки. — Тебе ведь было плохо, — это был не вопрос, а, скорее, утверждение. — Нет, мне не было так плохо, как когда он приснился мне в первый раз. Так, легкое недомогание, но почему-то было неприятное ощущение… как бывает, когда человек тебе противен… И это было очень странно, поскольку лично мне он ничего дурного не сделал, по крайней мере, когда был жив… Я увидела его дух в нашей гостиной и подумала, вдруг Егор тоже увидит его и напугается, и, извинившись, вышла во двор. Он последовал за мной. Я решила поговорить с ним, но так, чтобы случайно меня никто не увидел и не спугнул его, например, Марфа. — Надеюсь, ты не стала прятаться в сарае как в прошлый раз? — строго спросил Штольман. — Нет. Я пошла в баню. А он за мной. Он по-прежнему считает, что его убил Павел, и отказывается принять то, что это был мужчина с бородой. Его он, похоже, не опознал. Но показал мне, кто мог желать ему смерти. У меня перед глазами быстро промелькнуло несколько лиц, дюжина, а, возможно, и больше. Но того, кого я ранее видела за его спиной, среди них не было. Изо всех, показанных мне, мне знаком только один. — Князь Ливен? — сделал логичное предположение начальник сыска. — Нет. Ты. — Я?!! — удивлению Якова Платоновича не было предела. — Аня, может, ты увидела не меня, а Павла? Ведь ты видела образ всего долю секунды. Яков подумал о том, что когда Анна гостила в усадьбе князя Ливена, ему приснился сон, в котором мужчина держал ее за руку, и он не мог определить, кто это был — Павел или он сам. — Ты считаешь, что я не отличу тебя от Павла? Хорошего же ты обо мне мнения! — чуть обиделась на мужа Анна. — Конечно, отличишь. На яву. Но в видении… мало того, что оно было мимолетным, оно могло быть и не очень четким, размытым… И ты могла ошибиться. Анна вспомнила, что, прибежав в ночь жестокого убийства садовника Кузьмы в кабинет Павла, она увидела в маленькой спаленке при кабинете спящего мужчину в знакомой английской пижаме и приняла его за Якова, хотя он был далеко от имения в Царском Селе, в Затонске. Но мужчина лежал лицом к стене, да и в спаленке было темновато… Ничего удивительного, что она обозналась, тем более, что она очень скучала по мужу. Ей просто хотелось, чтобы он был рядом… Но она точно не хотела лицезреть в видении ни Павла, на которого возлагал вину за свою смерть некий Михаил, ни Якова. Но это был Штольман, у нее не было ни малейшего сомнения в этом. — Нет, Яков, — Анна покачала головой. — Я не ошиблась. К сожалению, он показал мне тебя. — Аня, я не представляю, почему. — Этому должно быть какое-то обьяснение… Может, он считает, что ты желал ему смерти, рассказал о нем Павлу, и он убил его, когда случайно встретил его? — Для того, чтобы рассказать о нем князю Ливену, я должен знать его, а я не знаю. В том, что он мне не знаком, я полностью уверен. — А если он думает, что знаешь? Например, он совершил какое-то злодейское преступление, но не был арестован. А ты в сердцах пожелал ему смерти… так как предполагал, кто он… — продолжила размышлять вслух Анна. — Что-то вроде того — отправил бы этого мерзавца в преисподнюю, попадись он мне? Со злости, конечно, чего не скажешь. Только задача полицейского — передать злодея в руки правосудия, чтобы ему определили меру наказания, соответствующую совершенному преступению, а не вершить над ним суд… своими собственными руками… или руками родственника, находящегося на солидной должности. Да и вообще, причиной для подобного самосуда может быть только что-то личное, а я, как уже сказал тебе, этого человека не знаю. — Может, он думал, что ты рассказал князю о каком-то злодействе, а тот сам догадался, кто его совершил, и расправился с ним? — Аня, он показал тебе не только меня. С такой же вероятностью любой из той дюжины незнакомцев, что он продемонстрировал тебе, мог поведать что-то князю Ливену… — Штольман припомнил, как Павел сказал