Да не оставит надежда

После десерта из ресторана Дворянского собрания Анна предложила мужчинам ягод и груш, которые принес Юрий Дубровин, но оба отказались. Она хотела, было, съесть грушу, но раздумала — после сладких пирожных она бы казалась не такой вкусной, и отложила лакомство из сада Дубровиных на потом. Павел, вставший у пианино и разглядывавший снимки Штольманов и Ливенов, напомнил Анне: — Аня, как-то я обещал тебе сыграть и спеть то, что выберешь ты. — Ты не забыл об этом? — Разумеется, нет. Ты определилась? — Нет. Я не думала, что ты приедешь снова так скоро… — А вот я приехал. Ты позволишь? — Ливен кивнул на пианино. — Да, конечно. Павел сел за инструмент и сыграл несколько аккордов: — Ну так как? У тебя есть какие-нибудь пожелания? — Так сразу и не скажешь. Исполни, что хотел бы сам. — Яков, а у тебя есть предпочтения? — Что-нибудь, что понравилось бы Анне, — ответил Штольман, не зная, что бы хотелось послушать ему. — Тогда, полагаю, вальс. — Да, вальс было бы чудесно, — согласилась Анна. Она вспомнила, как они с Павлом несколько раз танцевали вальс, в том числе, и под его «мурлыканье», когда были одни, и некому было сыграть для них. — Я исполню какую-нибудь милую вещицу, а Вы потанцуйте. — Где тут вальсировать? Мы или налетим на мебель и покалечимся, или посбиваем ее… — обвел рукой Штольман их маленькую гостиную. — Побольше бы Вам… романтизма, мой дорогой практичный племянник. Услышав эту характеристику Якова, Анна замеялась: — Мы с Яковом только сегодня говорили о практичности немцев. — Ну немцы бывают не только практичными, но и романтичными. Среди композиторов-романтиков немало из Германии, например, Шуман, Вагнер, Брамс и немецко-язычных стран — Шуберт, Лист… Раз вы сами не определись, то я выберу произведение одного из них. Пожалуй, я исполню вальс Брамса, — Павел Александрович сыграл несколько тактов. — Яков Дмитриевич, ангажируйте даму. Мы ждем Вас. Или Вы робеете? Хоть на одном месте с Анной Викторовной покружитесь… Яков Платонович все еще был в нерешительности, но Анна потянула его с дивана: — Яков, когда еще представится такая возможность. Ливен снова начал играть вальс номер 15 Брамса, легко, но в то же время проникновено, и Яков пригласил Анну. Пусть было мало места, и у них была возможность двигаться под музыку не более, чем на расстояние вытянутой руки, но обоим танец доставлял огромное удовольствие. И не только им. Павел больше смотрел не на клавиши пианино, а на них и от души радовался, что мог немного развлечь любящих супругов. Вальс закончился, и Яков Платонович проводил партнершу на место и поцеловал ей руку. Анна прислонилась к мужу, чуть приобнявшему ее — вот оно, семейное счастье, которого Павел и желал Анне с Яковом. Хоть кто-то из них, Ливенов, смог заключить освященный церковью союз с любимой женщиной и жить вместе с ней, не таясь, не прячась, а открыто, дав ей свое имя, пусть и отличавшееся от того, что носили они с Дмитрием. — А теперь что исполнить? — обратился Павел Александрович к Анне, глаза которой сияли от радости. — Романс. Какой-нибудь душевный. — Хорошо. Но тот, который вспомнился мне сейчас, немного грустный… — Я бы все равно хотела его услышать. Павел запел красивым голосом, душевно, как ей и хотелось: Когда предчувствием разлуки Мне грустно голос ваш звучал, Когда смеясь я ваши руки В моих руках отогревал, Когда дорога яркой далью Меня манила из глуши — Я вашей тайною печалью Гордился в глубине души. Перед непризнанной любовью Я весел был в прощальный час, Но, Боже мой, с какою болью В душе очнулся я без вас! Какими тягостными снами Томит, смущая мой покой, Всё недосказанное вами И недослушанное мной… — Павел, какой прекрасный романс! Это будто во многом про нас с Яковом… — Да, что-то есть… — согласился Яков Платонович. Как-то он с улыбкой согревал руки Анны в своих, доказывая ей то, что и чувства могут быть осязаемы. Но вот недосказанное было с его стороны, а недослушанное с Анниной… — А что это за романс? Я не знаю такого. — Стихи Якова Полонского, музыка… слышал ее где-то. Анна поняла, что музыку написал сам Павел, только почему-то не хотел говорить об этом Якову. — Я бы хотел сыграть для вас еще что-нибудь. Как