Да не оставит надежда

Первым делом Яков Платонович отправился в оружейную лавку «Панкратов и Бирюков», куда привозил Анну пострелять в тире из бельгийского «бульдога», подаренного ей Павлом. Бирюков, увидев Штольмана, сразу же решил отчитаться: — Не было Вашей супруги, не приходила одна. А если бы и пришла, патронов бы ей не продал, как Вы и велели. — Господин Бирюков, я здесь не по личному делу, а по служебному. Хотел бы воспользоваться Вашими знаниями относительно оружия. — К Вашим услугам. Штольман осторожно вытащил из бумажника кончик клинка, который застрял в теле Несмирнова-Ниманда. — Вот. Вы могли бы определить, что это за оружие? — Я лучше разбираюсь в огнестрельном оружии, а из холодного — в том, что для охоты… — Бирюков рассмотрел обломок: — Мал слишком, чтобы можно было судить. Возможно, стилет — они разного сечения бывают. А, может, и офицерский кортик. — Офицерский кортик? — вопросительно посмотрел на хозяина лавки Яков Платонович. — Я не утверждаю. Но и не исключаю. — В Затонске есть кто-то, кто понимает именно в таком оружии? — Может, офицеры в гарнизоне? — Я учту это. Если предположить, что это — офицерский кортик, то могли его лезвие вставить в трость? — Отчего же нет, если умеючи. Такие мастера попадаются, что диву даешься… — А почему он так легко обломился? Офицерский кортик не может быть сделан из какого-то непрочного материала… — Может, уже ранее был с изъяном… Например, метнули его во что-то очень твердое, вроде камня, вот у кончика трещина и появилась. А выбросить было жалко… или память о ком… Его в трость и приспособили… К чему хороший кортик для этого портить? А вставили так, на всякий случай, а не для того, чтобы как серьезное оружие использовать… — Благодарю за консультацию. У Вас не найдется какого-нибудь конвертика или листка бумаги, можно даже газетного, чтобы завернуть в него осколок? — Вот, — хозяин лавки дал следователю маленький конверт, — карточки в такие вкладываю, когда оружие для подарка покупают. Яков Платонович убрал улику в конверт, а затем в бумажник. Штольману не хотелось снова ехать в гарнизон, ближайшим местом, где бы он мог встретить кого-то из офицеров, был ресторан Офицерского собрания, туда он и направился. Войдя в зал, он увидел сидевшего у окна подполковника Вознесенского. — Господин коллежский советник, — приподнялся с места подполковник, когда Штольман подошел к его столу. — Не желаете разделить скромную трапезу? — Нет, благодарю. — А я вот решил выбраться сюда, хотя в общем-то в этом и не было нужды. Но захотелось сменить обстановку хоть на время. Я ведь сейчас постоянно… как на пороховой бочке. — Из-за Симакова? — Из-за кого же еще. Вы присаживайтесь, господин Штольман. Может, хоть чаю выпьете? — Нет, я и чай пропущу. Симаков по-прежнему в бане? Или в карцер определили? — поинтересовался Яков Платонович, заняв место напротив Воскресенского. — Нет, в карцер не стал, ему и бани хватит. Сруб прочный, дверь тоже, оконца маленькие. Не выберется, даже если бы и хотел. — А хочет? — Мне кажется, в какой-то степени он даже рад — если можно применить это слово к его ситуации, — сказал подполковник Вознесенский, отложив вилку с ножом. — Рад, что не успел сделать ничего еще более непотребного. Разум к нему стал возвращаться. Но выпустить его рискнуть не могу. Пусть лучше под замком сидит, так надежнее. В караульные я отобрал самых надежных и бесстрашных, не выпустят ни за что. Тюфяк, сеном набитый, дали, одеяло с подушкой, на полатях спит. Еду ему с водой доставляют, воды помыться также, да и ведро для нужд… Так что обитает в основном в предбаннике. Книги даже принесли. — Книги? — удивился Яков Платонович. — Ну чем-то же ему надо себя занять. Пусть читает. Дали ему библию, воинский устав и военно-уголовный кодекс. Штольман подумал, что когда по приказу Увакова он сидел за решеткой в участке, у него был роман Тургенева «Отцы и дети». А ему могли бы, как и Симакову, выдать что-нибудь более соответствовавшее его тогдашнему положению, например, «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных», чтобы почитал статьи, преступления по которым могли быть ему инкриминированы. — Это Вы его такой литературой снабдили? — Я. Чтобы, так сказать, проникся содеянным… Я ведь отсутствовал-то всего ничего. Ездил в Москву, по делам гарнизона, не связянным с Симаковым. Больше касающимся хозяйственной части. Дела заняли дольше, чем я предполагал, пришлось задержаться на пару дней. А пока отсутствовал, полковник и пустил себя… под откос… До сих