ему, что люди делятся с ним своими непростыми ситуациями, например, так он узнал от своего знакомого об афере, проделанной с ним Варварой Перовской. — Мог, — согласилась Анна. — Одно ясно — человек он был дрянной, многим людям причинил столько зла, что они, как он предполагает, хотели бы видеть его на том свете. Кроме того, честный человек не станет пользоваться чужим паспортом, ему это ни к чему… Ты сказала, что выяснила, что его на самом деле зовут Михаил. — Да. — А дальше? Как его фамилия и отчество? — А это он мне сообщить отказался. Михаил, и все. Мне жаль, что я больше ничего не смогла у него узнать, — Анна вздохнула и поправила выбившийся из-под шляпки локон. — Он какой-то странный — слишком настойчивый относительно того, кого сам считает своим душегубом, и совершенно не желающий помочь найти своего настоящего убийцу… Не понимаю, почему… — Может, потому, что тогда стало бы известно о каком-то преступлении, совершенном им, настолько чудовищном или постыдном, что он предпочел бы, чтобы эта правда никогда не всплыла. — Да, возможно… Яков, ты не припоминаешь такого дела — нераскрытого или же того, в котором у тебя были сомнения относительно виновного? — Аня, за двадцать лет моей службы в полиции было несколько тысяч дел, разумеется, среди них были и нераскрытые, и те, где не обошлось без сомнений. Но по-настоящему жуткого случая, где виновный не был бы найден, или бы я серьезно сомневался, что перед судом предстал именно человек, совершивший преступление, я не припомню. По крайней мере, на вскидку. Мне нужно будет подумать… — Подумай. Может, и вспомнишь какой-то случай. Якову Платоновичу не хотелось, чтобы потом Анна расспрашивала его про дела на былой службе, в них было много… грязи. Да и они могли не иметь никакого отношения к сложившейся ситуации. — Знаешь, что еще мне пришло в голову? Для этого таинственного Михаила ужасным может быть совсем не то, что является для большинства людей. Например, он совершил что-то, к чему была причастна его любовница, и он не хотел, чтобы жена даже после его смерти узнала, что он изменял ей. В случае, связанном с адюльтером, его смерти мог желать обманутый супруг, которого он показал тебе среди той вереницы лиц. Анна, все может оказаться довольно банальным… — Хорошо бы, если так… Ты уже получил письмо из Петербурга, о котором говорил? — Анну распирало любопытство, что сообщили Штольману из столицы. — Еще нет. Пойду на вокзал чуть позже. — И то, когда ты сегодня освободишься, будет зависеть от того, что в нем будет изложено? — Да, во многом, — кивнул Яков Платонович. — Я, конечно, постараюсь вернуться домой пораньше. Но уж как получится. — Родители пригласили нас на ужин. Конечно, мне бы хотелось, чтобы мы пошли вместе. — Ужин праздничный, по какому-то поводу? — Не думаю. Я не припомню никакой даты… — Я спросил потому, что он в аккурат между поездками. Мария Тимофеевна только вернулась от сестры и, насколько я помню, завтра едет с Виктором Ивановичем к его клиенту… — Ты пойдешь? — Аннушка, я приложу все усилия. Но будет лучше, если ты отправишься к родителям сама, не ожидая меня. Если все же дела не позволят мне появиться, я пошлю Виктору Ивановичу записку с извинениями. — Договорились. Ой, я чуть не забыла. Я сегодня покупала печенье, большую часть мы сьели вместе с Юрием Дубровиным и Егоркой, а остатки Марфа наказала принести вам с Коробейниковым, — Анна отдала мужу кулек с гостинцем. — Кстати, где Антон Андреевич? — Я отпустил его на сегодня домой. — Специально отпустил, чтобы я не расспрашивала его о расследовании? — прямо спросила Анна. — И как Вы только догадались, Анна Викторовна! Или снова духи подсказали? — на лице Штольмана появилась улыбка. — Разумеется, специально. Но только не по той причине, что подумали Вы, а чтобы дать время для восстановления пострадавшей ноги, пока его присутствие на службе не столь