Солнышко

— Аккуратнее, — вскрикивает Цзинъи, в последний момент придерживая сильно накренившуюся стопку бумаг. — Хорошо, что я был рядом и смог тебе помочь. Сычжуй вздохнул, перехватывая и прижимая верхние листы подбородком, и постарался послать на Цзинъи один из особо осуждающих взглядов учителя Лань Циженя. — Хорошо было бы, если ты забрал хотя бы половину. Цзинъи хмыкнул, оглянулся, проверяя, что их никто не слышит и позволил себе не достойное адепта Клана Лань злорадство: — А я тебе говорил, не лезь не в свое дело, но нет, добрый мальчик Сычжуй, всегда всё знает лучше. — Мне не сложно. — А раз не сложно, зачем мне тебе помогать? Дверь библиотеки оказалась закрыта, хотя обычно в летние дни её старались держать открытой. И несколько долгих мгновений Сычжуй всерьез раздумывал над тем, не открыть ли её ногой, но под насмешливым взглядом Цзинъи решил не рисковать лишний раз. — Открой, пожалуйста. Победно улыбаясь, Цзинъи широким приглашающим жестом открыл дверь, помог сгрузить бумаги на низкий столик, за которым обычно работал Учитель Вэй, а после торжествующе припечатал её листами с их совместным отчетом о совместной охоте. Эти записи, как и многие другие в этой стопке, были адресованы Хангуан-Цзюню, но Сычжуй и Цзинъи не впервые приносили работы учеников и знали, что разделять стопку нет смысла. Учитель Вэй, меньше нагруженный бумажной работой, всё равно помогал супругу, после чего свитки, заметки и талисманы были перемешаны самым диким образом, так что лучше подождать и лишь потом браться за уборку. — В следующий раз, пусть сами таскают, — возмущенно закончил Цзинъи, — то, что ты, Сычжуй, их сын, ещё не значит, что через тебя можно заполучить их расположение. Сычжуй в ответ лишь невесело улыбнулся. Они дружили уже многие годы. Когда маленький А-Юань только попал в Облачные Глубины, он мало что помнил и всё время проводил у целителей — был настолько слабый, что с трудом вставал с постели. Он подходил к окну выходящему в пустынный заснеженный сад и ждал. Тогда он не знал точно чего ждёт. Лекари говорили, что его отец сейчас болен и не может прийти, и А-Юань лишь кивал головой — никакого отца он не помнил, знал, что у всех детей есть папы и мамы, бабушки, тёти и дяди и множество других родственников, но не мог вспомнить ни откуда знает это, ни как выглядят его собственные родители. Еще А-Юань точно знал, что нельзя мешать тем, кто работает, особенно лекарям и заклинателям, поэтому он терпеливо смотрел за работой взрослых, не капризничал и не просил игрушек или внимания. За это его называли славным ребенком и говорили, что отец будет им гордиться. Поэтому, когда в один из бесконечно унылых дней к комнату, в которой он жил один, подселили мальчика со сломанной ногой, А-Юань был рад, хотя и знал, что радоваться чужому горю неправильно. — Сильно болит? — спросил А-Юань, видя, как мальчик упрямо ёрзает по кровати, морщась при каждом движении. Мальчик покраснел и, смотря куда-то мимо А-Юаня, принялся горячо заверять, что нога совсем не болит. — И вообще, это мелочи, — закончил Цзинъи, для того, чтобы тут же удивленно оглядеть А-Юаня, — А ты вообще кто, я тебя раньше никогда не видел. За следующие две недели, пока Цзинъи оставался в домике лекаря, А-Юань успел узнать, что в Ордене, к которому они принадлежат, ужасно много правил и сладкое дают только по праздникам, а еще, что многие дети не хотят играть с Цзинъи, потому что его часто наказывают, но даже отца А-Юаня, которого все считают очень хорошим, теперь наказали, а значит, они не правы и наказания не делают тебя плохим. А-Юань смеялся над историями