пор не понимаю, почему подполковник Власов не пресек все это раньше. Ведь весь гарнизон это бесчинство мог лицезреть… — Может, потому, что не хотел ввязываться в это, чтобы не вызвать гнева начальства, того, чего не побоялись Вы? — Возможно. Но опять же, если того же Власова назначат начальником гарнизона, какое же уважение к нему может быть, если он не мог навести порядок, когда это требовалось более всего… А если бы в ходе военных действий Симаков по какой-то, как ему казалось, необычайно веской причине так упился, он бы тоже смотрел на подобную вакханалию сквозь пальцы и ничего не предпринял? Нет, думаю, подсуетился бы, чтобы его самого под трибунал не отдали… — высказался Вознесенский и сделал несколько глотков чая, чтобы не наговорить еще чего лишнего, а то он и так сказал много. — Да, в этом Вы абсолютно правы… Подполковник, вообще-то я зашел сюда по другому вопросу. Вы разбираетесь в холодном оружии? — В смысле его применения? Разумеется. — В смысле определения по его фрагменту, какое именно это оружие. — Смотря, какой фрагмент. — Вот такой, — Штольман достал из бумажника конвертик. Вознесенский вытряхнул обломок клинка на ладонь и спросил у следователя: — Это все? — Да, все, что имеется в наличии. — По такому ничтожно маленькому обломку сказать что-то определенное вряд ли представляется возможным. Это может сделать разве что знаток, — Вознесенский вернул следователю улику. — Среди офицеров гарнизона такие есть? — Несколько мне известно, нет. — А у Вас самого какое мнение? Что это могло бы быть? — Да все, что угодно с таким сечением. — Офицерский кортик? — В том числе и он. — Он мог обломиться? — Почему бы нет. Он же не заговоренный. — О человеческую кость, если бы им был нанесен удар в ребро. — Это вряд ли. Но если он до этого уже был поврежден, то такой возможности не исключаю. Всякое бывает. Штольман не был огорчен тем, что снова не узнал ничего стоящего об орудии преступления, поскольку не особо надеялся на это. Если бы кто-то сказал что-то определенное, для него это было бы приятным сюрпризом. От Офицерского собрания начальник сыска двинулся в ту часть города, где нес службу Евграшин. Он подождал, пока городовой закончит бранить мужика, задевшего телегой угол дома. — Голубчик, у меня к тебе несколько вопросов. — Отвечу как есть, Ваше Высокоблагородие! — Ты уверен, что тебе не знаком тот господин, кто умер в «Мардиде»? Может, просто не признал его мертвым на снимке? — Никак нет, Ваше Высокоблагородие! Мы ж вдвоем с Сидоровым, которому мальчишка из гостиницы про мертвого постояльца сообщил, потом тело доктору Милцу в мертвецкую доставляли. Никак не мог ошибиться. — А помнишь, во время ярмарки мы с Коробейниковым выезжали на происшествие, но вернулись с полдороги в участок? Ты нам на встречу бежал, мол, доктор Милц велел передать, что ошибка вышла, не нужен там никто из сыскного отделения? Мальчишка из «Мадрида» сказал, что убитый вроде бы тогда был рядом с управлением. — Не видел его. То бишь, внимания не обратил, — признался Евграшин. — Мне поскорее надо было на свое место вернуться после того, как полицмейстеру доложить, что никакого преступления совершено не было. — А что там все же произошло? — задал Штольман вопрос, который должен был задать раньше. — Бондарь Макар Круглов с денег, на ярмарке за свой товар вырученных, посреди дня напился в усмерть да дома еще самогонки добавил, а стакан на пол уронил. А потом спиной на него упал да спину им порезал. Жена пришла домой, увидела его вроде как бездыханного в луже крови, решила, что убили его из-за денег, заголосила, за городовым побежала, а там доктор Милц рядом у пациента был, ну и тут же туда поспешил… Осмотрел его и сразу понял, что живой он, только стекла из него надо вытащить да раны зашить. Ни следов борьбы, ни синяков у него не было, ничего, чтобы заподозрить, что кто-то помог ему на полу оказаться. Да и потом Макар чуть в себя пришел, признался, что сам упал, перебравши шибко… Ну доктор и сказал, что если Вас с Коробейниковом уже вызвали, то нужно сообщить, что ваше присутствие там уже не требуется. Я и поспешил навстречу вам… Яков Платонович подумал, что вряд ли интерес Несмирнова был связан с делом, которое не было необходимости даже расследовать. Евграшин незнакомца не опознал, Коробейников тоже. Значит, вероятнее всего, Несмирнов был удивлен тем, что увидел около участка его самого, тем более, что он пытался подслушать, что говорили о Штольмане братья Трофимовы… Знать бы еще, почему Несмирнов-Ниманд