необходимо, — немного слукавил он. К сожалению, шанса разузнать о расследовании у Коробейникова Анне не представилось. Пожалуй, задерживаться в участке дольше не было смысла. — Ну что ж, буду ждать тебя вечером на Царицинской, — она поцеловала мужа в щеку и вышла из кабинета. Штольман снова занял место за своим столом. После того, как благодаря подполковнику Воскресенскому, разрешилась драматичная ситуация с полковником Симаковым, которая не на шутку тревожила его и, как он признался себе, до какой-то степени мешала ему сосредоточиться на служебных делах, он мог направить свою мыслительную деятельность всецело на расследование убийства Несмирнова. Однако, пока он обладал весьма скудной информацией, чтобы выдвигать более или менее правдоподобные версии. Даже общение Анны с духом Несмирнова мало что прояснило кроме возможного настоящего имени убитого. Скорее даже, еще больше запутало дело, если брать во внимание то, что убитый считал его одним из своих заклятых врагов. Хотя верить духу… Ему нужны не домыслы из загробного мира, а факты из мира реального. — Ваше Высокоблагородие! К Вам посыльный из «Мадрида», — доложил дежурный. — Пусть заходит. Полицейский чуть подтолкнул парнишку, не решавшегося пройти в кабинет. — Меня управляющий послал, касаемо того господина, что у нас помер. — Записку от него принес? Горничная, которая до меня так и не дошла, вспомнила что-то? — Не-а, — помотал головой Васька. — Управляющий ее спрашивал, да ничего от нее не добился, она только причитала. Он и решил, что незачем господ полицейских беспокоить, коли окромя ахов да охов сказать нечего. Вот она и не пошла… Он меня самого к Вам отправил. Сегодня одна постоялица спросила, где лучше набойки на туфли поставить, я и вспомнил, что господин, что помер, тоже про сапожника спрашивал в тот раз, когда ярмарка была. В лужицу у гостиницы нашей ступил и вроде как ногу промочил, вот и спросил, куды ему пойти. Я ему сапожника и присоветовал. Я это управляющему сказал, а он мне: «Васька, бегом беги к господину Штольману!» Ну я и прибег. — Молодец, что прибежал. Ботинки у господина тогда были старые, изношенные? — Не, ладные ботинки, не рванье какое. Мне б такие! — мечтательно произнес мальчуган. — Я их чистил накануне. — Так сходил он к сапожнику? — Сходил, поди. — Точно или ты так думаешь? — Так видал я его после, когда с запиской к купцу одному бежал. Лужи-то везде были, даже тута, да поболее, чем у гостиницы. Господин тот в одну наступил, когда на пролетку засмотрелся, поди ж, почуял бы, что вода залилась. А он так и стоял, нипочем ему было, значится, починили ему ботинки. — Возможно, он был настолько заинтригован, что не заметил… Где это было? — Так говорю ж, тута, у участка. — Он стоял, выжидал что-то? — Да не, он мимо шел, а тут пролетка. Вот он на нее уставился и наступил в лужу. А потом дальше пошел. — Может, ты видел, кто приехал той пролетке, знаешь его? — у начальника сыскного отделения появилась надежда на удачу — что получится определить, кем так заинтересовался Несмирнов, и опросить его, не являлся ли убитый его знакомым. — Так Вы ж и приехали, со своим помощником, который в гостинице раньше Вас появился, когда мертвяка нашли. Соскочили с нее и внутрь сразу шасть, а помощник за Вами. Такого ответа Штольман не ожидал. Он думал, что к управлению полиции подъехал извозчик с седоком, он и привлек внимание Несмирнова. Он попытался вспомнить, кого они с Коробейниковым задерживали в дни ярмарки и привозили к участок. Но не вспомнил никого. Задержанные были — за драку, за кражу, но они были доставлены либо городовыми, либо околоточными… Получается, Несмирнов смотрел именно на полицейских. Их было трое — Коробейников, Евграшин и он сам. Ему убитый не знаком, как и Антону Андреевичу. Если бы Евргашин знал его, то доложил бы сразу, когда раздавали снимки убитого. Или же он не признал жертву