Да не оставит надежда

Штольман уже проснулся, так как обычно вставал гораздо раньше. Разделив любовное блаженство, они с Анной спали всю ночь глубоким сном, в обнимку. Яков наслаждался близостью с любимой женщиной, просто держа ее в своих обьятиях — это было так же прекрасно как любовая игра или минуты страсти. Так бы и лежал весь день… Солнечный луч, который проник в узкую щель, случайно оставленную между темными шторами, попал на лицо Анне и разбудил ее. — Яков? Который час? Ты опоздал на службу! — всполошилась она спросонья. — Аня, сегодня воскресенье, единственный день, когда мне не нужно торопиться в участок. — Фу ты, Господи, — выдохнула Анна. — Вот же дурная голова… — Ты хочешь сказать, дурная голова покоя мужу не дает? — Яков поцеловал волосы жены. — Не только мужу, но и хозяйке тоже… Хочешь еще понежиться? — Выбирай ты. Или это, или же прогулка по реке. — На пароходе? — На пароходе — в другой раз, сегодня на лодке. Или на лодке — это слишком прозаично для свидания? — Наоборот, это очень романтично, — Анна приподнялась и поцеловала Якова. — Тогда подбери какой-нибудь подходящий наряд и не забудь зонтик от солнца. — Зонтик я не возьму, лучше надену шляпу с широкими полями. Тебе бы тоже не мешало иметь какую-нибудь менее строгую шляпу, чем те, что ты носишь на службу. У Штольмана была такая шляпа, та, в которой он как-то выезжал на прогулку с Нежинской. Вернувшись в Затонск после Петербурга, он перебирал свои вещи, лежавшие нетронутыми в его служебной квартирке, и наткнулся на эту шляпу. Шляпа вызвала воспоминания, которые он никоим образом не хотел иметь. Ему стало не просто неприятно, а гадко, причем настолько, что пришлось еще больше расстегнуть ворот рубашки и выпить воды. Он не хотел никаких отсылок своей памяти к женщине, которая была самой большой ошибкой в его жизни, и об отношениях с которой ему хотелось забыть как о страшном сне, несмотря на то, что когда-то, в самом начале их связи, были приятные моменты. Но они уже не стоили и гроша, когда он узнал о ее сущности в Петербурге, и еще меньше, когда она еще явственнее показала свою паскудную натуру в Затонске… Тогда со злости, что он обнаружил предмет, напомнивший ему о том, настолько он был слеп и глуп, что когда-то связался с лицемерной дрянью, как выяснилось, готовой на любую подлость и мерзость, для которой не было ничего святого, и из-за которой он поимел множество проблем, он избавился от той шляпы. Как говорится, с глаз долой, из памяти вон, а не из сердца, поскольку в сердце той женщины никогда не было, было, но совсем не там… Даже если бы у него до сих пор оставалась та шляпа, он не стал бы надевать ее на романтическую прогулку с любимой женой — чтобы пальчики его Ани, девочки, которая вверила ему себя той зимней ночью, касались головного убора там, где побывали пальцы особы, через которую, как выразился князь Ливен, прошло пол-Петебурга… — Аня, нужно будет купить мне как-нибудь такую… А пока даже не знаю, какую сегодня надеть. Что-то я оплошал с гардеробом… — Можно заехать по дороге в лавку… Хотя у нас же есть шляпа для тебя, не новая, но вполне приличная. Дядюшке Петру она разонравилась, и он ее больше не носил, и мама упаковала в нее что-то из посуды, чтобы не побилось при переезде в этот дом. Я положила ее в один из сундуков в кладовой, вместе с вещами, которыми редко пользуюсь, и совсем забыла отдать обратно родителям. Если ты не побрезгуешь, я принесу… — Ну Петр Иванович же не какой-нибудь голодранец, чьи вещи, прости, кишат насекомыми, чего же брезговать… — шутливо ответил Яков Платонович, которому все же было бы неловко надеть чужую вещь, но не устраивать же из-за этого пререканий в день, который мог быть таким удачным. — Из насекомых разве что моль, если она завелась в сундуке и решила съесть что-нибудь шерстяное… Анна соскочила с кровати и в одной прозрачной ночной рубашке побежала в кладовую. Она вернулась через несколько минут. Штольман в пижамных штанах сидел на кровати. Она нахлобучила на голову Якова канотье, сдвинула его на бок и челкнула пальцем по тулье — как неоднократно делала раньше. — Ну вот, Яков Платоныч, теперь Вы у нас франт. — Без порток, но в шляпе, — улыбнулся Штольман, поправляя на голове канотье. — Ну если пижамные штаны не считать за портки, то да, — поддержала веселый тон мужа Анна. Когда они оделись для прогулки и думали подкрепиться перед ней, с улицы послышался громкий крик: — Ваше Высокблагородье! Яков