считал, что Штольман перешел ему дорогу. Предположений было несколько, а вот версий, подкрепленных фактами — ни одной. — Ваше Высокоблагородие, Вас что-то еще интересует про тот случай? Или же еще про что другое? Яков Платонович решил, что он мог бы воспользоваться знанием Евграшиным города и его жителей… в личных целях. — Да. Но это не касается службы… Скажи-ка, любезный, у кого можно взять лодку? — Это смотря для какой надобности. — Анну Викторовну хотел покатать… — У Балашова лодки что надо, на них даму было бы самое то прокатить… Да вот только место то близехонько к тому, где утопленницу нашли, ту, чей смертью Вы занимались, когда только к нам в город приехали… Пожалуй, Вам с Анной Викторовной было бы неприятно начинать свою прогулку там, где преступление было… — Да, это исключено, — твердо сказал Яков Платонович. Не хватало еще всю романтическую прогулку вспоминать подробности дела, в ходе расследования которого, собственно говоря, они с Анной Викторовной и познакомились. — Может, есть еще кто-то, у кого лодки… хотя бы не худые? — У старика Михеича. У него лодки попроще, чем у Балашова, и не такие новые, но он за ними следит. И причал, где он обитает, от того злополучного места подальше. А отсюда до него рукой подать, — Евграшин объяснил Штольману дорогу. Через несколько минут Яков Платонович вышел к мосткам, державшимся на толстых бревнах, в двух были чугунные кольца, через них были протянуты цепи, а на них висели замки, наличие которых могло помешать намерениям злоумышленников завладеть лодками. — Барин, Вам лодка надобна? — крикнул старик, сидевший чуть в стороне на грубо сколоченной лавке в тени деревьев. — Надобна. — Нет у меня уж мочи на веслах сидеть, а внук мой Афонька с зазнобой своей в деревню ее навострился, к вечеру будет. — Мне не нужен лодочник, мне нужна только лодка, и то не сегодня, а завтра. Если погода хорошая будет. Михеич, опираясь на палку, встал с лавки и приковылял ближе: — Погода завтра справная будет. А Вы, барин, никак из полиции будете? Похожи на того, про кого в газете было, сородича какого-то вельможи с Петербургу. — Да, это я, — подтвердил Яков Платонович. — Неужели ты, голубчик, газеты читаешь? — Не, — махнул свободной от палки рукой старик, — я токо буквы с трудом складываю. Афонька это. Он рыбу в пару трактиров поставляет, трактирщик иной раз ему газетку дает, хоть и раскуроченную ужо. Еще из лодок наших, бывает, не забирают. Он у меня грамотный — приходскую школу закончил. Вот мне новости да сплетни вслух и читает, чтоб хоть знал, что в городке нашем творится… А я картинки токо смотрю, глаза для этого еще не совсем негожие… Так к чему Вам, Ваше Благородие, лодка? — Жену покатать решил. А то все служба да служба… — Знатное дело. Управляться-то с лодкой могете? — Могу. Мне бы завтра утром, только не очень рано… Нам же не рыбу удить, а просто прокатиться… Ты когда тут будешь? — Так я Вам нонче ключ дам, — старик вытащил из кармана потертого пиджака ключ. — Вот, Ваше Благородие. Когда завтра захочете, тады со своей благоверной и являйтесь. Лодка вона синяя, она поновей других, просмолена да покрашена намедни. Афонька не ней токо господ катает. — Так, может, лодка понадобится еще сегодня… — Да куды уж там… — А весла где взять? — Так вона в сарайке, тама замок этим же ключом отпереть можно, — показал старик палкой на вросшую в землю покосившуюся лачужку. — Я тама в непогоду, бывает, отсиживаюсь, а так на лавке больше… — Сколько я тебе должен? — рука Штольмана потянулась к карману за монетой. — Потом сочтемся. — Ну смотри, а то ключ даешь, а платы вперед не берешь… Мало ли что я надумаю, возьму твою лодку, и поминай как звали… — Ваше Благородие, да ежели господа с полиции будут лодки тырить, то куды наша Рассея-Матушка покатится… Да и не похожи Вы на того, кто на чужое добро позарится. Глазами вокруг не зыркаете, чтоб чего-нибудь спереть, да не прячете их как те, у кого совести ни на грош… — Лодки-то крали раньше? Поэтому ты их на цепь… — Чтоб совсем стырить, не бывало такого, Бог миловал, — старик перекрестился. — А так, брали раньше, понятное дело, отвяжут ночью да вернут к утру… Но замок не для того повесили, а чтоб не потопли дурни, мальчишки по баловству али мужик, ково на проделки по пьяному делу потянуло. Не хочу, чтоб из-за наших лодок кто-то Богу душу отдал… Было тут такое у другого лодочника. Лодки он веревками привязывал, да умыкнули одну ночью, а там непогода враз, лодку в темени и понесло, наскочила она на что-то да перевернулась, а