нового друга и жалел, что не может ничего рассказать в ответ. По вечерам к Цзинъи приходили родители, они терпеливо слушали все, что хотел рассказать им сын, и рассматривали множество рисунков, в которых с трудом угадывались цветы и силуэты животных; потом мама Цзинъи крепко обнимала его, а после виновато улыбаясь гладила по голове А-Юаня. Засыпая, А-Юань думал о своих родителях и о том, что, наверное, он им совсем не нужен. Крутился под одеялом, чувствуя как глаза предательски наполняются слезами и думал о том, что будет стараться и тогда родители будут гордиться им, и так же обнимать перед сном и желать спокойной ночи. После, когда он достаточно поправился, чтобы самостоятельно ходить, его забрал к себе брат отца. У дяди Сиченя было очень много работы, он редко бывал дома и А-Юань опять часто оставался один, но теперь Цзинъи, на правах лучшего друга, вытаскивал его в шумные компании детей и вместе они учили А-Юаня играм, которые он не помнил. А еще дядя отвел его к отцу — тот жил в небольшом домике, куда вела неприметная дорожка. Эта первая их встреча на многие годы казалась А-Юаню самым грустным и безнадежным событием в его жизни. Отец лежал без движения и был чудовищно бледен, но когда А-Юань задел непривычно высокий порог, разбивая стоящую в домике тишину, одним плавным движением сел, устремляя на мальчика взгляд пустых, как у статуи, глаз. А-Юаню стало страшно, дядя уже рассказал, что его мама умерла, а отец очень грустит без нее. Поэтому он остался, когда дядя Сичень предложил подождать на улице, пока он сменит отцу повязки, ведь если отцу было грустно от того, что мама ушла, то А-Юань точно не должен был сбегать. Он сидел в углу, стараясь казаться как можно более незаметным, смотрел на рваные красные раны и чувствовал, что забыл слишком многое. Это было неправильно и очень грустно. Дядя Сичень, меняя повязки, рассказывал о том, что многие хвалят А-Юаня и готовы смириться с его присутствием в Облачных Глубинах. Отец, казалось, ничего не слышал, но взгляд его пугающих глаз был устремлен прямо на мальчика. Когда пришло время уходить, А-Юаню было так грустно, что казалось любая мелочь заставила бы его проплакать несколько часов, он хотел поскорее уйти из гнетущего молчания домика, но в то же время он боялся уходить. Разрываемый этими чувствами, ему на секунду показалось, что он вспомнил, как чьи-то сильные руки обнимали его, вспомнил, как чувствовал себя нужным и защищенным. Не думая о том, что будет дальше, он кинулся на шею к отцу. Тогда маленький А-Юань был рад, что отец, пусть неуверенно, обнял его в ответ. С того дня он стал приходить в домик и без дяди, его никто не пытался остановить. Отец часто играл на гуцине, будто теряя связь с миром. Он играл до тех пор, пока кожа на его пальцах не лопалась и струны не пропитывались кровью. Вскоре А-Юань точно знал, когда отца нужно отвлечь. Они мало разговаривали, но А-Юань был рад и этому. Теперь он, как и другие дети, спешил вечерами домой и знал, что, если ночью ему приснится кошмар, ему будет к кому бежать, ища утешения. И лишь спустя годы Лань Сычжуй научился понимать его, научился читать эмоции на казалось бесстрастном лице. Но слишком поздно понял, что другие адепты, видя особенное отношение Нефритов Клана Лань к Сычжую, незаметно переложили на него все неприятные доклады и сообщения, с непоколебимой уверенностью повторяя, «что Хангуан-Цзюнь не станет слишком сильно злиться на собственного сына». И раз за разом Сычжуй не знал, что на это ответить. Принимая эти странные неписанные правила, он получал возможность всегда находиться в