Платонович! Штольман вышел из дома и открыл калитку. За ней стоял Ульяшин. — Ваше Высокоблагородие, столяр принес, у которого мастерскую подломили в день, когда в управление с надуманными кражами приходили на Вас поглядеть. Он траву у своего забора косил, в ней и валялось. Я распорядился, чтобы городовые там все обшарили. Но они ничего больше не нашли. Может, что и было, да ветер унес. Так что, что уж есть, — околоточный надзиратель протянул начальнику сыскного отделения мятый конверт и три потрепанных газетных вырезки. — Спасибо, голубчик. Можешь быть свободен. Ульяшин отдал честь и удалился, а начальник сыска обратился к находкам. Он почти не сомневался, что вырезки были именно теми, которые, как сказал Соловей Разбойник, он пустил где-то по ветру. Получается, это произошло рядом с домом столяра. Вырезки унесло за забор, в его двор, а одна осталась в кармане Соловья, и он выронил ее в трактире у Фильки Каланчи, где ее нашла подавальщица. Но в первую очередь его интересовало письмо. На конверте крайне небрежным почерком были написаны его домашний адрес и имя. Отправителем значился К.В. Разумовский, а его адресом — усадьба князя. Штольман ухмыльнулся, какой, однако, черный юмор — воспользоваться именем покойного. Никак, послание с того света. Он осторожно распечатал конверт, в него был вложен один лист бумаги, на котором были слова «твой час настал». Еще одно подметное письмо. На этот раз в конверте без штемпеля, а не отправленное по почте, как предыдущие… и выброшенное в траву… вместе с газетными заметками из украденного Соловьевым бумажника… Это была совсем не та ситуация, когда злодей передумал посылать гнусную записку, так как его замучила совесть. Нет, он не собирался прекращать травлю на самом ее пике, ему нужно было дойти со своими угрозами до конца, иначе к чему все прежние старания? Ему помешали отослать письмо, а написать новое у него не было возможности. Будучи ранен, он чувствовал себя преотвратно и потом внезапно умер. Все сошлось. Теперь Штольман знал почти наверняка, кем была неопознанная жертва преступления на вокзале — Михаилом Измайловым. Он появился в Затонске во время ярмарки, чтобы затеряться среди толпы приезжих, ходил по городу, слушал, что говорили — услышал разговор братьев Трофимовых про смерть князя Разумовского и возвращение Штольмана. У полицейского управления не стоял, чтобы не привлекать к себе внимания. Ведь любой полицейский чин мог спросить, что ему было нужно. Но проходил мимо него, и, скорее всего, далеко не один раз, мало ли, что можно услышать от болтавших около здания унтеров и не только от них. А вот увидеть самого Штольмана он, по-видимому, не ожидал, по крайней мере, близко. И настолько опешил, когда тот сошел с подъехавшей пролетки, что остановился и наступил в лужу… Сейчас становилось понятно, почему дух Измайлова показал Анне Штольмана среди желавших ему смерти и настаивал на том, что его убил Ливен. Он считал, что из-за подметных писем и того, что, возможно, могло последовать за ними, Штольман предпочел бы видеть его мертвым, а князь Ливен, защищая племянника, устранил его до того, как, по его мнению, от угроз он мог перейти к действиям, то есть, к расправе… Вот только как обосновать то, каким образом ему стало известно, кем являлся убитый? Признаться Трегубову, что его преследовали, посылая гадкие записки? И что такую же нашел столяр? Но это не определяло личности злодея, он же не подписывался своим именем. Сказать, что князь Ливен сообщил ему о предполагаемом обидчике? Тогда, скорее всего, недалекий начальник Затонской полиции записал бы Павла в подозреваемые несмотря на то, что имелись свидетели, которые видели, что удар пострадавшему нанес не князь, а другой человек. Это было бы помимо того, что полицмейстер рвал бы и метал по поводу того, что ранее начальник сыскного отделения никогда не докладывал о подметных письмах. Речь шла об угрозах полицейскому чину, а он молчал столько времени?! А теперь испоганил ему выходной, вывалив на него эту зловонную кучу, мол, не могло что ли это потерпеть до понедельника? Яков Платонович предположил, что и какая-то из газетных вырезок могла иметь касательство к нему. Но, нет. Первая была объявлением, что в Москве после ремонта открылась аптека Карла Шварценбаха. Вторая — извещением о панихиде некого Адама Завадского. В третьей говорилось о том, что тверской купец Савва Елисеев расширил свое дело и открыл контору