эти два пьяных дурачины потопли — купца сынок баламутный да офицерик с гарнизону… А полиция все одно виноватых искала, мабуть, лодка с течью была… али не привязана… Веревку-то разрезанную потом токо нашли… Вот я и испужался, а что если и у нас так будет, и сговорился тогда с кузнецом, чтоб он лодки на цепь приспособил. А Афонька потом ему рыбой отдавал — у него ж семейство, его кормить надо. Афонька у меня не ленивый, на зорьке рыбачит, а апосля перевозит кого али катает. Нынче вот токо в деревню направился, но то дело нужное, надобно родичам зазнобы своей уважение оказать, коли серьезные намерения насчет нее имеет… — И сколько же ему лет, если он серьезные намерения имеет? — спросил Штольман даже не из любопытства, а так как ему было неловко уйти, резко оборвав разговор. — Так осьмнадцать ужо. — Не рано ли для серьезных намерений? — Так ково тянуть-то? Свадьбу справят по осени, а летом, глядишь, дите ужо народится, хоть понянькаться успею, покуда силы еще кой-какие остались да Господь не прибрал. Акромя меня у Афоньки никого ж больше нет. — А родители его где? — Мамка померла, ему годков шесть было, а тятька его, сын мой Тимоха, пять лет тому назад — простыл шибко да и не выкарабкался. Вот с той поры одне мы с ним. Мы с Тимохой его всему, что сами разумели, обучили, теперича он главный добытчик. А коли добытчик, так и семью могет заводить. Дом у нас имеется, куды ему жену привесть да деток ростить. Пущай лучше сразу остепенится, чем по девкам да бабам бегать, брюхатить их да болезти собирать… А Ефросинья — девка ладная, отец у ней мужик сурьезный, в строгости ее воспитал, чтоб шашни с мужиками не крутила, а токо под венец, чтоб все чин чинарем было. Такая моему Афоньке и нужна, — подвел итог Михеич. — Это Вы ему невесту присмотрели? Или он сам, по любви жениться надумал? — Сам. А как без чуйств-то? Со второй половиной ведь до гробовой доски вместе жить. А чтоб лад был, надобно, чтоб душа в душу жилось, как у нас с моей Матренушкой было… А пошто Вы, Ваше Благородие, спрошаете? Неужто сами без любовей жанились? — Ну почему же, по любви, — не стал скрывать Яков Платонович. — Поэтому и хочу свою жену порадовать прогулкой по реке. — Приходьте, приходьте. А то, поди ж, Вы все на службе, а женушке Вашей скучно дома одной… Штольман улыбнулся: — Нет, моя Анна Викторовна не из тех, кто скучает. Она всегда себе занятие найдет. — Ну тады ладно. А то барыни как у окошка сядут, так цельный день и просидят. Яков Платонович подумал, что Анна у окошка точно не будет сидеть весь день, скорее, она через него вылезет и отправится искать… приключения на свою голову, от которых он всеми силами пытался ее оградить. Примером тому был случай, когда он однажды обманом запер ее в своем кабинете, а она-таки улизнула через окно. — Нет, она дама деятельная. У меня сегодня тоже много дел, по службе, разумеется. Так что мне пора возвращаться к своим обязанностям. Начальник сыска не обманул старика Михеича, у него осталось еще одно дело в городе — зайти в ювелирную мастерскую. Он изучил улику ранее сам, но не нашел ничего, чтобы могло послужить ниточкой, за которую можно было бы потянуть, чтобы разматывать клубок дальше. Но ювелир в силу своей профессии мог увидеть то, чего не смог следователь. Свою жену Штольман приметил издали: — Анна Викторовна, никак Вы из ювелирной лавки? — спросил он, когда они подошли друг к другу. — Оттуда, зашла туда из любопытства… Яков, мне там пришла в голову мысль, а не показать ли тебе ювелиру тот зажим для галстука, что нашел Егорка? — Именно с этой целью я туда и направляюсь. — Можно, я с тобой? Ну пожалуйста… — Анна направила на мужа взгляд, полный мольбы. — Хорошо, но только если говорить буду я один, а ты будешь молчать. Просто присутствовать. — Обещаю, — кивнула Анна. Яков Платонович открыл для жены дверь. — Ваша Милость? — Диамантов не ожидал увидеть родственницу князей еще раз так скоро. — Вы снова за консультацией? Я всегда рад… — За консультацией, только не Анна Викторовна, а я, — уточнил Штольман, войдя вслед за Анной в лавку. — Ваше Высокоблагородие, доброго дня. Чем могу Вам служить? — Что Вы могли бы сказать об этой вещице? — следователь положил на прилавок украшение. — Знакомая вещь. — Вы ее уже видели? Вы не ошибаетесь? — Ваше Высокоблагородие, у меня на подобное отменная память. Владельца, небось, ищите? — Можно сказать и так, — не стал пока вдаваться в подробности следователь. — Значит, потерял-таки зажим, а я ведь говорил ему, что это случится рано или поздно, если