сердце событий и узнавать все новости первым. Его не тревожили эти обязанности и только Цзинъи продолжал ругать всех, кто использовал Сычжуя. — Они просто боятся сделать что-то не то перед Хангуан-Цзюньем и Учителем Вэем, — миролюбиво откликнулся Сычжуй. — Зато не боятся делать глупости просто так, — фыркнул приятель, не желая проигрывать в споре. И Сычжуй лишь согласно качнул головой, напротив, не желая спорить. Они оба знали, что ученики побаивались его родителей из-за их репутации. На самом деле, даже взрослые и состоявшиеся заклинатели их опасались, а слухов было настолько много, что даже по Облачным Глубинам пролетали их уродливые тени. — Между прочим, они у тебя милые, — хмыкнул Цзинъи. — Милые? — удивленно переспросил Сычжуй, вздрогнув от увесистого удара, пришедшегося куда-то ровно в центр спины. — Нет, они, конечно, великие и невероятно грозные воины, но ты только посмотри, — Цзинъи жестом указал куда-то в глубь сплетения чистых белых дорожек. Сычжуй развернулся и взглянул туда, куда ухмыляясь уже смотрел Цзинъи. Там, скрытые в тени изящной ивы с тонкими серебристыми ветвями, непристойно близко друг к другу стояли две фигуры. И если отца с такого расстояния он мог не узнать сразу, то вызывающе черные одежды Вэй Ина сразу бросались в глаза. Пусть теперь на них были вышиты темно синие, будто грозовые, облака, никто и никогда не смог бы спутать его с прочими адептами ордена. Вэй Ин что-то вдохновленно рассказывал, то и дело излишне широкими театральными движениями размахивая руками. И пусть лиц было не разобрать, Сычжуй был уверен, что лица родителей отражают такое разное, но безграничное счастье. И эта сцена казалась такой светлой и привычной, что он не мог не согласиться: — Милые, но я бы не стал расстраивать их этой новостью. Цзинъи фыркнул: — А мне и не придется, вон, смотри, старый Учитель Лань идет. Они тихо засмеялись. О нескончаемой молчаливой войне за чистоту столпов нравственности в Гусу, идущей между учителем Вэйем и Учителем Ланем, знали все. И, видя, как Учитель Лань стремительно приближается к своему противнику, а Учитель Вэй одним большим прыжком оказывается за спиной у Лань Ванцзи, легко было понять, что вновь произошло что-то совершенно безрассудное. — Сычжуй, Учитель Вэй ведь известен, как порочный и жестокий человек, — задумчиво протянул Цзинъи, следя за Учителем Вэйем, который шаг за шагом отдалялся от разгневанного Лань Циженя. Сычжуй нахмурился, не понимая к чему клонит друг. — Ну знаешь, тёмный заклинатель, окруженный свитой из призрачных красавиц, — он неопределенно махнул рукой, — отступник, способный под настроение залить целый город кровью и все такое. Он действительно настолько страшен? Смотря на него сейчас, я бы так не сказал… В это время Учитель Лань, пришедший в ярость от того, что его слова не достигают противника, всё же нарушил правило и повысил голос, а Учитель Вэй, последнее время старающийся не спорить с родственником мужа, развернулся и со всех ног, помчался прочь от замершего в возмущении Лань Циженя. Когда-то Сычжуй уже видел, как Вэй Ин так же спасался от гнева Вэнь Цин. В тот полузабытый удивительно солнечный день А-Юань, с ног до головы испачканный в земле и грязи, мало что понимал — он смеялся, когда сильные руки подхватили его и вместе они побежали так быстро, и ребенку казалось что он вот-вот взлетит. Полет прекратился в тёмной, переполненной пестрыми бумажками пещере, куда А-Юаню строго настрого запрещали заходить, чтобы не мешать работе молодого господина. Бабушка говорила, что этот человек спас их, забрав из того страшного места, где они жили