и склады в Москве. Снова Москва, а теперь и Тверь, где, по словам Ливена, сейчас служил Измайлов. Вот причина, по которой можно было отправить официальный запрос в полицию Твери. Не пропадал ли на этой неделе кто-то из городских жителей с такой внешностью, какая была у убитого в Затонске. Сообщать ли Павлу о новой угрозе, как он настаивал? Пожалуй, нет. Зачем его беспокоить, когда мерзавец мертв, следовательно, больше не мог причинить вреда ни ему, ни Анне. — Яков, что случилось? Я видела вроде бы Ульяшина из окна. Тебе нужно в участок? — выглянула Анна во двор. — Ничего, что помешало бы нашей прогулке. Ульяшин принес пару вырезок из газет, которые нашли на улице. В одной упоминается житель Твери. Так что, возможно, убитый не был москвичом или петербуржцем, а проживал в Твери. Завтра утром я отошлю запрос в Тверь, не их ли горожанин умер у нас, а также, не известен ли там бородатый обладатель приметного портсигара. Надеюсь, что хотя бы один из ответов будет положительным, Тверь хоть и крупный город, но не Петербург или Москва, опознать людей там проще… — Может, сначала поедем туда, где нашли эти заметки? Вдруг там есть еще что-то? — Нет, Аня, не поедем. Там городовые уже все обыскали. — Жаль… — вздохнула Анна. — Анна Викторовна, ну Вы и сказали! Вам жалко, что мы не станем копаться в траве и земле вместо приятной прогулки по реке? Вот уж поистине, иногда женщин не понять… — А я не женщина! — Да неужели? — Штольман коснулся ладонью груди жены, затем чуть сжал ее и стал легонько гладить, и через несколько мгновений почувствовал даже через слои одежды, что тело Анны откликнулось на его ласки. — По-моему, так женщина во всей ее ипостаси… — игриво произнес он. — Я хотела сказать, что я не такая, как другие женщины… — поправилась Анна. — Вот в этом Вы правы, — он притянул жену к себе. — Аня, ты у меня одна такая. И я счастлив, что ты… это ты… — Даже тогда, когда я… рвусь туда, куда не надо? — Даже тогда… Ну так как, ты не передумала прокатиться в лодке? — Нет, — Анна обняла мужа за шею. — Может, нам удастся остановиться в лодке где-нибудь под раскидистым деревом и целоваться там? — Да Вы шалунья и искусительница, Анна Викторовна! Кто же откажется от такого заманчивого предложения? — Яков провел пальцем по ее губе, когда их объятия разомкнулись. У Анны было прекрасное настроение, и ей поскорее хотелось на реку. Поэтому она предложила не ставить самовар, а согреть для чая по кружке воды в бульотке. Пока она занималась чаем, Штольман положил конверт с подметным письмом и газетные вырезки в молитвенник князей Ливенов. Он должен был заставить себя отбросить совершенно ненужные в тот момент мысли о том, что было связано с этими вещами, а думать только о предстоящей прогулке с женой. Ему совсем не хотелось есть, но Анна подала к чаю остатки печенья. Пирожными было решено полакомиться, вернувшись с реки. К причалу Штольманы пошли пешком, было нежарко, солнце проглядывало сквозь облака, но не палило. У мостков был юноша, похожий на старика Михеича, только пошире его в плечах. — Ваше Благородие, пришли на лодке кататься? — спросил он появившуюся пару. — Ты Афанасий? — Он самый, — кивнул молодой человек. — Пришел. Я вчера с Михеичем договорился насчет лодки. Он мне ключ дал. Не заболел ли? Говорил, что все время здесь… — Не, не захворал, слава Богу. — А то вчера с палкой еле ковылял… — Так в наклон да на коленях, любой потом может ковылять, даже молодой. Это ведь он лодку смолил да красил. Я и сам мог, но нет, уперся дед Фаддей, что польза от него должна быть… А куда уж больше пользы? Рыбу часто вместе ловим, перебирать ее помогает — какую куда, в трактир, на рынок или в обмен на что… Ежели нам что надобно, а кто-то может рыбой взять, дед об этом лучше меня сговориться может, у него все ж уважения в городе поболее моего. Нынче пошел про доски да гвозди с плотником сговариваться. Хочу сарайку тут подправить малость. Ну Вы на лавку садитесь, а я сейчас. Анна присела на лавку, а Штольман встал с ней рядом. Афонька вынес из сарая весла и разноцветный круглый половичок. Весла вставил в уключины, а циновку положил на корму плоскодонки: — Это, барыня, чтоб Вам сиделось лучше, не на досках. Коврики Фрося плела, она у меня на все руки мастерица — и шьет, и вышивает, и половички делать умеет. Это она придумала, мол, вдруг барышня какая платьем за доску зацепится, да платье порвет, вот расстройства-то будет, и никаких прогулок