на фотографии? Нужно будет обязательно уточнить… Если Несмирнова интересовала его собственная персона, то почему он не караулил возле управления? Васька сказал, что господин проходил мимо участка и засмотрелся, значит, специально не следил… А что если Несмирнов тогда случайно увидел его и узнал? И по какой-то пока неведомой ему причине посчитал, что Штольман был для него опасен и мог бы быть причастен к его смерти. Может, поэтому, когда его ранили клинком, он не стал обращаться ни к доктору, ни тем более в полицию? Если так, то, получается, не слишком уж этот Михаил и был не прав. Он умер потому, что, опасаясь Штольмана, вовремя не получил медицинскую помощь… Пожалуй, пока это одно из самых правдоподобных объяснений. — А еще где-нибудь ты того господина видел? — Не, вроде, только в гостинице и тута. Яков Платонович попросил Ваську проводить его к сапожнику и вместе с ним вышел из полицейского управления. Через несколько минут посыльный махнул рукой в сторону сапожной мастерской: — Вона старик Федосеич, к нему я того постояльца отправлял. Штольман приблизился к пожилому седому мастеру, занятому своим ремеслом: — Голубчик, я из полиции. Меня интересует все про господина, который, возможно, приходил к тебе с промокающим ботинком во время ярмарки. У меня есть его снимок, правда, на нем он мало на себя похож. Старик отложил в сторону хромовый сапог: — Не утруждайте себя, Ваше Благородие, лиц я все равно не запоминаю. Обувь — да. Был тогда барин, у которого ботинок промокал. Я ему показал, что подметка отошла, приколотить надо. Он тогда от огорчения что-то по-басурмански сказанул. А потом пробурчал себе под нос, мол, хоть и немец тачал, а не лучше, чем у других вышло. И мне: делай, только тут же, у меня другой пары нет. — Ботинки действительно немецким мастером сделаны? — Не могу сказать. На клейме буквы не наши были, а уж какие — не ведаю, я только наши могу разобрать. — У ботинок было что-то особенное кроме клейма? — Ботинки как ботинки, недешевые, кожа хорошая, качественная, сшиты умело, набитой рукой, не новичком. — А что барин на другом языке сказал, не припомнишь? Хоть примерно? — Ну, Ваше Благородие, сколь времени уж прошло. — Постарайся, голубчик, это очень важно. Старый сапожник задумался: — Так прошипел он что-то словно змея. — Может быть, «шлехт»*? — предположил Штольман. — Похоже? — И похоже, и не шибко… — А, может, «шайзе»**? — сделал вторую попытку Яков Платонович. — Вот это, Ваше Благородие, вроде как, больше походит. Видимо, Несмирнов сильно расстроился из-за ботинка, раз употребил ругательное слово, да еще на немецком языке. Так тщательно скрывал свою персону и так глупо прокололся? Хотя к чему ему стараться представлять себя другим человеком перед почти безграмотным стариком сапожником? Несмирнов был немцем, как и он сам? Однако, немецких черт лица у него не было, была чисто славянская внешность. Может, немецкая полукровка, уродившаяся в славянского родителя? Или человек, живший какое-то время среди немцев, например, в Остзейском крае, Петербурге или Москве? Или даже в Германии? Может, переименовать его из Несмирнова в Герра Ниманда***? — А говор особый у него был? Как у иностранца? — на всякий случай спросил сапожника Яков Платонович. — У некоторых людей, когда они волнуются, это проявляется, хотя обычно и не заметно. — Нет, не было. Как Вы, Ваше Благородие, говорил. Только слово то сказал, и все. — А еще что-нибудь заметил? Было ли у него что-то при себе? — Трость, он ее у дверного косяка поставил, когда ботинок снимал. — А какая на нем была одежда? Тоже недешевая как ботинки? — Про одежду лучше у Шнайдера спросить. Кто лучше портного подскажет? Он его видел, когда сапожки дочкины приносил. — А где его найти? — Мастерскую мадам Бархатовой знаете? Так на той же улице. Вы извините, Ваше Благородие, мне с сапогом надо закончить поскорее, его