раньше, поэтому они должны поблагодарить его хоть так. — Ну что, солнышко, посидишь со мной, пока тетя А-Цин не успокоится? — заговорщицки предложил мужчина, видя как заинтересованно ребенок разглядывает беспорядок вокруг. — Не, эти не трогай, — будто только вспомнив о ребенке, Вэй Ин выдернул из его рук причудливо вырезанную деревянную заготовку, — Солнышко, это очень опасная штука. На вот лучше порисуй. А-Юань впервые сам держал кисть, и тёмные линии, расползающиеся по желтой шероховатой бумаге, так восхитили его, что новый спор тёти Цин и Вэй Ина заметил лишь после того, как тётя забрала у него недораскрашенный лист. — Талисман, Вэй Усянь, ты хоть понимаешь, что даешь ребенку? Это ведь опять твои эксперименты? А что если бы А-Юань пострадал? — Все было хорошо, — рассеянно отозвался мужчина, задумчиво крутя в руках расчерченную множеством символов, заготовку, — эти образы всё равно не работают, даже если очень постараться, ничего не произойдет. Они спорили еще долго, и А-Юань тоскливо следил за переходящими из рук в руки разноцветными бумажками. В тот день тётя забрала его, но теперь в пещере появилась большая корзина, наполненная испорченными талисманами и неудавшимися заготовками, которые А-Юань мог брать в любое время. Вэй Ин даже попытался вырезать ему из дерева фигурку лошадки, но у получившегося зверя был такой кровожадный оскал, что назвать его лошадью не мог и сам мужчина. Образ исхудавшего с тёмными пятнами под глазами Вэй Ина, запечатлённый в памяти Сычжуя совсем не казался зловещим. Если б Сычжую пришлось описывать Вэй Ина в те времена, он бы назвал его усталым, а не зловредным и кровожадным. — Я тоже не могу припомнить его таким, — серьезно ответил Сычжуй. — Просто взгляни. Даже трехлетние ведут себя серьезнее. — Спешу напомнить, что сплетничать в Облачных Глубинах запрещено, — раздался совсем рядом жизнерадостный голос Учителя Вэя, и оба юноши потупились, признавая собственную вину в столь наглом нарушении правил. Серьезно покивал головой, будто и не сомневался в том, что ученики творят что-то без сомнения предосудительное, а после довольно улыбнулся, и в глазах его Сычжуй прочел не прикрытое торжество. — А я всегда говорил, что Старик не прав и правила здесь нарушаю не только я. Кого хоть обсуждали? Учитель Вэй казался необычайно довольным жизнью и юноши не нашли, что сказать в свое оправдание, но все ж малодушно порадовались что Хангуан-Цзюнь не пришел вместе со своим мужем. Потому что, если Учителя Вэя и радовали проказы собственных подопечных, и сам он всегда был рад помочь всему, что способно пошатнуть благообразную тишину Облачных Глубин, то Хангуан-Цзюнь, видя столь грубое нарушение, неизменно назначал, предписанное правилами наказание. Хотя Сычжуй и знал, что иногда отец старательно не обращает внимание на мелочи, особенно если дело касалось семьи или тех мелочей, которые можно было назвать безобидными. — Ну что, зайчатки, вы уже готовы поучаствовать в жутко серьезном исследовании самого бесстыдного и мерзкого человека из всех что, когда либо ходили по этой благословенной земле? Цзинъи хмыкнул. И все они понимающе переглянулись, безошибочно определяя, какими именно словами ругался Учитель Лань, а так же предрекая согласие юношей на любую авантюру. — Конечно, Учитель Вэй, мы с радостью поможем вам, — ответили они в один голос, еле заметно склонив головы. Вэй Ин притворно вздохнул и смахнул не существующую слезу: — Ах, Солнышко, Лань Чжань слишком хорошо тебя воспитал. Ты теперь совсем не любишь своего Сянь-гэ, — он вновь притворно вздохнул и жестом позвал следовать за