насчет сочинения из цикла «Времена года»? — Только не «Шторм»! — тут же отреагировала на предложение Павла Анна. — Аня, я имел в виду Чайковского, а не Вивальди. А чем так тебе не приглянулся «Шторм»? — Не мне. Мама не оценила его, и мы немного… повздорили… — Для Марии Тимофеевны подходят не экспрессивные, а более спокойные композиции. Неудивительно, что эта ей не пришлась по вкусу, — сказал вслух Ливен, добавив про себя: «Особенно, если ты от души барабанила по клавишам, расстроив бедные нервы Марии Тимофеевны». — Если вы не против, я сейчас также исполню что-нибудь лиричное. «Июнь», из этого цикла он мне нравится больше всего. И снова полилась волшебная мелодия, которая заворожила Якова и Анну. Штольман взял руку жены в свою, и они так просидели, пока произведение не закончилось. Только тогда рука Анны выскользнула из его — чтобы заапплодировать блестящему исполнению одаренного, тонко чувствовавшего музыканта: — Павел, спасибо тебе огромное за полученное наслаждение! Снова было несказаннно прекрасно! — Благодарю. На сегодня, пожалуй, все. Анна, к следующему разу, возможно, ты все же выберешь что-нибудь сама? — Я подумаю. Может, что-то еще из Чайковского? — Как решишь ты. — Павел, а ты знаком с Чайковским? — полюбопытствовала Анна. — Встречался с ним пару раз. — И какой он? — Безусловно таланливый. Но своеобразный, — подобрал Ливен нейтральное слово, характеризовавшее предпочтения композитора в личной жизни. — Но ведь многие талантливые люди отличаются от большинства. — Да, это так, — Павел не стал вдаваться в подробности, чем именно отличался Петруша Чайковский, в свое время закончивший Императорское училище правоведения, как и Штольман. — Ты, конечно, был на постановках его работ? — Да. Был на «Евгении Онегине», «Чародейке» в Мариинском… Слышал, что Петр Ильич работает над оперой по повести Пушкина «Пиковая дама», возможно, премьера будет в конце этого года или начале следующего. — Да? Думаю, будет интересно… — Думаю, будет бесподобно, — улыбнулся Павел Александрович. — А на балетах ты был? Я знаю, ты их не очень жалуешь. — Был на «Лебедином озере» несколько лет назад. — А на «Спящей красавице» зимой на премьере? — Не был. Я отсутствовал в столице по делам, да даже будь я в Петербурге, я бы не пошел. Как и Саша. Траур — не время для развлечений… — спокойно, скорее, даже безэмоционально произнес Ливен. — Да, тогда же умер Дмитрий Александрович… Я как-то не соотнесла, что премьера была в то трагическое для вас с Сашей время… А тебе до сих пор тяжело говорить об этом… Прости… — Анне было неловко, что из-за своей недальновидности она напомнила Павлу о том, из-за чего так болело его сердце. — Ничего. Время лечит — так, по крайней мере, говорят… Мои знакомые были на премьере и были впечатлены и музыкой Чайковского, и хореографией Мариуса Петипа, и костюмами. Полагаю, про «Спящую красавицу» ты спросила, так как сама хотела бы побывать на балете? — Да, очень, — призналась Анна. — Я читала, что балет произвел фурор. — Так и было. Думаю, осенью я смогу организовать для тебя и Якова ангажемент в ложу каких-нибудь моих знакомых… — А сам ты пойдешь? — Если дела позволят, то да. — Мои дела могут также не позволить… Павел, при нашей с тобой службе заранее ничего предугадать нельзя, — сказал начальник сыскного отделения. — Что ж, тогда Анна пойдет с Александром Дмитриевичем. Или ты против? — Нет, отчего же. Буду рад за нее. — Значит, будет считать, что мы дороворились. Ливен развернулся к окну и снова обратил взгляд на цветы на подоконнике: — Аня, я смотрю, мои незабудки теперь не в одиночестве, у них появились соседи. Яков купил для тебя прелестные анютины глазки. Якову Платоновичу хотелось сказать, что он заказал еще анюниных глазок для жены, но он промолчал, так как хотел сделать ей сюрприз. — Да, еще Егорка обещал мне алою, которая тоже растет в горшке, — с улыбкой назвала растение Анна так, как ее маленький друг. — Марфа собирается поставить горшок в кухне. — Да так у тебя вскоре соберется целый сад… Павел Александрович устроил небольшой концерт, говорил об обыденных вещах, чтобы еще немного потянуть время, но понимал, что откладывать момент, когда он должен открыться относительно