не позаботиться о том, чтобы он сидел крепче. — Постойте, Вы что же видели и того, у кого была эта вещь? — Видел, вот как Вас сейчас, — с уверенностью сказал Диамантов. — Ничем не примечательный господин лет тридцати пяти. Проходил мимо моей лавки. Я заметил, что зажим у него сидел криво, понял, что он держался слабо, сказал ему, что так и потерять недолго, что нужно бы подправить его. А он отмахнулся, мол, носил его так столько времени, ничего не случилось, и еще столько же проносит, да еще посмотрел на меня так, будто я этот зажим у него украл… Как я сказал, внешность у него самая обычная, и не подумаешь, что лицо вмиг может стать таким злым… На замечание ювелира Несмирнов-Ниманд отреагировал так же, как и на вопрос братьев Трофимовых — со злостью, которая была не в словах, а в выражении его лица. В трактире, где ему предлагали выпить, он сумел совладать с собой, ведь неизвестно, как бы повели себя подвыпившие посетители, навязывавшие ему рюмку водки, увидев его свирепую физиономию. А с братьями Трофимовыми и ювелиром он не посчитал нужным сдерживать себя. На вокзале же ярость на его лице отразилась сама собой. — Когда это было, не припомните? — продолжил беседу Штольман. — Я Вам скажу со всей определенностью — во второй день ярмарки. Жена управляющего помещика Карелина заходила, муж ее с собой привез, вот она и выбирала для дочери подарок на именины. Я вышел ее проводить, на витрину свою посмотрел — все ли так, а там тот господин мимо проходил. — Она его видела? — Нет, она сразу за угол свернула. — У того господина был акцент или какая-нибудь особенность говора? — Нет. Говорил как мы с Вами. Почему Вы об этом спросили? — Один свидетель сказал, что он выругался не по-русски, вероятнее всего, по-немецки. — Нет, такого я от него не слышал… — покачал головой Анатолий Дементьевич. — Я могу заняться изделием? — Да, разумеется. Диамантов внимательно рассмотрел украшение, изучил его с помощью одной лупы, затем взял другую и еще одну. Затем вынес свой вердикт: — Никакой особой ценности данное изделие не представляет, самое что ни на есть заурядное. Вся его ценность только в серебре 84 пробы, из которого оно выполнено. Пробирное клеймо отечественное. Изготовлен зажим не какой-то известной фирмой, а небольшой мастерской. Ювелир, скорее всего, немец. Ну или иудей, выдающий себя за немца. Его клеймо состоит из латинских букв, — он взял лист бумаги и карандаш. — Вот: F. R. G. Могу предположить, что G — это Goldschmidt, что может быть как профессией — ювелир, так и фамилией. Но это лишь моя догадка. А звать его могут Франц, Фридрих, Федор, Рихард, Рудольф, Роман, да как угодно… Большего я сказать, увы, не могу… — Вы и так уже помогли. А вот я по какой-то причине не заметил клейма с буквами… — вздохнул немного разочарованный самим собой следователь. — Я увидел его потому, что у меня, как говорится, глаз наметан. Место, где его поставил мастер, не на виду. Тиснение клейма не глубокое, четкое, а еле заметное. Другой человек как Вы принял бы его, скорее всего, за изъян на изделии. Штольман подумал, что ему следовало бы воспользоваться не лупой, которая была у него, а микроскопом, подаренным князем Ливеном доктору Милцу, тогда бы, возможно, он и сам увидел то, что обнаружил ювелир. — Я бы еще хотел спросить про портсигар. Как мне его описали, он серебряный с золотым узором и вензелем, состоящим из букв А и К или Х. Вы такой ни у кого не видели? — Нет, я бы запомнил. А насчет инициалов не все так просто. Второй буквой может быть, например, и В, если она выполнена с острыми углами, — Диамантов изобразил букву В, как он представлял. — Кроме того, инициалы могут быть и латинскими буквами, как на клейме зажима. А и К останутся прежними, а вот Х будет уже «кс» как в немецком имени Ксавер. А В будет «бэ»… — Я о таком не думал, — признался начальник сыскного отделения, — получается, все может быть еще более неопределенным, чем казалось прежде… — У Вас есть более подробное описание портсигара? Какой рисунок был на нем? — К сожалению, нет. Я узнал о нем от знакомого одного свидетеля, которому тот описал его так, как я сказал Вам. А другой свидетель не разобрал даже инициалов… — Что ж, можно попробовать поискать хотя бы мастера, изготовившего зажим. У меня есть два знакомых ювелира в Москве и один в Петербурге. Я завтра же отправлю им письма с рисунком зажима и клейма и описанием портсигара. А они поспрашивают у других, особенно у немцев. Возможно, кто-то узнает клеймо или даже сам зажим. И подскажет