собой. Но стоило Вэй Ину отвернуться, как Цзинъи состроил умиленное лицо и одними губами повторил: «Солнышко». Сычжуй в ответ недовольно нахмурился, напоминая другу, что они слишком давно знакомы и он тоже знает, как мать в детстве звала свое Сокровище кушать, и как ругала его за разбитые коленки. Цзинъи понятливо кивнул, но всё равно неловкость, которую испытывал Сычжуй никуда не делась. Ему всегда было не по себе, когда Вэй Ин так явно подчеркивал ту связь, что была между ними, ведь даже с отцом они всегда держались вежливо. И Вэй Ин, кажется воспринимал это как вызов. Они шли в сторону главного дома, где, как знал Сычжуй, находится хранилище артефактов ордена, не представляющих, однако, большой ценности. Там на столе, заключенном в несколько сдерживающих полей, лежал изящно вырезанный диск, на тёмной, как безлунная ночь, поверхности которого переплетены были множество цветов. Вэй Ин, несмотря на поля заклятий, поднял диск и внимательно осмотрел его. — Все так же, — задумчиво протянул он, а в глазах его сверкнул знакомый любопытный огонек, — все так же ни капли энергии, будто камень с дороги. Он еще немного в задумчивости покрутил в руках диск, после чего вернул его на место, вновь обращая внимание на внимательно следящих за ним учеников: — Как видите, этот диск совсем не излучает духовной энергии. Однако, — задумчиво протянул он, — судя по тому месту, где мы его нашли и по той защите, которая защищала его от мира, этот артефакт должен быть действительно драгоценным. — А откуда это? — заинтересованно спросил Цзинъи, не подходя все же слишком близко. Сычжуй тоже хотел подойти поближе, но помня наставления Учителя Ланя, остался на месте. Вэй Ин же задумчиво постукивал пальцами по Чэньцин и в этот миг удивительно походил на прошлого себя — такое задумчиво отрешенное лицо и запомнил маленький А-Юань. — Сянь-гэ, — тихо позвал Сычжуй, внутри сгорая от смущения — так все же, где вы это нашли? — Да-да, — откликнулся Вэй Ин, отрывая взгляд от черного диска. — Эту милейшую вещицу мы нашли в одном совсем не милом склепе. Некоего тёмного заклинателя с такой дурной славой, что местные предпочли не говорить мне его имя. Зато поведали, что негодяй, несомненно, был учеником самого Старейшины Илин, — он хмыкнул, видя вытянувшие лица мальчишек, — но самое забавное, что этот негодяй скончался лет за триста до моего рождения. Сычжуй и Цзинъи, следуя указаниям Вэй Ина, сели за стол и, получив утвердительный кивок, взяли диск в руки, изучая замысловатое переплетение узоров. — И если тело было подвержено линчи и захоронено со всеми предосторожностями, чтобы душа не смогла возродиться, то этот диск был запечатан, но не тронут. Что странно. Заметьте, его не забрали и не уничтожили, а запечатали вместе с мстительным духом, значит вещицу ценили, но побоялись забрать с собой. Занятно, не правда ли? — серьезно спросил Вэй Ин. Цзинъи изумленно кивнул, а Сычжуй в последний раз покрутил опасную вещь в руках, аккуратно, почти бесшумно, вернул его на место. — И вот нам предстоит поистине уникальная работа, — воодушевленно начал Вэй Ин, — найти в архивах описание этой прелестной вещицы, понять, на что она способна, и, если это действительно опасный артефакт, уничтожить его. — Но ведь его могли создать когда угодно, хоть тысячу лет назад, — вскинулся Цзинъи, который, хоть и пытался это скрыть, но всем сердцем ненавидел работать в архиве. — Неверно, — весело отозвался Учитель, — еще варианты? — Возможно, тот заклинатель сам создал его, — предположил Сычжуй, — тогда нужно посмотреть записи не больше чем за пару сотен лет до его