цели своего визита в Затонск, больше не было возможности, поскольку время начинало поджимать. — Дорогие мои, я должен вам кое в чем признаться… — Как человек я могу сказать, что звучит очень интригующе… А как следователь, что чистосердечное признание смягчает наказание… Ваше Сиятельство, Вы действительно надумали сделать признание? Чтобы, так сказать, облегчить свою душу? — Штольман решил поддеть Павла, считая, что он скажет о каком-нибудь пустяке с преувеличенной значимостью. Ливен не отрегировал на ироничный тон племянника. — Я прибыл в Затонск по делу государственной важности, по поручению Его Императорского Величества. Он хотел, чтобы ты, Анна, вызвала дух одного человека, императора. — Александра Македонского? — спросила Анна, вспомнив, как его поминал Штольман, когда они были на волоске от смерти. — Александра, только не Македонского, а Романова, точнее, Александра Второго. — Павел, такими вещами шутить не стоит, — посоветовал Яков Платонович, все еще считая, что Ливен их разыгрывал. — Какие уж тут шутки. Государь хотел, чтобы Анна вызвала дух его отца и задала ему несколько вопросов. Все очень серьезно. Очень. Штольман, наконец осознав, что Ливен не балагурил, недовольно высказался: — У Императора нет придворного медиума? Или нет хотя бы какого-то стоящего в Петербурге? Неужели, чтобы задать несколько вопросов духу Александра Второго, нужно было непременно ехать к Анне Штольман в Затонск? — Смотря какие вопросы. Ответы на те, которые он хотел бы получить, не стоит знать… посторонним людям… Поскольку они могут содержать государственную тайну. — Со всем моим опытом следователя не могу даже представить, что это могут быть за вопросы. — Государь хотел узнать у духа отца, был ли Цесаревич уже женат на тот момент, когда венчался с его матерью. — Что?!! — в один голос воскликнули Яков и Анна. — Павел, я правильно понимаю, что Александр Третий подозревает своего отца в двоеженстве? — Сам он, слава Богу, не подозревает. В его руки попали некие бумаги, в которых есть на это… намек. — Бумаги, полагаю, Вы, подполковник Ливен, тщательно изучили, проверили на подлинность? — задал следователь Штольман логичный вопрос. — Разумеется. — Не фальшивка? — Вот это как раз не представляется возможным определить наверняка, бумагам более полувека. Бумаги, с высокой степенью вероятности, подлинные, но есть одно обстоятельство, которое не позволяет мне быть в этом полностью уверенным. Кроме того, то, что изложено в них, может быть лишь сплетнями… — Либо намеренным искажением фактов? — Такое тоже не исключено, — кивнул Павел Александрович. — И о какой же из любовниц Цесаревича идет речь? — поинтересовался Яков Платонович. — Об Ольге Калиновской. — О польке, которая пришлась не ко двору в прямом смысле этого слова, против которой были столь решительно настроены его венценосные родители, я правильно помню? — Правильно. — И вопрос в том, что если в зрелые годы Император, наплевав на приличия, поселил во дворце рядом с законной супругой свою любовницу с их совместными отпрысками, а затем женился на ней, когда еще и траур по его августейшей супруге не прошел, то не мог ли он, будучи молодым и еще более безрассудным, тайно венчаться с полькой, а затем скрыть факт своей женитьбы? — Именно. Господин начальник сыскного отделения, Вы изложили все предельно точно. — Твою мать… — выругался Яков Платонович, не постеснявшись даже Анны, которая молча слушала их разговор. — Ведь это означает, что если… то… — он не закончил фразы. — Да, лучше не говорить об этом вслух. — И не говорить об этом, как ты выразился, с посторонними людьми. — Совершенно верно. Поэтому я и приехал в Затонск, к тем людям, которым абсолютно доверяю, то есть к Анне и тебе… Если бы у меня был какой-то другой вариант, я бы непременно воспользовался им. Но, увы, у меня нет иного выхода, как просить Анну попробовать вызвать дух Александра Второго… Обмануть Императора, сказав, что Анна пыталась, но у нее ничего не вышло, я не могу. Я дал ему слово и обязан его сдержать. В данном случае, к сожалению, даже если это причинит боль дорогому мне человеку. И от этого мне не по себе… — Видимо, этого никак не избежать… — мрачно произнес Штольман