что-то насчет портсигара. — Буду Вам весьма признателен. Это могло бы очень помочь в расследовании. Диамантов тщательно срисовал зажим: — Ну вот, дело сделано. Простенькая вещица. Не то что перстень у госпожи Штольман. Или, как я полагаю, у Вас самого, Ваше Высокоблагородие… Мне бы хотелось как-нибудь взглянуть на него… — насмелился он озвучить свое желание. — К чему Вам это? — Скажу прямо, я хотел бы воочию познакомиться с великолепной работой мастеров, о которой наслышан. Хотя я мог бы найти для этого более весомую в Ваших глазах причину, например, сказать Вам, что кольцо, как любая драгоценность, нуждается в уходе — в чистке, полировке… Племянник Ливена рассмеялся: — Не думаю, что Павел Александрович привез бы мне перстень, который нуждался в чистке… Но Вы не стали юлить, так что как-нибудь загляну к Вам с ним, — Якову Платоновичу не хотелось показывать свой перстень, но Диамантов вызвался помочь ему, хотя он даже не просил об этом. От него не убудет как-нибудь зайти к нему в ювелирную лавку с кольцом. Может, ювелир и скажет что-то определенное о перстне, который Дмитрий Александрович оставил ему. — Буду ждать. — У меня есть еще один вопрос, он не совсем… по Вашему профилю. Может быть, Вы что-то понимаете в холодном оружии? — Только, возможно, относительно того, как оно украшено. Какой на нем узор, какие вставлены камни, если таковые имеются. — У меня только обломок кончика клинка. Я хотел бы знать, от какого точно он оружия. — Нет, с этим не ко мне, в этом я совершенно не разбираюсь. Увы, — Диамантов развел руками. — Не забудьте зажим, — он придвинул его ближе к Штольманам. Анна, которая стойко хранила молчание весь разговор Штольмана с ювелиром, машинально накрыла рукой вещь, чтобы взять ее. И тут же ей привиделся дух Михаила. На его раскрытую ладонь кто-то положил несколько денежных купюр, а затем сверху на них зажим. Увидев, как госпожа Штольман покачнулась, Диамантов не на шутку испугался: — Ваша Милость! Как же так?! Я сейчас принесу стул и воды! Он метнулся к себе в мастерскую и тут же появился со стулом и стаканом воды. Штольман поддерживал жену и полаживал ее по спине: «Анечка, милая, ну что же ты?» Анна Викторовна прижалась к мужу, положив голову ему на плечо. Яков Платонович посадил Анну на стул, она отпила воды из протянутого ей ювелиром стакана: — Благодарю Вас, Анатолий Дементьевич. Голова что-то закружилась… — Анне не хотелось говорить при Диамантове, что ей сделалось нехорошо, когда она увидела духа, коснувшись невзначай зажима. — Может быть, послать за доктором Милцем? Мальчишка из соседней лавки мигом обернется. — Нет, в этом нет необходимости. Это, верно, от того, что я сегодня ничего не ела. Утром только попила чаю с печеньем… Яков, может, мы пойдем в ресторан? Если у тебя больше нет никаких дел по службе… — Нет, по службе я сделал все, что планировал, — Штольман положил улику в карман пиджака. — Поедем на извозчике, только до ресторана мне нужно будет на минуту заскочить в управление, кратко доложить Трегубову о том, как продвигается расследование, и отпустить Коробейникова. Сидя в пролетке, которую тут же поймал Яков, Анна спросила: — Ты же понял, что я увидела дух? — Конечно, понял. — Лицо у Михаила было… противное, надменное что ли. Он держал открытую ладонь, словно… требовал что-то. И на нее кто-то положил сначала несколько банкнот, а затем тот самый зажим для галстука. Получается, сам Михаил его не покупал… — описала Анна то, что ей привиделось в ювелирной лавке. — Вероятно, тот человек был ему должен. Денег, что у него были, для покрытия долга не хватило, и он отдал ему украшение, которое носил в тот день. Вполне возможно, сделал это просто, чтобы не встречаться с ним еще раз, поскольку человек был ему крайне неприятен. — Зачем же тогда он брал у него взаймы? — Полагаю, в долг он не брал. Скорее всего, проиграл ему в карты. И решил расплатиться при первой же возможности. Как уж получилось — деньгами и вещью. — Если у Михаила зажим появился таким образом, то по нему его будет трудно найти, — вздохнула Анна. — Ювелир, если его разыщут через знакомых Диамантова, сможет сказать только о том, кто покупал у него подобные… — Аня, в любом случае это еще одна зацепка. Я надеюсь, среди покупателей будет тот, кто был вынужден отдать зажим Михаилу. Этот человек должен знать, кому он проиграл. Так что и так можно будет выяснить, кто такой этот Михаил на самом деле, только это займет больше времени. С другой стороны, если Михаил игрок, нельзя исключать и