хозяин вот-вот явиться должен. Яков Платонович поблагодарил старика — появились хоть какие-то детали о загадочном субьекте, закончившем свои дни в Затонске. Можно было пойти к Шнайдеру, но, увидев доктора Милца, вышедшего из дома напротив, Штольман решил, что лучше сначала переговорить с ним. — Доктор, у Вас есть минутка? Или Вы очень спешите? — Минутка есть. Даже больше, — Милц поудобнее перехватил саквояж. — Александр Францевич, Вы в антропологии разбираетесь? — Постольку поскольку. А что конкретно Вас интересует, Яков Платонович? — Вы у убитого заметили что-нибудь, на основании чего можно предположить, что у него есть немецкие корни? — Нет. У него самая заурядная внешность жителя средней полосы России, — уверенно сказал доктор Милц. — В нем точно ничего от немца? — Абсолютно. От немца у него столько же сколько у Вас от… викингов. Побочный сын князя Ливена чуть усмехнулся: — Доктор, если следовать Вашей логике, то все же есть, только это незаметно, как у меня. Павел Александрович говорил, что у нас среди предков есть шведы. — По Вам этого не скажешь. Вы, видимо, пошли в тех немецких прародителей, которые с Юга, ближе к Франции, у них и волосы темнее. А те, что с Севера, больше похожи на скандинавов. Если приглядеться к Его Сиятельству, то можно догадаться о их влиянии на его внешность… А вот его брат, которого я пару раз мельком видел в Петербурге — с того хоть портрет нордического бога рисуй… Вот ведь какое разнообразие меж близких родственников привносит матушка природа… А почему Вы спрашиваете про немецкие корни у убитого? Есть какие-то новости? — Да вот выяснилось, что он ругался на немецком. Сапожник слышал от него Scheisse. Милц с недоумением посмотрел на следователя: — Яков Платоныч, голубчик, да разве это докательство того, что он немецких кровей? Мало ли кто бранные слова из другого языка употребляет? Это вовсе не означает, что человек принадлежит к той национальности, на языке которой сквернословит. Знавал я в Петербурге одного булочника, так у него любимое ругательство было Donnerwetter****, и из немецкого он только это выражение и знал, и употреблял его и к месту, и нет. Перенял он его от пруссака аптекаря. А сам он из какой-то деревни в Псковской губернии. Так и убитый мог чертыхаться на немецком потому, что к нему привязалось это слово. А, может, даже потому, что порой хочется вернуть крепкое словцо, а прилюдно совестно, а иноязычное ругательство далеко не все поймут — мало ли что сказал. — И такое исключать нельзя, — согласился Штольман. — Но также это может быть крохотной зацепкой, которая, наряду с другими, поможет потом определить его личность. — Дай Бог, чтобы так. — Александр Францевич, у меня к Вам еще один вопрос. Вы ведь знаете многих в Затонске. Меня интересует семья, которая во вторник провожала молодого человека на поезд в Петербург. К сожалению, никаких примет пока я Вам сообщить не могу, только что на перроне их было несколько человек, и юноша вскочил в поезд, в вагон второго класса в последний момент и еще что он курящий. По вышесказанному могу судить, что отношения с родственниками у молодого человека теплые, и что он обладает некими средствами, раз может позволить себе не самый дешевый билет. Понимаю, что описание весьма расплывчатое… Штольман не особо уповал на то, что Милц сможет определить, о ком он вел речь, но тут же получил ответ: — Яков Платоныч, я знаю, о ком Вы спрашиваете. Юноша — это Аркаша Карачаров, точнее, сейчас уже Аркадий Андреевич. А провожавшие его — Трофимовы, родственники со стороны его покойной матушки. Трофимовы — из мещан, младшая из сестер удачно вышла замуж — за дворянина, хоть и небогатого, зато из столицы, умерла, когда Аркаше было лет семь-восемь. — Карачаров настолько дорог Трофимовым, что они всем семейством пришли на его проводы? — Да, дорог, по-другому не скажешь. Года два после смерти матери