Анна не разделяла досады мужа: — Яков, ну что ты, право. Что такого особенного, что я попытаюсь вызвать дух Императора? Дух, что обычного человека, что царя — все равно дух… Я вот думаю совсем о другом. Как мне сделать, чтобы он появился, и я смогла расспросить его о том, что нужно знать Павлу. Спиритическую доску я не брала в руки с того времени, как Павел забрал ее у меня в усадьбе… При этих ее словах Яков хмыкнул. — Я могла бы попробовать по-другому, как с Серебренниковым или Ульяной Карелиной. Но мне нужен портрет Императора, желательно фотографический… или же вещь, которую он держал в руках. — И то, и другое у меня с собой, — ответил Ливен, предусмотрительно попросивший вещи отца у Александра Третьего. Он принес из саквояжа, оставленного у вешалки в прихожей, портрет Александра Второго, выполненный Левицким, и серебряную ложечку. Анна зажала между ладонями ложечку и, сосредоточившись, произнесла: — Дух Императора Александра Второго, явись! Она повторила это несколько раз, но ничего не произошло. Дух Императора не желал откликаться. Анна взяла в руки портрет Императора и снова несколько раз призвала его. И опять никакого результата. Но она не хотела сдаваться. — Я, пожалуй, попробую так, как написано в одной книге. Анна зажгла свечу и поставила ее между снимком Императора, который прислонила к цветочной вазе, и небольшим зеркалом на подставке и снова стала вызывать его дух. Появившийся откуда-то поток воздуха задул свечу. Анна увидела, как из портрета медленно выплыл дух Александра Второго, с дымом от погасщего фитиля поднялся над пустым снимком и зеркалом, а затем прошел через тело Павла и встал за его спиной. Яков заметил, что Павел вздрогнул, его лицо, казалось, расширилось и обрюзгло, а взгляд стал пустым, отсутствующим. Но, возможно, ему это померещилось, поскольку внезапно погасла свеча, и от этого восприятие находившегося вокруг могло исказиться. Анна обратилась к духу Александра Второго: — Ваше Величество, мне нужно задать Вам несколько вопросов. — Задавайте, — милостиво разрешил дух монарха. Сам он молчал, используя проводником для общения князя Ливена. Видимо, не царское это дело — вещать самому. — Ольга Калиновская была Вашей женой? — Я хотел, чтоб она была моей женой, — произнес Ливен чужим голосом. — Вы венчались с ней? — Вроде того. — Вроде того? Так венчались или нет? — переспросила Анна. — Венчались… Она думала, что венчались… — Как это понимать? — Я пообещал Ольге, что обвенчаемся… Но я смалодушничал, не захотел грандиозного скандала и совершейнейшего разлада с отцом… Я сделал так, чтобы и отец не гневался, и Ольга была довольна… и я считал ее вроде как моей женой… — Ваше Величество, пожалуйста, поясните, — не отставала от духа Императора Затонский медиум. — Как-то случайно я побывал в одной церквушке на окраине Петербурга, в ней служил спившийся настоятель, этим я и воспользовался. Я нанял одного человека, тот хорошенько подпоил его вечером, а затем сыграл перед нами роль священника, обвенчавшего нас. Так что венчание было, но никакой законной силы оно не имело, это было лишь представление… Я хотел признаться Ольге в этом, но не смог, все откладывал на потом… А, вернувшись из Могилева, я узнал, что та церковь сгорела в бурю, и батюшка вместе с ней. Может, свеча упала от ветра и все занялось, а он опять был в усмерть пьян… После этого я посчитал, что раз церкви и настоящего священника больше нет, то не стоит и вспоминать о том мнимом венчании, тем более, что Калиновская уже была в Польше… Больше дух Александра Второго не поведал ничего. Он обогнул князя Ливена, который, судя по тому, как выглядел, сам был на грани того, чтобы обзавестись духом, и скользнул в портрет Императора. Когда Анна призвала дух Александра Второго, свеча погасла, и от нее пошел дым. Ливен почувствовал, как со всей силы что-то ударило его в грудь. И реальность вдруг стала иной. Теперь он видел Анну сквозь густую пелену, похожую на туман. И слышал ее голос глухо, словно через вату. А в его голове громко, будто набат, звучал голос Александра Второго. Ему хотелось заглушить разрывавший мозг и барабанные перепонки голос, но ему было необходимо знать, что скажет покойный