того, что мужчина, который ранил его на вокзале — один из тех, кто ему когда-то проиграл. Или же родственник такого человека. Например, увидел его и обозлился, что из-за того проигрыша теперь ему приходится ездить не в вагоне первого класса, к чему он привык, судя по дорогому портсигару, а во втором… Визит к ювелиру определенно не был бесполезным… Ты присмотрела себе что-нибудь у него? — спросил Штольман, чтобы сменить тему разговора. — Яков, мне ничего не нужно, у меня хватает украшений, — Анна поудобнее взяла мужа под руку. — А драгоценности князей Ливенов, что мне подарил Павел, все равно будет трудно… затмить, как, думаю, сказал бы Диамантов. Кстати, он определил, что мой перстень — работа знаменитого французского ювелирного дома. Драгоценности, сделанные там, были у Марии Медичи и Марии Антуанетты. Представляешь? Кольцу около ста лет… А Дмитрий Александрович подарил его Кате… — Как подарил бы своей супруге, — закончил ее фразу Яков. — Да. Вряд ли он не знал ценности кольца… — Наверняка знал. Поэтому и подарил. Так как считал, что женщина, которую он любил, достойна только такого подарка… А вот я никогда бы не смог подарить тебе подобного… хоть ты несомненно достойна этого, — с грустью в голосе произнес Яков Платонович. — Лучший мой подарок — это ты, твоя любовь. Она гораздо ценнее любых драгоценностей. В этом Яков был полностью согласен с Анной — истинное, глубокое чувство было ценнее золота и драгоценных камней. И все же ему было немного обидно, что он не мог порадовать свою жену такими дорогими подарками, как мог позволить себе Павел… У полицейского участка Штольман попросил Анну подождать его в пролетке. Он положил улики, которые были у него с собой, в папку, а ее запер в ящик письменного стола и разрешил Коробейникову идти домой. Доложил Трегубову в нескольких предложениях, что появились новые сведения по делу, и попрощался с ним до понедельника. Теперь можно было ехать в ресторан Дворянского собрания. В ресторане Штольманы заняли стол у окна, заказали по бокалу вина и тарталетки с грибами и сыром. После того, как Яков поднял тост за любимую жену, Анна сделала всего глоток, а он выпил свой бокал до дна. И его тут же куда-то понесло… Видимо, от того, что теперь он пил горячительные напитки редко, легкое вино подействовало на голодный желудок… и на разум с языком тоже: — Аня, как пристально на твое кольцо Ливенов смотрит дама преклонных лет, что только села за соседний стол. Наверное, думает, как у дамы из высшего света такой обычный кавалер. — Яков, ты не обычный… — заверила мужа Анна. — И какой высший свет в Затонске? Здесь не Петербург… — Может, думает, что ты приехала на воды… и завела себе здешнего поклонника… — В другой раз надень свой перстень, и никто подобного не подумает. Сразу будет понятно, что мы женаты… для тех, кто нас не знает… Хотя мне все равно, кто там что себе вообразит… — Анна отпила из бокала и взяла тарталетку. Чтобы не сказать еще что-нибудь, что Анне могло показаться глупым, Штольман тоже приступил к тарталеткам. Они были весьма неплохи, но почему-то ему захотелось курника Неониллы. — Аня, вчера я был у сестер Трофимовых, ты ведь знаешь их? — Конечно, знаю. — Я, естественно, пришел к ним по делу, но меня пригласили к столу. Я попробовал изделия Неониллы Никодимовны… — Пальцы-то не откусил? — усмехнулась Анна. — Нет, но был близок к этому… Давай как-нибудь закажем у нее курник? — Отчего же не заказать? Помню, раз, когда приезжала тетя Липа, Прасковья приносила от Неониллы Трофимовой курник, ватрушки и булочки. Мы оглянуться не успели, как блюдо с курником было пустое. А булочки с сахаром были такие смешные… — Мышиные ушки, — на лице Якова появилась улыбка, — я их тоже пробовал. — Яков, когда Марфы по какой-то причине не будет дома, можно я буду ходить с тобой.? Может, и мне что-нибудь перепадет, раз тебя везде угощают? — Нет, со мной тебе ходить нельзя. А то люди подумают, что мы вдвоем их объедим… В следующий раз я тебе что-нибудь принесу, со стола стащу и в карман положу, — пошутил Штольман. — Ну Вы и проныра! Так бессовестно пользоваться людской добротой при выполнении своих служебных обязанностей! — картинно покачала головой Анна. — На следователя ведь никто не подумает… Если булочка или конфета пропадет, ребенка заподозрят, если мясо — собаку, а если рыба, то кошку… — Ну мясо с рыбой в карман я класть не стану… Это все же лучше есть с тарелки, чем из кармана, — кивнул Яков Платонович на полового, который нес им мясное. Когда Штольманы закончили