на лодке больше не надобно будет. Она половички стирает частенько, так что не бойтесь, барыня, что запачкаетесь. — Суженая, смотрю, у тебя работящая и весьма смышленая, — похвалил невесту Афанасия Яков Платонович. — А то! Такая и есть! — расплылся в улыбке Афоня. — А вторую рогожку не кладу, как когда господ катаю. Раз Вы сами, Ваше Благородие, грести собираетесь, еще елозить будете, на ней сидючи, несподручно будет. — Да, пожалуй, обойдусь без этого. — Барыня, а Вы зонтик-то дома забыли? Я дать могу, ежели надо Вам. — У тебя и зонтик имеется? — своим предложением Афонька сразил Штольмана наповал. — А то. Тоже Фрося присоветовала. Даме какой, может, и хотелось бы с кавалером прокатиться, да без зонтика обгореть на воде побоится. А у меня припасен. Ну так как, принесть? — Нет, зонтика мне не нужно. У меня у шляпы поля широкие, и солнца я не боюсь, — ответила госпожа Штольман. — В какую сторону нам лучше отправиться? — спросил у Афоньки Яков Платонович. — У Затони тут течение слабое, но есть все же. Лучше вверх по течению пойти, там природа покрасивше будет, да и грести обратно легче. А то подустанете, против течения-то совсем невмоготу будет. Штольман оценил совет Афоньки. Да, он очень давно не греб, даже не знает, насколько хватит сил при всем его физическом развитии. В обратную сторону по течению несомненно будет легче. — Приму к сведению. А ты сам-то ведь в обе стороны ходишь? — Ну коли катать, то в обе, как господа пожелают. А ежели везти кого, то больше, понятно, в одну — туда, где несколько деревень. Кому что перевезти надобно, кого в деревню подальше на другом берегу переправить, как Фросю мою. Мы с ней так и познакомились, она к батюшке с матушкой в выходной собиралась, потом договорись, что в следующий раз она сразу ко мне придет, другого лодочника не будет искать. Ну а пока в дороге, чего ж молчком сидеть, об чем только не перетолковали, и про семейства наши, и про работу, и про новости какие… Считай, уж близкими знакомцами после нескольких раз сделались. Ну а там и приглянулись друг другу… Афанасий помог господам сесть в плоскодонку, снял замок, отвязал лодку и аккуратно положил цепь на ее дно, рядом с веревкой, которую только сейчас заметил Штольман. — Веревка на случай, ежели Вам захочется пристать где. Только вяжите крепко, Ваше Благородие, чтоб лодка не уплыла. Ну удачной Вам прогулки! — Афоня подтолкнул лодку. Камыш и осока чередовались с деревьями, росшими на берегу. Лодка Штольманов проплывала мимо большой ивы, склонившейся над водой. Это было как раз такое место, о котором упомянула Анна. Яков не увидел ничего, за что можно было бы привязать лодку на берегу, и, подумав, нашел другое решение — закрепил веревку на толстой ветке дерева. Так можно было не опасаться, что лодка поплывет сама по себе, пока они с Анной дарят друг другу ласки. Он помог Анне пересесть к нему на скамью и обнял ее. Яков хотел поцеловать ее, но им помешали шляпы. Они рассмеялись и бросили канотье и Анину шляпу с большими полями на дно лодки. Штольман повернулся к жене, взял ее лицо в свои руки и принялся целовать, сначала легко и нежно, чуть касаясь губами кожи и губ, а затем более страстно, захватив ее губы и рот в свою власть, в очередной раз показывая, как сильно его привелекала Анна как женщина. Анна с пылкостью откликалась на его поцелуи, ему хотелось перейти к более откровенным ласкам, но он не решился — из-за того, что лодка все же была не очень устойчивой на воде, и того, что их могли увидеть с проплывавших мимо лодок, ведь на реке они были не одни. Он снова стал целовать любимую женщину с нежностью. А затем, оторвавшись от ее губ, чуть смущенно произнес: — Аннушка, милая моя, я бы очень хотел продолжить, но… — Но здесь не место… Яша, я все понимаю… Все было прекрасно, это то, что ожидалось от романтической прогулки, — Анна надела на мужа шляпу, а затем сдвинула ее ему на затылок и чмокнула в губы. Ей нужно было немного поправить прическу, потому что в нетерпении сдернув с головы свою шляпу, она не вытащила шпильки, которые придерживали головной убор. — Давай я, — Яков взял у нее шпильки и, как смог, прихватил ими пару растрепавшихся прядей. Затем отвязал лодку и подал Анне руку, чтобы она перебралась на корму. Когда немного погодя лодка поравнялась с одним из причалов, Анна задала вопрос на тему, которой так старался избежать Штольман: — Яков, ты выбрал на прогулку по воде, потому что мы познакомились у