Император. Все тело болело так, словно его рвали изнутри на куски, выворачивали наружу, при этом сковав его цепями. Когда голос стих, он на секунду словно провалился в полную темноту. Затем вернулось сознание, и он, собрав последние силы и волю, почти на ощупь постарался выбраться на воздух. Каким-то образом он очутился во дворе у сарая. Он стоял, чуть наклонившись вперед и держась обеими руками за деревянную стену. Голова кружилась, его мутило так, как не мутило, даже когда он напивался в дым после смерти Лизы и Дмитрия. Он хватал ртом спасительный воздух. Когда его чуть отпустило, он развернулся спиной к сараю и съехал по его стене на землю, ему было не до дорогого костюма, который мог бы зацепиться за сучки плохо обструганных досок. Он опустил голову на грудь и закрыл глаза. Приятная, освежающая влага коснулась его лица, и дорогой ему голос позвал его: — Павел! Паули! Павлуша! Присевшая перед ним Анна вытирала ему лицо мокрым полотенцем. Рядом с ней стоял Яков с бутылкой в руке: — Паули, как ты? — Получше. Яков нагнулся и поднес бутылку к его губам: — Глотни. Ливен сделал два глотка. Коньяк обжег его внутренности, и этот жидкий огонь, казалось, вернул его к жизни. Яков помог ему подняться и буквально потащал на себе в сторону дома, но и несколько шагов дались ему с трудом: — Яков, мне нужно передохнуть. Племянник посадил его на скамью под окном кухни. — Аня, побудь с ним, я сейчас вернусь. Анна села рядом с Павлом и взяла его за руку: — Павлуша, ну что же ты… — Анюшка, оботри мне лицо еще раз, у меня самого нет сил. Когда Яков вернулся во двор с кружкой горячего чая, он увидел, что Анна обтирала полотенцем приобнявшего ее одной рукой Павла, Павлушу, как в волнении она назвала его, не только его лицо, но и шею, и грудь, насколько это позволяла расстегнутая на пару пуговиц рубашка. Его жена в такой… интимной сцене с мужчиной. Казалось бы, эта картина должна была спровоцировать очередной всплеск ревности. Но этого не произошло. В заботе Анны не было ничего от женщины, обихаживавшей любовника, она походила на сестру милосердия, ухаживавшую за немощным. Да и Павел совсем не выглядел ловеласом, скорее, несчастным, чуть не отдавшим концы… А он сам стоял и смотрел на них, в то время как тоже мог сделать что-то полезное… Анна в последний раз провела полотенцем по лицу Павла и осторожно встала с лавки, а Яков протянул ему темно-синюю со звездами кружку, которую тот сам купил для Анны в дорогу. Павел сумел обхватить ее обеими руками, как когда-то в раннем детстве, когда няня давала ему подобную тяжелую кружку, которую было трудно держать. Горячий фаянс грел его ладони, чай согревал изнутри, возвращая чувствительность всему телу, а влага, все еще испарявшаяся с его кожи под дуновением ветерка, бодрила. Это странное сочетание тепла и прохлады начало придавать ему силы. Он медленно встал. — Павел, тебе нужно прилечь, — сказала Анна, забрав со скамьи галстук, который кинула на нее ранее, когда расстегивала рубашку. В тот момент было не до стыда и не до приличий. Лишь бы как-то облегчить страдания близкого и дорогого человека. — В кровать! Немедленно! — распорядился Яков тоном, не терпящим возражений. — Так у вас же только одна кровать, супружеская. Мне в ней совсем не место, — пошутил Ливен. Если к нему вернулось чувство юмора, значит, он уже не так плох. — Яков, помоги мне подняться на крыльцо, с перилами я бы это сделал и сам, но боюсь, что меня может повести в сторону. А до дивана в гостиной я доберусь. — Доберется он, ползком разве что, — пробурчал Штольман и подумал, что в таком же маловменяемом, но не от воздействия духа, а от безмерных возлияний состоянии на дуэли мог появиться полковник Симаков, если бы подполковник Вознесенский не убедил его не вызывать на поединок начальника Затонского гарнизона. — Не ползком. По стеночке, если придется. Взбираясь на крыльцо, Павел опирался на плечо Якова, а до дивана дошел самостоятельно. За ним в гостиную вошел Яков, и после него Анна. — Аня, может, послать за доктором Милцем? — И что вы ему скажете? Что до такой кондиции меня довел дух Александра Второго? Аня, это ведь был он? Он… проник в меня? — Он… — тяжело вздохнула Анна. — Павел, наверное, все