Аркаша прожил у теток в Затонске, одна из них была бездетной вдовой, а две — старые девы, выпросили у деверя отдать им племянника на время. Думаю, в глубине души надеялись, что Карачаров снова женится, обзаведется новой семьей и оставит им Аркашу насовсем. А он увез сына обратно в Петербург, когда тому пришло время поступать в гимназию, а женился, когда мальчику было лет тринадцать. До это времени сам на лето сына к теткам привозил, а потом отправлял его с женой и дочкой. Сейчас Аркаша учится в университете, гостит у теток меньше, в понедельник я видел Клавдию Никодимовну, которая поделилась, что уже завтра их соколик уезжает, но хоть Катерина с Варенькой до конца лета будут. Полагаю, на вокзале были все три тетки, два дядьки со взрослыми сыновьями и мачеха, конечно. Та сейчас его тоже мало видит, он с ними больше не живет, снимает мансарду с другими студентами, поближе к университету, чтобы через весь город не ездить. — Какие, однако, у Вас познания о жизни Трофимовых и Карачаровых, — без доли иронии произнес Яков Платонович. — Ну так пользую все многочисленное семейство Трофимовых много лет. Аркашу лечил, в основном, когда он маленький был, да и мадам Карачарову с дочкой пару раз пользовал. — Мне нужно отправить Аркадию Карачарову телеграмму. Тетки, полагаю, знают его адрес? — Адрес, по которому живут Карачаровы, несомненно. А вот насчет того, где Аркаша обитает сейчас, не уверен. Об этом лучше поговорить с его мачехой Екатериной Терентьевной. — Карачарова, насколько я понял, живет у сестер Трофимовых? Они приняли новую жену своего деверя? — Приняли, как родную. К Аркаше она замечательно относится, что тетки несомненно ценят. Да еще и с девочкой приезжает — все ж немолодым женщинам радость. — Адресом поделитесь? — Штольман протянул доктору записную книжку. — Отчего же нет? — Александр Францевич указал название улицы и номер дома. — Это надалеко, в сторону железнодорожной станции… Яков Платонович, если Вы решите с ними поговорить еще и том, что было на перроне, то лучше обратиться к Екатерине Терентьевне, она дама основательная, до замужества тоже в гимназии работала, как и Карачаров, от нее Вы большего добьетесь, чем от сестерТрофимовых, те слишком разговорчивые и впечатлительные, поэтому вычленить суть из их длинных эмоциональных рассказов может быть довольно затруднительно. — Постараюсь последовать Вашему совету, Александр Францевич. Но если Трофимовы все же решат поделиться со мной своими измышлениями, придется их выслушать. Случается, что важные детали упоминаются и в… пространных речах. — Тогда терпения Вам и еще раз терпения. Приход в их дом начальника сыска — событие знаменательное, так что встретят Вас там с распростертыми объятьями, главное — вырваться из них во время, а то вот у меня получается это с трудом, — предостерег Штольмана доктор Милц. — Доктор, ну я-то всегда могу сослаться на служебную занятость. Это одно из преимуществ моего положения. — Как и не отвечать на вопросы любопытсвующих. В своем нежелании распространяться на определенные темы можно также сослаться на службу… Однако, я все же осмелюсь задать свой вопрос, поскольку к службе он касательства не имеет. Не хотел спрашивать это при Коробейникове. Марфа Федоровна уже вернулась? Яков Платонович отметил, насколько был деликатен Александр Францевич — он не хотел давать поводов для ненужных слухов и рассуждений никому, даже Антону Андреевичу. — Вернулась. — Это хорошо. Надеюсь, что она все же не откажет мне в компании по изучению насекомых, в присутствии Анны Викторовны, разумеется. — Могу лишь пожелать, чтобы Ваши этимологические исследования прошли удачно. Штольман усмехнулся про себя: какую вескую причину найдет Анна Викторовна, чтобы оставить доктора Милца с Марфой наедине? Что ей пора на встречу с неким духом, который непременно должен помочь ей в расследовании очередного дела?