реки, когда ты расследовал первое дело в Затонске? — Анна Викторовна, только Вам могла прийти в голову такая причина. Нет, потому что мы мало времени бываем вместе, и я подумал, что провести таким образом воскресное утро с любимой женой — это весьма подходящий вариант. Я хотел сделать тебе приятное и получить удовольствие. Хотел, чтобы этот день запомнился тебе. Аня, ты для меня очень много значишь… Ты для меня — все… — Ты для меня тоже. — Если ты помнишь, когда в Петербурге я узнал, что князь Ливен — мой возможный настоящий отец, я… сорвался, а затем сказал тебе, что меня не научили любить. Это была абсолютная правда. И я сказал это не для того, чтобы ты меня пожалела… еще больше, а чтобы ты поняла, что пробудила во мне те чувства, которых я не знал до встречи с тобой… Матушка ушла из этого мира слишком рано, я почти не помнил ее — до последнего времени, отцу не было до меня никакого дела… Мне не у кого было научиться любить… Это ты научила меня любить… И я благодарен тебе за это… — озвучил Яков то, что было у него на сердце. — А те люди, которые тебя окружали, разве они были к тебе так же безразличны как отец? — спросила Анна, ей было интересно узнать подробности о детстве мужа. — Служанка Марта не особо привечала меня, хотя никогда не обижала. Агаша, которая была горничной матушки и моей няней, видимо, побаивалась хозяина и не решалась приласкать меня… Мой гувернер Иван Карлович был хорошим человеком, но в нем не было… теплоты. Он был опытным воспитателем и учителем, дал мне отличные знания и умения, но был мало эмоциональным. Этим он напоминал мне отца. Нет, он хвалил меня за успехи, но это было как бы не от души, а потому, что так полагалось. Мы занимались с ним не только в классной комнате, он брал меня на прогулки по окрестностям, где я знакомился с флорой и фауной, даже на речку. Но опять же больше в целях образования и для пользы, чем для удовольствия. Мы удили рыбу, чтобы я был более усидчивым и терпеливым, и чтобы на примере показать, что воспитание таких качеств приносит свои положительные результаты, а также чтобы добыть что-то на обед. Мы плавали на лодке, чтобы помимо гимнастики я занимался еще какими-нибудь упражнениями… Не припомню, чтобы Иван Карлович, к примеру, сказал: «Яков, сегодня замечательная погода, давайте устроим прогулку в лодке, ведь Вам так нравится бывать на реке». Нет, мне говорили: «Яков, сегодня небольшой ветерок, это значит, что он будет отгонять комаров и в то же время не будет сносить лодку». Все непременно должно быть prasktisch… — немного грустно произнес Яков. — Хотя, возможно, у него и было больше эмоций, но он старался не показывать их, так как Штольман приказал ему быть со мной сдержанным и холодным, так как боялся, что тогда у меня появится кто-то, к кому я по-настоящему привяжусь… Однако, с другой стороны, может, это было не так уж плохо, поскольку к пансиону я привык быстро, в отличии от других мальчиков, которые ужасно хотели обратно домой и плакали в разлуке с родителями и родными… А мне некуда было стремиться и не по кому плакать… У меня был только я сам… Впрочем, Аня, я зря затеял этот разговор. К чему ворошить прошлое, когда у меня есть такое прекрасное настоящее — с тобой. Вон, посмотри, как вокруг красиво. Штольман обвел взглядом берег Затони и увидел одинокий цветущий куст шиповника у кромки воды, должно быть, семечко было принесено сюда птицей, прилетавшей на водопой. Он подгреб ближе, и порыв ветра донес до него знакомый чудный запах, который… перенес его в детство. Они с матушкой пили чай с плодами дикой розы в беседке около дома. И чай был душистый, и он втягивал носом приятный запах цветов шиповника, которые росли у беседки. Матушка дала ему к чаю штрудель с творогом и вишнями. Она была очень уставшая, но тем не менее хорошенькая — в светло-сиреневом красивом платье… в которое переоделась из темного старого, что было на ней ранее, когда они управлялись в саду… К беседке приблизилась дама старше матушки и бросилась обнимать ее: — Катенька, милая моя! Затем внимательно посмотрела на нее и всплеснула руками: — Господи, какая ты измученная… Нельзя же так, ты доведешь себя до гробовой доски! — А что я могу поделать? Ты же сама знаешь, по-другому моя жизнь невозможна… Как ты оказалась здесь? Платон Павлович запретил тебе приезжать… всем запретил… — Катюша, я только на минуточку, взглянуть на тебя и Якова… Мы с мужем едем в Нарву, я упросила его завернуть