смерти. — Тоже нет, — довольно ответил Вэй Ин, — присмотритесь. Диск вырезали из древесины и наложенные печати помогли ему сохраниться в том же состоянии. Он совсем новый, будто вырезали его не большее года назад. Вряд ли, его запечатывали сразу после создания, поэтому стоит поискать лет за десять до и после упокоения того заклинателя, а поскольку могиле немногим больше трех сотен лет, посмотрим период в пятьдесят лет в каждую сторону. И, лишь если потерпим неудачу, расширим область исследования. Цзинъи тоскливо вздохнул, и Сычжуй, представив количество свитков, которые придется изучить, мог лишь вторить другу. А Учитель Вэй, уходя, печально проводил взглядом оставленную неизученной игрушку, но все равно бодрым шагом направился в сторону библиотеки, всем своим видом показывая готовность страдать ради общего дела. Первый день поисков ничего не дал. К концу третьего область поисков пришлось расширить еще на тридцать лет. На четвертый они сидели за свитками, потому что уже не надеялись добиться успеха, но изредка окликая друг друга, пытаясь понять, подходило ли очередное описание под имеющийся у них артефакт. Когда до отбоя осталось не больше часа, а на столе у Сычжуя остались всего несколько свитков, в библиотеку пришел отец. Он молча стоял рядом с Вэй Ином, терпеливо ожидая, когда супруг дочитает последний отрывок. Прошло еще несколько минут пред тем, как Вэй Ин потянулся, одним плавным движением вставая из-за стола. — Лань Чжань, — мурлычаще протянул он, делая шаг на встречу мужу, — ах, Лань Чжань, я так устал от этих бумаг. И так скучал по тебе. Он улыбнулся, обхватывая руками шею Хангуан-Цзюня, и Сычжуй с Цзинъи, оторвавшись от свитков, мгновенно вернулись к своему занятию, чувствуя, как кровь приливает к лицу и ушам. — Скоро отбой, — заметил отец, не отступая, впрочем, от мужа, и Сычжуй понял, что сказано это было именно для него. — И правда, детишкам пора спать. Оставьте, — милостиво кивнул Вэй Ин, — завтра закончим. Цзинъи всё еще не отрывающий взгляда от свитка, отозвался преувеличенно бодро: — Учитель Вэй, мы, наверное, еще посидим, совсем ведь немного осталось. Сычжуй в недоумении моргнул, но почти не задумываясь над причинами согласился: — Действительно, осталось совсем немного, мы сами справимся. Вэй Ин, помянув дурным словом все правила и старейшин разом, и Учителя Ланя в особенности, пожелал им доброй ночи и посоветовал не тратить жизнь на просиживание за пыльными свитками. Как будто не он их здесь и посадил. — И зачем, — устало уточнил Сычжуй, когда родители отошли достаточно далеко. — Да так, хотелось просто поговорить, а в комнатах стены тонкие, только спать и остается. Сычжуй кивнул, стены разделяющие жилые комнаты молодых адептов и правда были настолько тонкими, что после отбоя только и оставалось ложиться спать или медитировать, слыша как за стеной готовятся ко сну соседи. И даже выдающиеся успехи в заклинательстве не могли стать основанием для адепта, не достигшего двадцати лет, избавить от радости совместного проживания. Спасением становилось лишь обретение спутника на тропе совершенствования, и именно из-за этой традиции адепты Облачных Глубин с каждым годом всё чаще в шутку предлагали друг другу обменяться лентами. Сычжую и Цзинъи оставалось всего пару месяцев прожить в общих комнатах, и эта близость долгожданной свободы от чужого внимания, делала каждый вечер в ученических комнатах все более тяжким и раздражающим. Спустя полчаса Сычжуй, не веря собственным глазам, смотрел на строки описывающие диск с изображением переплетающихся трав. Описание артефакта с ничего не говорящим