же лучше, чтобы доктор осмотрел тебя. Про духа говорить ему вовсе не обязательно. Тебе могло сделаться плохо… по любой причине. — Тогда бы он предположил, что проблема — в моем здоровье. А я на свое здоровье, слава Богу, не жалуюсь… Дайте мне лучше еще чашку горячего чая. Думаю, после нее я приду в себя окончательно. — Положить тебе в чай меду? — предложила Анна. — Говорят, он подкрепляет силы. — Говорят, от него пот льет как с лошади… Хотя, пожалуй, может, с ним из меня выйдут остатки духа. Вы уж простите, пиджак с жилетом мне придется снять. — Чувствуй себя как дома, — махнул рукой Яков и подумал, что сказал так не из вежливости, их с Анной дом стал в какой-то мере и домом Павла. И это было для него теперь… вроде как само собой разумеющимся. Когда Анна принесла Павлу чай с медом, который им с Яковом достался от Юрия Дубровина, Павел сидел на диване в застегнутой рубашке, а его пиджак и жилет висели на спинке стула. Ливен пил чай и периодически вытирал полотенцем лицо, по которому стекали капли пота. Закончив с напитом, он вздохнул: — Ну все, кажется, Его Величество из меня весь вышел. По крайней мере ничего… необычного я больше не чувствую. Только слабость. — Павел, дух только прошел через тебя, а затем встал за твоей спиной. Но он использовал тебя как проводника. Каким-то образом он говорил через тебя. — Что значит, говорил через меня? — Ты произносил то, что дух Императора хотел сказать. — Я?!! — в голосе Ливена было неподдельное удивление. — Ты не чувствовал этого? — Нет. Голос Александра Второго звучал у меня в голове. И мне было очень дурно. — Так по тебе это было видно, ты был серого, землистого, даже, скорее, зеленоватого цвета… — поделился Штольман своим наблюдением. — В гроб кладут краше, да? — Ну этого смотря от чего умереть… Но ты, слава Богу, жив. И выглядишь уже вполне сносно… Затопить тебе баню? — Яков, ты что! Вдруг ему в бане станет еще хуже — после такого-то жуткого воздействия на организм. — Я обойдусь ванной, если вы не против. — Ради Бога. Я принесу тебе горячей воды, — предложил Яков Платонович. Анна достала из комода вышитое по краям полотенце. — Красивое, — оценил Павел Александрович. — Из моего приданого. Мама столько заставила взять в этот дом… Дать тебе рубашку Якова? Под пиджаком не будет заметно, что рукава чуть коротки. — Спасибо, у меня есть своя. Анна прошептала на ухо мужу: — Яков, скажи Павлу, что он может раздеться в кухне. В ванной повернуться негде, да и вещи положить тоже. Только пара крючков на стене. Пока он в ванной, я почищу его костюм. Только предупреди меня, когда он будет выходить, чтобы не получилось… неловко. Штольман кивнул и взял вещи Павла: — Пойдем. Ливен последовал за ним. — Располагайся здесь, — Яков повесил одежду на стул, стоявший у небольшего кухонного стола, за которым Павел стоял ранее, нарезая картофель. — Тебе еще что-то нужно? — Одежную щетку. Мне необходимо привести в порядок костюм, он в пыли и паутине. Я был бы благодарен, если бы ты дал мне ее сейчас. — Анна все сделает. — Она не прислуга, чтобы чистить мне одежду. — Ну что ж поделать, если сейчас нет Марфы. До нее мои костюмы чистила Анна… Даже если бы я и хотел дать тебе щетку, я не знаю, где она… — От тебя есть хоть какой-то прок в хозяйственных делах? — покачал головой Ливен. — Есть, но точно не относительно щетки… или утюга… Нужно будет спросить Анну… Но она все равно настоит на том, чтобы самой почистить твой костюм… Не беспокойся, она хоть и любопытна, но не будет шарить по карманам или копаться в твоем белье. — Ну исподнее меня не заботит. Сейчас в нем нет ничего… примечательного. — Вроде содержимого потайных карманов? — Да. Порой в поездках приходится держать некоторые предметы, как говорится, ближе к телу… Сейчас меня заботит другое. Ливен принес из маленькой прихожей саквояж и, вытащив из него нательное, переложил из пиджака револьвер: — От греха подальше. За оружием последовал бумажник. — Не доверяешь-таки Анне, опасаешься, что она сунет свой нос, куда не надо, — на этот раз головой покачал Яков Платонович. — Дурачок, это для того, чтобы ей было легче держать пиджак. Штольман был рад обнаружить, что в чайнике, который был большого