к тебе, ведь два года тебя не видела… Как Яков вырос… и как похож на… Яков же его…? Он знает? — Не уверена, стоит ли ему знать… Тогда он приедет, и начнется ад… Еще перестреляют друг друга… А я до сих пор люблю его… Не могу допустить, чтобы он пострадал… и Яков тоже… Дорогая, не береди мне сердце, я очень стараюсь принять все, как есть… ради сына… Дама подошла к нему и погладила его по голове: — Какой ты славный, чудесный мальчик, а глазки у тебя сверкают прямо как драгоценные камни! — затем она перевела взгляд, заметила у него на чулке дырку, прорванную зацепившимся за него обрезанным сучком, и вскрикнула:  — Катя, что, теперь Платон и Якова принуждает?! — Он хочет, чтобы Яков… приучался к труду… Пожалуйста, не нужно больше об этом… Я была очень рада тебя видеть, но тебе лучше уехать, пока тебя никто не заметил… Дама повернулась и быстрым шагом ушла. Он тогда спросил матушку, что за это была за дама. Она ответила, что одна старая знакомая, мол, не стоит обращать на это внимания, и предложила принести для него штрудель с клубникой и взбитыми сливками. Конечно, штрудель заинтересовал его гораздо больше, чем какая-то дама, о которой он вскоре забыл. Яков подумал, что, получается, о том, что Екатерина Владимировна родила сына не от мужа, а от князя Ливена, догадывался кто-то еще… А матушка не хотела признаться Дмитрию Александровичу, что у него был сын, чтобы не навлечь еще большую беду… Не дай Бог, и правда, дошло бы до смертоубийства… Тогда бы она никогда не простила себе, что ее любимый мужчина погиб или же оказался на каторге… Анна увидела, как лицо Яков осветилось теплой улыбкой, а затем почти тут же стало крайне серьезным. Он ушел в себя настолько, что не заметил, что лодка приблизилась к большой коряге, которая была в воде. — Яков! Осторожней! Штольман словно очнулся и тут же быстро развернул лодку, а затем снова стал грести медленно. — Аня, извини, я задумался. — Я уже поняла. И что тебя могло так отвлечь? — Я увидел кое-что из своего детства. — Это было не очень приятное воспоминание? — Почему ты так считаешь? — Потому что ты так выглядел. Ты вспомнил что-то дурное? — Нет, просто эпизод, который я совершенно забыл… что к нам кто-то приезжал… — И кто это был? — Какая-то дама. Аня, я не помню, чтобы нас вообще навещал кто-то из знакомых, думаю, отец был против любых визитов. Сам он очень часто отсутствовал, как по службе, так, полагаю, и по своим личным делам. А матушка все время была в усадьбе. Одна. Точнее, со мной и парой служанок. И вот я вспомнил, что как-то у нас была посетительница… — Яков, расскажи! Ты же знаешь, я все равно от тебя не отстану! А из лодки тебе никуда не убежать. Штольман посмотрел, сколько было до берега, вздохнул и, опустив некоторые подробности, пересказал Анне то, что вспомнил. Анна сама сделала выводы из его рассказа: — Как же твоя матушка любила Дмитрия Александровича и тебя. Не хотела, чтобы Штольман стал относиться к тебе еще хуже, а ее любимый мужчина попал в ситуацию, которая могла закончиться трагедией… Я правильно поняла, что та дама догадывалась, что твой настоящий отец — князь? — Получается, что так. — Ты не знаешь, кто она? — Не знаю. Возможно, какая-то подруга матери, которой, как и другим, Штольман запретил приезжать в усадьбу. А, быть может, даже родственница со стороны Штольманов, ведь она назвала матушкиного мужа просто по имени… — Если так, то она была больше расположена к Екатерине Владимировне, чем к Платону Павловичу… Ей нравилась жена Штольмана, даже после того, как она заподозрила, что та родила сына не от мужа, а от любовника… Это довольно странно… — Почему же? Если Штольман вел себя с ней не намногим лучше, чем со своей женой, то она вполне могла понять, почему Катя изменила ему с князем, — почти проговорился Яков о настоящем отношении Штольмана к супруге, — тем более, что она вышла за него не по своей воле, а по принуждению… И даже принять тот факт, что сын у Екатерины Владимировны был не от мужа, ее родственника, а от любимого мужчины, с которым ее насильно разлучили… — Да, такое могло быть… Яков ты вспомнил еще что-нибудь? Яков Платонович не хотел портить прогулку и расстраивать Анну тем, что из своих отрывочных воспоминаний он узнал не только о том, что Дмитрий Александрович спас его от серьезной болезни и, как он полагал, давал Штольману деньги на его содержание, но и о том, что Платон Павлович относился к его матушке и к нему хуже, чем он