названием «Свет истины» настолько походило на запомнившийся ему предмет, что юноша просто не мог поверить, что их поиски действительно прекратились: — Цзинъи? Это ведь оно? Друг, не вчитываясь, пробежал глазами по строчкам: — Кажется оно. Только вот здесь указано, что он «цветом подобен пеплу», а наш черный, может просто мастер тот же? — Ну его могли и перекрасить, — ответил Сычжуй сверившись со свитком, — вот смотри сказано, что мастер Юши вырезал лишь один диск. — А кто-то мог его повторить, — со вздохом ответил Цзинъи, а перед его мысленным взором вновь предстали сотни и тысячи новых свитков. А после еще раз глянув на свиток оживился, — вот смотри, «и отметил его искусной резьбой, настолько тонкой, что видны были и капли росы на лепестках сливы». Ты не помнишь там хоть одна слива была? — Не помню, я столько читал про резьбу и цветы, не уверен были ли они там вообще. — Я тоже. Может пойдем посмотрим. — Отбой минут через двадцать, — вставая отозвался Сычжуй и, не сговариваясь, они кинулись в сторону хранилища, всеми силами сдерживая себя от недопустимого бега. Диск всё так же лежал среди символов сдерживающих полей, но теперь в темноте надвигающейся ночи он, казалось, наполнился странной едва ощутимой силой. Черная поверхность будто впитывала в себя свет, и что бы разглядеть узор, пришлось отбросить все предосторожности и взять его в руки. При свете магических огоньков диск едва заметно заблестел, и они наконец-то смогли различить причудливый узор — ветка сливы была еле заметна. Но стоило приглядится, как на ней действительно видны были крошечные капельки росы. — Нашли, — неуверенно уточнил Цзинъи. — Нашли, — хотел уже ответить Сычжуй, когда диск выскользнул из их рук и тихим стуком упал на пол. В следующие мгновения оба они заработали не меньше сотни ударов за сквернословие, потому как диск, необычайно тонкий и хрупкий не вынес такого обращения и разлетелся на несколько довольно крупных осколков, пытаясь собрать которые они успели стукнуться лбами. — Зато теперь не придется уничтожать, — невесело пошутил Цзинъи, а после с шипением отдернул руку от осколка. — Что за? Сычжуй удивленно взглянул на друга и увидел, что ладонь его рассекает широкая кровоточащая рана. Как возможно так порезаться куском древесины, пусть и тонким, он не представлял, но все равно попытался аккуратно забрать окровавленный обломок из рук Цзинъи. Всё ещё глядя на стекающие на пол капли крови, Сычжуй почувствовал холод; дерево в его руках будто вбирало в себя тепло. Эта вещь точно была опасна. Он хотел откинуть осколок подальше, но тут руку будто обожгло, и на его ладони появился разрез, точно такой же как то, что пару секунд назад рассёк руку Цзинъи… А после мир будто утонул в свете тысяч огней, и Сычжуй готов был поклясться, что свет исходил от проклятой деревяшки. Из глаз сами собой выступили слезы, и на секунду ему показалось, что из лёгких выбили весь воздух. В ушах звенело. Прошло, наверное не меньше часа, прежде чем Сычжуй смог вновь открыть глаза и увидеть перед собой бескрайнее звёздное небо. От стен павильона остались лишь обгорелые балки, а угадать в горках золы остатки мебели и вовсе не получалось. Рядом лежал Цзинъи, его лицо и одежды припорошены были серой золой, и Сычжуй несколько долгих мгновений боялся проверить жив ли ещё его друг. Но Цзинъи сам заявил о своем самочувствии, закашлявшись от попавшей в нос и горло золы. — Какого гуя, — возмущенно выплюнул он, оглядываясь по сторонам. Сычжуй и сам не знал, не знал так же, как и то, почему проклятый осколок в его руке теперь сиял едва ли не снежной белизной.