объема, осталось достаточно горячей воды. Он перелил ее в ведро и отнес его в крохотную ванную комнату. Затем, добавив в него холодной, поставил на старую тумбу, где хранились некоторые банно-прачечные принадлежности. Тумба стояла в притык к большому корыту, заменявшую хозяевам ванну. Конечно, у Его Сиятельства дома были не такие примитивные удобства, но и они были лучше, чем у большиства жителей провинциальных городков. Им с Анной повезло — дом стоял на одной линии с больницей, что дало возможность владельцам провести водопровод. — Все готово. Тебе помочь? — участливо спросил он. А ведь не так давно, придя к Павлу в номер гостиницы, он иронизировал, как это князь принимает ванну без слуг. Сейчас было не до подначивания Ливена, у него могла быть такая слабость, что и поднять ковш воды для него было бы непросто, вон как он сжимал кружку с чаем, видимо, боясь не удержать ее. Его помощь могла быть кстати, как Анне, которая по приезду из усадьбы Павла натрудила ноги в туфлях с худым каблуком. Да, в бывшей кладовке было тесно, и все же он смог втиснуться в нее. — Нет, я справлюсь сам. — Ну как знаешь. Если что, зови. — Караулить меня тоже не нужно. — Как прикажете, Ваше Сиятельство, — шутя, чуть поклонился Яков Платонович. Пока Павел был в ванной, Анна почистила его костюм и вернулась в гостиную к мужу: — Яков, сколько еще тайн, секретов как тот, о котором сегодня шла речь, знает подполковник Ливен? — Полагаю, что немало. И абсолютно уверен, что все их унесет с собой в могилу. — Ту, в которую некоторые хотели бы отправить его пораньше, потому что он знает слишком много, в том числе и того, что может угрожать им? — Да. Аня, такова его служба. В сравнении с ней моя… и рядом не стояла… хоть тоже порой бывает опасной… — Я за него так беспокоюсь, как и за тебя… — Конечно, беспокоишься. С твоим добрым сердцем ты не можешь иначе. Было бы странно, если бы тебе это было все равно, — Штольман прижал к себе Анну, севшую на диван рядом с ним. Ливен вернулся в гостиную, как говорят, совсем другим человеком. У него не было заметно ни болезненности, ни слабости и усталости. Он выглядел свежим и бодрым: — Все же не зря говорят, что вода — источник жизни. Мне пришлось воспользоваться вашим мылом. — Это твое мыло. Оно было в сундучке вместе с другими подарками. — Ну вот, значит, не зря я его туда положил. И вам, и мне польза. — Павел, тебе на самом деле стало намного лучше или ты пытаешься таким казаться? — Анна пронзила его взглядом своих больших голубых глаз. — Аня, о чем ты? — О том, что ты отошел от воздействия духа подозрительно быстро… будто этого и не было меньше часа назад. — Я — сильный, тренированный мужчина. Что в этом такого? — Я склоняюсь к тому, что ты — сильный, тренированный… притворщик! Я хочу знать, как ты чувствуешь себя на самом деле, а не каким тут нам с Яковом себя изображаешь! — Я в порядке. — Павел, у меня дар — общаться с духами, пусть сейчас и очень слабый. А тебя дух Императора просто использовал, думаю, потому что говорить самому было… ниже его достоинства… Он вытянул из тебя все силы. Мне кажется, ты был на грани… Мне никогда не было так дурно, как тебе. Да, было плохо, но не так… — Не так? Вот уж, прости, в это я не поверю! Я видел тебя, когда тебе приснился ужасный сон. Ты была немногим лучше меня. Анна, я тебе запрещаю заниматься духовидением! Слышишь, запрещаю! — глаза Ливена стали более темными от внезапного проявления сильных эмоций. — Как ты это себе представляешь? — усмехнувшись, спросил Яков. — Она может пообещать, а потом сказать, что скрестила пальцы, и ее обещание не имело силы. — Ты не можешь мне этого запретить, — спокойно ответила Анна. Ей не хотелось ссориться с Павлом, когда он был в таком состоянии. — Раз, как ты говоришь, ты чувствуешь себя удовлетворительно, не лучше ли обсудить то, что поведал Император? А что тут обсуждать? Как сказал его дух, Александр Второй на Калиновской женат не был. То есть не был двоеженцем, и его дети от Императрицы, в том числе и нынешний Император Александр Третий, были законными, что не вносило возможной сумятицы в линию престолонаследия и не осложняло политической обстановки — это были несомненно хорошие новости. Что