ранее считал. Для этого можно было найти другое время. — Аня, я вспоминаю то одно, то другое… Я хотел бы иметь более цельную картину, прежде чем рассказать тебе… Надеюсь, ты понимаешь, о чем я. — Понимаю… Яков, смотри, там кувшинки, давай подплывем поближе? — Хорошо. Только, пожалуйста, не нагибайся, а то лодка может перевернуться. Анна вспомнила, что когда они и с Александром были на реке, она хотела сорвать кувшинки и поскользнулась, а он подхватил ее. Она не сказала Павлу, что они оба чуть не упали в воду. Вот была бы картина… Тогда бы не только подол ее платья был мокрым, а все платье… и костюм Саши, исключая пиджак, который он снял… Еще ей было весело, что перед их поездкой Павел посоветовал Александру не забыть гвоздичное масло от комаров. Вот ведь тоже практичный немец, как и гувернер Якова… Она хихикнула еще раз. — Аня, тебе смешинка в рот попала? — Да. Однажды Саша пригласил меня на реку, а Павел сказал ему не забыть масло от комаров… Вот я и смеюсь, что все немцы одинаковы в своей практичности — что твой гувернер, что Павел… — Александр приглашал тебя на реку? Ты мне этого не говорила… — сдвинул брови ревнивый Штольман. — Тоже катал тебя на лодке? — Нет. Павел в тот день был занят на службе, а Саша собирался к управляющему усадьбой, а на обратном пути к дому на реку. Ну и решил взять меня с собой. На лодке мы не катались, хотя я уверена, что в усадьбе Павла лодки есть. Мы доехали до управляющего в коляске, а оттуда пошли на реку пешком, там близко. Просто сидели на брегу. Ну еще помочили в воде ноги… — про мокрое платье Анна решила Якову не говорить, а то он как и Павел стал бы возмущаться, что с ней могло что-то случиться. — Но мы были там недолго, прискал Павел на своем коне, и после того, как Саша попоил его, мы отправились в дом. — Александр ведет себя в усадьбе Павла свободно, как у себя дома? — Я бы сказала, довольно свободно. Но, разумеется, не злоупотребляет этим, понимая, кто хозяин. Например, может дать распоряжение слугам, что-то вроде этого… — А слуги догадыватся, кем Александр приходится Павлу на самом деле? — задал Штольман вопрос, который его весьма интересовал. — Если и догадываются, то молчат. Только Марфа… подозревает. Сказала, что когда Саша был маленьким, помогала его няне и заметила, что у него внешность больше, как у Павла Александровича, нежели батюшки, хмурится он так же, и повадки его. — Какие, например? — Когда он волнуется, поправляет правый манжет, как Павел Александрович, а не левый, как Дмитрий Александрович… — Это очень веский аргумент в защиту подобного предположения… особенно, если человек видит другого, как себя в зеркале… — хмыкнул Яков, а затем, глянув на воду, увидел, как отражавшийся в ней Штольман дергал манжет на правой руке. — А о чем сейчас беспокоишься ты? — тут же спросила Анна, заметив нервный жест мужа. — Все еще о том, что тебе вспомнилось про свое детство? — Нет. Я не беспокоюсь, так… Мне вчера пришло письмо от Варфоломеева. В нем в общем-то ничего существенного, я, можно сказать, и забыл о нем. Но мы заговорили об усадьбе, и я вспомнил. Полковник написал, что сожалеет, что в усадьбе князя не смог пообщаться с тобой больше из-за занятости на службе. — Да? А не потому ли, что князь Ливен не хотел этого и всячески препятствовал?  — Аня, ну не мог же он написать подобного. Еще сказал, что надеется, что в скором будущем я смогу вернуться на службу в столицу… Анна не хотела говорить Якову, что Павел признался ей, что подыскивал для него место. Может, он о чем-то сказал Варфоломееву, чтобы казалось, что сам он не имел никакого отношения к возможному переводу Штольмана в Петербург? — Что-то определенное? — Нет, общие слова. — А почему ты тогда разволновался в связи с Варфоломеевым? — Не в связи с ним, а в связи с его намерениями относительно тебя… Я опасаюсь, что когда мы переедем в Петербург, он будет слишком… настойчив, чтобы ты приняла предложение, которое он озвучил тебе, когда приезжал в Затонск зимой… — снова нахмурился Яков Платонович. Анна засмеялась: — А брови вы все сводите одинаково! Наверное, это фамильная черта Ливенов. — Возможно. Тебе лучше знать… — Ну вот, ты стал хмуриться, и небо тоже… — провела своеобразную параллель Анна. — Думаешь, у меня есть такие необычные способности, как влиять на погоду движением бровей? Вроде как, я тучи соберу бровями? Тогда на меня будет очень большой спрос во время засухи… — попытался балагурить Яков