с жарким из дичи, которое пришлось по вкусу обоим, и ожидали десерт, пожилая дама, уже выпившая свой чай, подошла к ним: — Извините за беспокойство. И за мою возможную бестактность тоже. Сударыня, я обратила внимание на Ваше кольцо. Мне кажется, что когда-то в молодости я видела такое… На нем латинская буква L? — Да, — ответила Анна. — Сударь, неужели Вы — сын Дмитрия Александровича? — Да, я — сын Дмитрия Александровича, — подтвердил Яков. — Я только по кольцу Вашей супруги и догадалась, ведь на Дмитрия Александровича Вы не очень похожи… — Вот на него-то как раз я очень похож. — Нет, Вы, видимо, больше в матушку свою пошли, не в Ловенецких… — не согласилась дама. — Ловенецких? Сударыня, мой отец — князь Ливен, — объяснил незнакомке Яков. — Вот ведь как я оплошала… Князь Ливен, значит… Вы уж простите меня, Ваше Сиятельство… Кольцо-то я сорок с лишним лет назад видела, видимо, только вообразила, что это похоже… Или, скорее, мне очень хотелось, чтобы так было… Любила я в юности Дмитрия Ловенецкого, да родители ему другую невесту выбрали, ту, что то кольцо и стала носить… Знаю, что сын у них вскоре родился и Яковом его назвали… Я кольцо у Вашей супруги увидела и услышала, как она к Вам обращается… Вот и подумала, что Вы — сын Дмитрия Александровича. — К сожалению, не того Дмитрия Александровича, какого бы Вам хотелось… — Да, к сожалению… Сама-то я замуж так и не вышла, надеялась хоть на сына Дмитрия посмотреть… У них имение под Тверью, я и подумала, что из-за этого Вы в этом уезде на службу решились… — Нет, я попал в Затонск… совершенно по другой причине… из Петербурга. — Из Петербурга? Надо же… И супругу с собой не побоялись везти в… провинцию. — Моя супруга из Затонска. — Так вот почему Вы здесь оказались. Чтоб женушка Ваша ближе к родителям своим была. Весьма похвальное решение для чиновника из столицы, да еще и с титулом. Видимо, супруга Ваша очень много значит для Вас. — Так и есть, — коротко ответил Штольман. — Не буду Вам больше докучать, Ваши Сиятельства. Еще раз извините, что потревожила Вас, — дама пошла прямо к входным дверям. Когда она вышла из ресторана, Анна тихонько произнесла: — Яков, она подумала, что ты — князь. А мы ей не сказали правды… — Не думаю, что для нее это имело значение. Для нее было важно только то, что, возможно, я — сын ее возлюбленного. А это оказалось не так. Аня, не бери это в голову, она встретила нас в первый и в последний раз. Давай лучше насладимся десертом. Вскоре подали кусочек шоколадного торта и кофе для Анны и штрудель и чай для Якова. Перед уходом Штольманы заказали коробку с пирожными, в числе них были пирожные с марципаном, как то, которым Якова Платоновича угощал Паскаль. Когда они добрались на извозчике до дома и расположились на диване в гостиной, Яков Платонович спросил: — Аня, в ювелирной лавке тебе было нехорошо только из-за духа? — Да. Из-за него. Еще я была расстроена… Может, это тоже повлияло… — Чем? — Яков пригладил непослушный завиток на виске жены. — Я сегодня ходила к родителям, и мама была… в своем репертуаре. — Она была недовольна тобой? — Ей и повода для недовольства давать не надо, она его сама найдет… — Аня, это… жестко. — А что, если это так? Ей кто-то донес, что я общаюсь с Юрием Дубровиным, и ей это жутко не понравилось. Для нее Юрий… недостойный человек. Я попыталась убедить ее, что это не так, сказала, что ты так не считаешь, а Павел его поддерживает. А она от этого разошлась еще больше. В общем, досталось всем, и тебе, что ты… попустительствуешь, и князю Ливену, мол, она не ожидала от него подобного либеральничанья… Про то, что мать сравнила ее и Нежинскую относительно ситуации с велосипедом, Анна решила не говорить. Достаточно и того, что она уже сказала. — У Марии Тимофеевны свои представления о том, что благопристойно и допустимо. Этого не изменить. Мы с Павлом как-нибудь переживем, что она так отозвалась о нас, — Яков улыбнулся. — Тебе не стоит расстраиваться из-за таких пустяков. — И все же это… несправедливо. — Увы, моя дорогая, в нашем мире справедливость существует далеко не во всем… И на своей службе я сталкиваюсь с подобным, почитай, каждый день… — И пытаешься восстановить ее, насколько это возможно. И я горжусь тобой. — Невероятно приятно слышать, что жена гордится своим мужем, — Штольман притянул к себе Анну и поцеловал ее. — Говорят, что пути Господни неисповедимы. Они привели меня в Затонск… как следствие весьма скверных событий… но здесь я нашел тебя, и это лучшее, что случилось в моей жизни.