касалось представления с венчанием, разыгранным для его возлюбленной, то для Ливена не стало откровением, что для Александра Николаевича понятия о порядочности и совести были весьма относительными. Так что у Государя нет причин волноваться за свое место на троне. А узнать в очередной раз что-то нелицеприятное о родителе, так одним примером больше, одним меньше, разницы уже нет. Ну расстроится Александр Александрович, неприятность, конечно, но, слава Богу, не беда и уж тем более не трагедия… — Павел, ну что ты молчишь? — А о чем говорить? Если верить духу Императора, настоящего венчания не было, а это главное. — Как это все знакомо! Человек нанятый для фальшивого венчания! — воскликнула Анна. — Анна, ты о чем? — спросил Павел Александрович. — Понимаешь, подобное уже было. Мы с Яковом расследовали, — Анна посмотрела на мужа и поправила себя, — точнее, Штольман расследовал дело об убийстве офицера… Там одна барышня наняла актера, чтобы тот сыграл роль жениха… А Цесаревич нанял человека, чтобы тот сыграл роль священника… — И зачем ей это было нужно? — Отомстить. За своего брата, убитого на дуэли. — У Цесаревича была другая причина, менее… достойная… — как ни старался Павел Александрович, он не смог найти подходящего определения для описания действий подобного характера. — Да, у каждого из них своя причина… — Несомненно. Перед тем как закрыть гештальт, Ливен был обязан прояснить один чрезвычайно важный момент: — Анна, ты понимаешь, что о том, что было предметом сегодняшнего спиритического сеанса, не следует говорить никому, ни-ко-му? Иначе я, подполковник, заместитель начальника охраны Государя пойду под трибунал, следователь Штольман в случшем случае окончит свои дни в Петропавловской крепости, а ты на каторге или в каком-нибудь заведении для душевнобольных? Тебя провозгласят безумной, а нас с Яковом, потакающими твоим… бредовым, бесовским идеям и возводящими поклеп на Императорскую фамилию, — сказал он таким серьезным тоном, какой Анне вряд ли доводилось от него слышать. — Конечно, понимаю. Павел, не беспокойся, я буду молчать… Я схожу на фруктами и ягодами, что-то мне захотелось после всего этого чего-нибудь… приятного на вкус. Анна вышла из комнаты в кухню, и Павел Александрович раскрыл карты: — Яков, я приехал в Затонск не только потребованию Государя узнать о прошлом его отца. У меня есть еще одно дело, к тебе. — У меня тоже. Мне нужно кое-что узнать у тебя. Ливен был уверен, что речь шла об одном и том же — о Михаиле Измайлове. — Ну что ж, спрашивай. Теперь твоя очередь. — Как выглядел Измайлов? — Ты хочешь пойти окольным путем — сначала предъявить мне его снимок в участке или же прямым — сразу тело в мертвецкой доктора Милца? Штольман оторопел: — Как ты узнал? Я сам вот только понял, кого убили… — Назовем это стечением обстоятельств… Не думаю, что эту тему стоит обсуждать дома… Думаю, все же лучше пойти к тебе в управление. Поговорим по дороге. — И как ты собираешься сказать об этом Анне? — Так, как есть на самом деле. Что у меня в Затонске есть еще дела. Анна принесла две вазы, одну с грушами, другую с вишней и крыжовником и поставила их рядом с пустой цветочной вазой, к которой все еще был прислонен снимок Александра Второго. Ливен подошел к столу, но не стал угощаться, а забрал с него портрет Императора и ложку, принадлежавшую Романовым. Он положил снимок обратно в записную книжку, а ложку в карман пиджака. — Аня, к сожалению, сейчас я должен идти. Мне нужно заняться еще одним делом. Я хотел бы, чтобы Яков сопроводил меня. Тебя я взять с нами не могу. Но я обязательно зайду попрощаться с тобой перед отъездом. Он видел, что Анна была расстроена, но не мог остаться — служба требовала его нахождения в другом месте. Пока Яков ходил в кладовую за шляпой, которую он ему подарил, Павел поцеловал ладонь Анны: — Анюшка, это необходимо. Я не уеду, не простившись с тобой, девочка моя. Павел и Анна вышли в прихожую, а Штольман на минуту заглянул в гостиную и забрал из лежавшего в комоде молитвенника Ливенов подметное письмо, поскольку опасался, что его случайно могла обнаружить Анна, а также вырезки из газет, раз уж он шел в участок, он мог приобщить к делу новые улики.