Платонович, чтобы больше не выглядеть для Анны угрюмым. — Аня, я думаю, нам все же лучше повернуть обратно. Как бы на самом деле не пошел дождь. — Да, пожалуй. Штольман подналег на весла — сейчас лучше было поспешить. Хорошо, что теперь лодка двигалась по течению реки. Они уже были на полпути к мосткам, когда начало моросить. Капли были очень мелкие, почти водяная пыль, но они были заметны на одежде и чувствовались на коже. — Надо было у Афони взять зонтик, от такого дождика и он бы помог укрыться. — А от такого и укрываться незачем. Разве что какой-нибудь даме, которая боится, что даже такие капельки испортят платье. А я, как ты знаешь, не из таких. — А дед Михеич обещал, что погода будет справная, — вздохнул Яков Платонович. — Так говорят, когда дождь, клюет хорошо. Может, он с этой точки зрения сказал? — Но ведь речь шла про прогулку, а не рыбалку. Хотя, думаю, подобное они за непогоду не считают. — Насчет рыбалки, дядюшка Петр, бывало, рыбу удить ходил, когда был у нас дома. А я с ним иногда сидела. Он и эту шляпу изредка надевал. Кстати, она тебе идет. Ты в ней Яков, а не Штольман, — определила Анна. — А ты, как из дома уехал, рыбачил? — Нет. Сначала была учеба, потом служба. Не до рыбалки. — Не хочешь как-нибудь вспомнить былое? Удочки есть... — Аня, вот помяни мое слово, как только я сяду с удочкой, тут же прибежит Евграшин с известием, что произошло очередное убийство. И рыба не будет меня терпеливо ждать, пока я его раскрою и вернусь к ней… Разве что сом. И тогда выражение «ловить сома» можно будет использовать, говоря о расследовании, в котором долго не удается поймать совершившего преступление, — еще раз пошутил Яков Платонович. — Значит, сейчас ты ловишь сома… — серьезно отреагировала на шутку мужа Анна. — Вроде того, — не стал далее развивать тему Штольман. — А что ты думаешь о том, чтобы брать рыбу у Афони? — Хорошая мысль! Зачем Марфе ходить к торговцам на рынок, если можно купить у самого рыбака. Уж ей он точно бы продавал хорошую рыбу. Когда они причалили, падали лишь редкие маленькие капельки, но Штольман не жалел, что они вернулись — он устал, только не хотел признаваться в этом жене. Афанасий помог господам сойти с лодки и повесил на нее замок. Яков Платонович отдал ему ключ. На лавке сидел Михеич, на этот раз уже без палки. — Дожжика испужались, барыня? Афонька, остолоп, что ж ты барыне зонтик не предложил? Он хоть и от солнца, но и от мороси сгодился б. — Предлагал, да барыня не взяла. — Так оно и было, — подтвердила госпожа Штольман. — Михеич, у меня к тебе предложение. Мы с мужем подумали, не согласится ли Афанасий снабжать нас рыбой. Наша экономка Марфа могла бы приходить к нему. — Пошто ж не сговориться? Мы завсегда новым покупателям рады, тем паче таким важным. Будьте спокойны, барыня, Афонька Вам самую наилучшую рыбу отложит. Только экономке Вашей надобно будет рано приходить, пока Афонька ее в трактиры не снес. Штольман расплатился с Афанасием, сказав, что им понравилась и лодка, чистая и надежная, и то, что он старался, чтобы катавшимся в ней было более комфортно. Когда Афонька получил от него банкноту, он честно сказал, что Его Благородие дал слишком много, а сдачи у него нет. Яков Платонович пояснил, что они с Анной Викторовной дают ему немного на предстоящую свадьбу или на подарок невесте. Анна, глядя на мужа, от души улыбнулась — ей было приятно, что Яков сделал такой добрый жест, и постаралась побыстрее увести его, пока оторопевшие Афонька с Михеичем не опомнились и не стали возражать против скромного дара. Всю дорогу домой, держа мужа под руку, она радовалась тому, что им удалось так замечательно провести время. И у начальника сыскного отделения выдался день, в котором было столько хороших моментов. Подходя ближе к дому, она задумалась. Яков Платонович, увидев это, спросил, о чем были ее мысли. — О той женщине, что приезжала к твоей матушке. А что, если это была кузина или даже сестра Платона Павловича? Вряд ли она все еще жива, но у нее могли быть дети. Тогда бы у тебя была родня со стороны Штольмана — двоюродные братья или сестры… — Люди со стороны Штольмана мне никто, они мне никаким боком не родня, — резко сказал Яков. — У меня уже есть родственники. И мне достаточно Ливенов, — он полез в карман за ключом от калитки, которую, уходя надолго, они запирали на врезной замок. — Ну как знаешь… — Анна не стала спорить с мужем, но ускорила шаг и оказалась у калитки вперед него.